Триггер

      Воздух в гостиной был густым от пыли, поднятой с картонных коробок, и сладковатого, приторного запаха засохшей лаванды, которой тетя Агата набивала свои саше. Алиса пригубила красно-черного мерло, и кисловатый вкус ударил в нёбо.       Она сидела на скрипучем паркете, разгребая наследие старой чудачки. Фарфоровые амуры с отбитыми членами, потрепанные томики о хиромантии, набор для спиритических сеансов… И этот проклятый сундук. Дубовый, с почерневшими от времени железными оковами. На его крышке, кривым, выцветшим от старости почерком, было выведено: «Для особых случаев». Сердце Алисы, глупо и тревожно, екнуло.       На самом дне, под слоем желтых, пахнущих затхлостью газет, ее пальцы наткнулись не на бумагу, а на нечто прохладное и невероятно гладкое. Она вытянула находку.       Боди. Шелк. Не просто шелк, а какой-то особенный, плотный, тяжелый, цвета запекшейся крови или спелой, почти черной сливы. При свете старого торшера ткань отливала таинственным лиловым блеском, будто под поверхностью текла тонкая жила нефти. Кружева — не простые, а ажурные, с безумно сложным узором, напоминающим то ли паутину, то ли вены на прозрачной коже. И застежки. Множество мелких, тугих пуговок-кнопок из черненого металла, идущих непрерывной змейкой от самой впадинки внизу живота, через пупок, меж грудей — и до самого горла.       Алиса провела подушечкой большого пальца по шву на бедре. Материал отозвался странной, едва уловимой вибрацией, словно под тканью замерло живое, спящее существо.       Внутренний голос, тот самый, что отвечал за выживание, заорал на нее сиплым шепотом: «Выбрось! Сожги! Это не вещь, это ловушка!» Но вино уже разлилось по жилам теплой, расслабляющей волной. Одиночество годами точило ее изнутри, а эта вещь… Она была красивой. Неприлично, опасно, дьявольски красивой. — Холодно… дурацкое, — пробормотала она себе под нос, но пальцы уже сжимали шелк. — Один раз. Только примерить. Увидеть, как это… на мне.       Ванная комната, облицованная старым кафелем, наполнилась паром от долгого, почти обжигающего душа. Алиса вытерлась большим, грубым полотенцем, оставив кожу розовой, чувствительной, с мурашками от прохлады. Она стояла перед зеркалом, затянутым туманом, и медленно надела боди.       Шелк коснулся кожи — и она ахнула. Холодное, скользящее, вездесущее. Материал прилипал к влажной коже, обтягивал с пугающей, интимной точностью. Он подчеркнул каждую выпуклость: косточки таза, впадину под животом, изгиб талии. Грудь, не слишком большая, но упругая, оказалась закована в ажурные чашечки, которые не просто поддерживали, а обнимали, заставляя соски моментально затвердеть и выпятиться сквозь кружево. Алиса застегивала кнопки. Каждая защелкивалась с тихим, но властным щёлк, будто маленький, точный замок. Когда последняя кнопка у горла закрылась, она почувствовала легкое, приятное давление, как от чьей-то руки, лежащей на ее шее.       Она вытерла ладонью зеркало и замерла. В отражении стояла незнакомка. Силуэт был соблазнительным, смертоносным, как у femme fatale из старого нуара. Шелк ласкал ее при каждом малейшем движении. Легкое покалывание, теплое и щекочущее, пробежало от щиколоток вверх по внутренней стороне бедер, сгустилось в самом теплом, сокровенном месте. — Ох… — ее собственный голос прозвучал низко, сипло, непривычно. — Что за чертовщина… Какое же оно… мягкое…       Ее рука, будто помимо воли, поднялась и легла ладонью на низ живота, на тот самый шелк, который уже стал влажным от ее возбуждения. Пальцы вжались в ткань, почувствовали под ней напряженный бугорок клитора. — Будто… будто не я к себе прикасаюсь… — прошептала она, и ее пальцы начали двигаться, растирать шелк о чувствительную плоть. — А кто-то… кто-то другой… Смотрит и трогает…       Она водила рукой, стискивала бедра, искала привычный, быстрый ритм. Удовольствие накатывало волнами, но пик, тот самый спасительный обрыв, куда она так стремилась, отступал, дразня и мучая. Злость и отчаяние смешались с желанием. Она зажмурилась, ускорила движения, ее дыхание стало прерывистым, свистящим. — Давай же… давай, черт… вот… вот так…       Сдавленный, короткий стон вырвался из ее горла. Не полноценный оргазм, а лишь его жалкая, обманчивая тень, судорожная волна слабых спазмов в глубине живота.       Разочарование тут же накрыло ее. И в эту самую секунду тишины и фрустрации — оно откликнулось.       Покалывание превратилось в шевеление. Алиса застыла, глаза расширились от ужаса. Она смотрела в зеркало, как по ее телу, прямо из-под темно-лилового шелка, начинают выползать они. Не слизь и не щупальца из кошмаров, а нечто более изощренное. Тонкие, гладкие, глянцевые отростки цвета запекшейся крови. Они были теплыми, как человеческая кожа, и невероятно сильными. Первое обвилось вокруг ее правого бедра, второе проползло по ребрам к груди.       Паника ударила ледяным адреналином в сердце. — НЕТ!       Она впилась ногтями в верхнюю застежку у горла, пытаясь отщелкнуть ее. Металл не поддавался, будто прикипел намертво. Ее движения, резкие и беспомощные, лишь разозлили существо. Из-под кружева у шеи выскользнуло новое щупальце, потолще, и молниеносно обвило ее горло. Оно зафиксировалось. Жестко, неумолимо, заставляя держать голову прямо и смотреть в свое отражение — в широкие, полные слез глаза, в перекошенный от ужаса рот. «Смотри», — говорило это сжатие. — «Смотри, что с тобой сделают.» — Отпусти! А-ай! Боже… что ты делаешь…       Ее крик оборвался, когда два тончайших, как струны гитары, отростка добрались до груди. Их кончики, лишенные присосок, но невероятно чувствительные и цепкие, нашли ее соски, уже набухшие и болезненно твердые от возбуждения и страха. Один кончик начал быстрые, вибрирующие круговые движения вокруг ареолы, другой сжал сам сосок, оттянул его, закрутил между собой, будто тонкую нить. — Н-нет… прекрати… это больно… а-а… ч-черт… — ее протест захлебнулся в новом ощущении. Острая, сладкая боль прокатилась от сосков прямо в низ живота, заставив влагалище сжаться в пустом, ждущем спазме.       И тогда самое страшное щупальце, мясистое, теплое, пульсирующее скрытой силой, уперлось в ее вход. Алиса задохнулась. — Не надо… не надо туда… нет…       Оно не стало ждать. Одним уверенным, глубоким толчком оно вошло в нее, заполнило до предела, до самой шейки матки. Идеальная форма. Идеальный размер. Оно просто было внутри — оно принадлежало ей там. И тут же, будто читая ее нервы, оно изогнулось и надавило туда — на ту самую точку G, которую она сама находила с таким трудом. — А-А-А-АХХ! — ее крик был уже не от ужаса, а от шокирующего, всесокрушающего удара наслаждения. Тело, преданное собственными нервами, откликнулось мгновенной, горячей волной. Она пыталась вырваться, но щупальца на запястьях затянулись, прижав ее ладони к скользким от пота бедрам. Она была распята, отдана на растерзание. — П-прекрати… я не хочу… не хочу этого… п-пожалуйста… — «пожалуйста» теперь звучало как стон, как признание поражения.       Каждый ее вымученный, насильственный оргазм, который щупальца выжимали из ее тела беспощадными, идеально рассчитанными движениями, служил для них топливом. Они росли. Становились толще, сильнее, множились. Новые отростки оплели ее талию тугой спиралью, сдавили, как корсет. Другие обвили каждую лодыжку, приковав к полу. Еще одно, тонкое и настойчивое, подползло к анусу, лаская тугое колечко мышцы, готовя плацдарм.       Ее отражение было картиной разврата и отчаяния: тело, опутанное сетью пульсирующих лиловых жил, грудь, залитая слюной от ее собственного бессильного рта, живот, подрагивающий в такт толчкам того, что было глубоко внутри.       В панике, сквозь туман наслаждения и ужаса, ее взгляд упал на туалетный столик. На тяжелый хрустальный флакон духов — ее последнее оружие. Собрав всю волю в кулак, она рванулась, почти вывихнув плечо, и схватила его за длинное, холодное горлышко. — Отъебись от меня, тварь! — прохрипела она, занося его, чтобы ударить по зеркалу, по своему отражению, по этому кошмару.       Но щупальце, проворное и злое, как бич, вырвало флакон из ее ослабевших пальцев. Ужас, ледяной и тошнотворный, накрыл ее с новой силой, когда она увидела, как другое щупальце, потоньше, с любопытством обвивает хрустальную колбу, лаская ее грани. — Нет… — простонала она, уже понимая. — Только не это… Это не для того… Э-это не… А-А-АЙ!       Холодное, гладкое, как лед, горлышко коснулось растерзанной, сверхчувствительной кожи промежности. Оно провело вдоль нее, играючи, сравняло температуру с теплом ее тела, а затем с неумолимым, медленным, растягивающим давлением начало входить в другое, нетронутое отверстие. — Выходит! Вытащи! Боже, как больно… как… о-о-о…       Боль от растяжения была острой, яркой. Но щупальце, державшее флакон, не останавливалось. Оно двигало им с мерзкой, изучающей нежностью, ввинчивая его все глубже. А потом началось самое чудовищное. Щупальце, проникшее в ее влагалище, участило ритм. Холод стекла в одной дыре и тепло пульсирующей плоти в другой создали невыносимый, извращенный контраст. Она завыла, долго и безумно, когда оба предмета — инородный и живой — начали двигаться в противофазе, выбивая из нее спазмы, один мучительнее другого.       Ее речь распалась на слоги, на мат и молитву: — …всё… кончаю… опять… вынь… а-а-ах… сука… я… не могу больше… п-прости…       Она плакала, рыдала, но ее таз, опутанный щупальцами, сам подавался вперед, навстречу двойному насилию, предательски сжимаясь вокруг обоих захватчиков. Сознание плыло. Мир сузился до зеркала, до ощущений в ее растянутых, переполненных отверстиях, до жгучего стыда и наркотического удовольствия, которое лилось в жилы ядовитым медом.       Она увидела в зеркале свое лицо — пустое, животное, с полузакрытыми, мокрыми от слез глазами и открытым, слюнявым ртом. И увидела, как тонкое щупальце, с блестящей каплей прозрачной, тягучей жидкости на самом кончике, медленно подносится к ее губам. «Нет», — сказал последний остаток разума. — «Закрой рот. Укуси.»       Но ее тело, ее предательский рот, действовали сами. Губы, влажные и пухлые, разомкнулись в немом, покорном выдохе. Теплый, упругий, слегка солоноватый на вкус кончик скользнул внутрь, коснулся языка. На него выплеснулась порция той самой жидкости — сладковатой, с горьковатым послевкусием полыни, дурманящей, как самый крепкий абсент. Она просто приняла это. Глоток. И еще один.       Ее тело выгнулось в последней, всесокрушающей судороге, немой от напряжения. Щупальца вздулись, впились в кожу, выжимая из нее финальный, прощальный оргазм, такой сильный, что у нее потемнело в глазах. Затем напряжение спало. Медленно, с противным, влажным звуком, стеклянный фаллос был извлечен и с глухим стуком упал на пол. Основное щупальце выскользнуло из ее влагалища, оставив после себя чувство непристойной, зияющей пустоты. Застежки у горла одна за другой расстегнулись сами, с тихим, похожим на вздох, щелк-щелк-щелк.       Алиса рухнула на холодный кафель, как тряпичная кукла. Она лежала в луже собственных соков, пота, слез и слюны, вся в красных полосах-следах от щупалец. Боди лежало рядом — всего лишь смятый, мокрый, безжизненный лоскут дьявольски красивого шелка. Она дотронулась дрожащими пальцами до шеи. Ничего. Ни царапины. Но кожа под пальцами горела, будто на нее был нанесен невидимый, позорный узор.       Она лежала, уставившись в потолок, чувствуя приятную, густую, как смола, слабость во всем теле. И пустоту. Такую всепоглощающую, такую чудовищную, что тишина в квартире стала кричать. Ее рука, будто сама по себе, оторвалась от пола и потянулась к темно-лиловому шелку. Пальцы вцепились в мокрую ткань, сжали ее так сильно, что суставы побелели.       Она закрыла глаза. И перед тем, как провалиться в черную, бездонную яму забытья, ее последней ясной мыслью, от которой похолодело все внутри, был не страх, не отвращение, а тихий, жадный, постыдный вопрос, прозвучавший в самой глубине ее сломленной души:

«А… а если надеть его снова… и кончить по-настоящему сильно… что оно сделает со мной тогда?»