Виски, кофе и шарики

      Февральский дождь лил, не переставая. Уже с самого утра было понятно, что день будет паршивым. По улицам текли бурные ручьи. Ветер бушевал, разнося мусор по кирпичным тротуарам, выворачивал зонтики людям, которым не повезло оказаться под его порывами, срывал и уносил алые шарики в форме сердца со стоек ближайших магазинов. Не совсем та погода, которую ожидаешь в праздник.       Прайс, стоя за барной стойкой, тщательно натирая и без того уже чистый бокал, хмуро глядел на всю эту катавасию через окно. Его коллеге, Газу, дали заслуженный выходной после смены. Гребаный везунчик. Оставил Джона разбираться со всем сам... Небось сидит сейчас с нафуфыренной дамой под боком и попивает тёплый чай, пока Прайс вынужден работать ещё как минимум часа три.       Он уже давно думал закрыться раньше. Прайс бы так и сделал, если бы сейчас перед ним, за барной стойкой, не сидел человек, тяжело ссутулившись, словно весь мир стоял у него на плечах. Он был отрешен, не пытался никак завести разговор, в отличие от других посетителей, которые сюда приходят в надежде излить душу под крепким спиртным.       Не в правилах Прайса было лезть в личную жизнь других. Если молчат, значит есть на то причины, и Джон это уважал. Понимая, что гость будет сидеть здесь ещё некоторое время, он тяжело вздохнул и принялся за очередной бокал.       Дверь распахнулась, колокольчики зазвенели, оповещая о новом посетителе. Внутрь помещения сразу проник холодный воздух.       — Эй, кэп!       Знакомый громкий голос заставил закатить Прайса глаза. Всё. С работы теперь он раньше точно не уйдёт.       Голубые глаза бегло оглядели заведение, нигде надолго не задерживаясь.       Насквозь промокший, как тюлень, МакТавиш плюхнулся на стул за стойкой, проведя рукой по растрепанному могавку, стряхивая капли. Сейчас он выглядел паршиво: словно попал под колеса (и не раз). Рубаха распахнута у горла, рукава неаккуратно подкатаны. Штаны и обувь в грязи, а на лице — украшение в виде свежего синяка.       — Давай как всегда.       Монеты звонко стукнули по дереву.       Прайс кивнул, наливая виски.       — Дурной день? — поинтересовался он, ставя бокал перед шотландцем. МакТавиш посмотрел на бармена, как будто он сказал самую очевидную чушь.       — Хуже некуда, — буркнул Джонни, отпивая. — Она бросила меня. В этот самый дурацкий день. — Он слегка подтолкнул стакан, от чего лёд в нем звонко звякнул о стекло. — Сказала, что устала ждать и бояться.       МакТавиш умолчал о драке, в которую влез лишь бы пыл остудить. Он звучал разочарованно, обижено, но в этом не было гнева. Лишь тихое смирение человека, которого оставили. Горечь выцвела, превратившись из отравы, в привычный блеклый и горький привкус на губах. Подобно невкусному кофе, заставляющему морщиться, но который продолжают пить по утрам не потому что хочется, а потому что так надо.       Прайс коротко кивнул, продолжая слушать. Такие рассказы были для него обыденностью.       — Пять лет... — Джонни снова осушил бокал, постуча пальцами по нему, мол, наливай ещё.       — Ну все, хватит на сегодня. Иди поспи. Легче станет.       МакТавиш покачал головой.       — Ну уж нет. Дай пострадать человеку, — усмехнулся МакТавиш, откидываясь на спинку стула.       И лишь тогда его взгляд наконец упал на человека, сидящего от него через два стула. Весь в чёрном, с надвинутым низко капюшоном, так, что лицо не рассмотреть.       — Тоже любовная неудача, приятель?       Джонни слез со своего места, подходя вразвалочку к незнакомцу, усаживаясь рядом, слегка толкнув того локтем. Виски уже приятно шумел в голове, развязывая язык и убирая лишние барьеры.       Кажется, человек решил не обращать внимание на довольно шумного посетителя и просто продолжил пить кофе.       МакТавиш оперся о стойку, пытаясь разглядеть лицо незнакомца. Всё что он увидел — немного приподнятую балаклаву, открывающую вид на волевой подбородок с лёгкой небритостью и на шрам, пересекающий губу, и уходящий вверх под ткань.       А потом балаклава снова оказалась на месте. Человек вновь превратился в Призрака.       Джонни моргнул. Секунда, а ощущение осталось.       — Влюбился что ли? — послышался грубоватый голос, с хрипотцой, лишённый всяких эмоций.       МакТавиш не понял, над ним только что насмехались? Или это тот самый вопрос, который потом приведёт к большим бедам? Он слишком хорошо знал этот момент. Тот самый миг, когда ты ещё можешь отступить. Но кем был бы шотландец, если бы сделал это.       — Чего? — переспросил Соуп, чувствуя, как уши начинают гореть. Вот черт. Пялился на шрам какого-то мужика как подросток на свидании смотрит на девушку.       — Я спрашиваю, — голос человека звучал ровно, — чего пялишься?       Джонни сглотнул, чувствуя себя смущенным, но молчать было бы сейчас уже странно.       — Зачем маска? — Выпалил МакТавиш, сразу дав себе мысленно подзатыльник. — Я имею ввиду... может быть у тебя аллергия на всю эту романтическую фигню? — Он посмеялся, будто это самая крутая шутка, которую он только выдавал. — Кажется, у меня уже точно. Представляешь, меня бросили сегодня. Прям в день влюблённых.       — И что? — человек вновь поднял балаклаву, чтобы отпить кофе.       — В смысле «и что»? — Джонни опешил. — Это трагедия!       — Это просто суббота, — пожал плечами человек. — День, обернутый в приторно сладкую розовую фольгу. Она бросила тебя не из-за даты в календаре, а за то, что ты, видимо, её раздражаешь. И я её понимаю.       МакТавиш воспринял это как оскорбление, резко вздохнув и приложив руку к сердцу.       — Хуже пули в висок.       — Возможно. Но я в твою голову не целился. Я просто констатировал факт. Хочешь совет? Перестань играть в благородную жертву. Это раздражает ещё больше, чем разговоры о твоей бывшей.       МакТавиш на секунду замер, будто его ударили по лицу.       — Ты заходишь слишком далеко, — тихо сказал он.       — Это жизнь, — парировал человек. — Она всегда заходит слишком далеко. Привыкай.       Джонни недовольно фыркнул, вновь выпивая.       — Скажи хотя бы от имени кого я терплю эти унижения?       Человек замер, словно раздумывая стоит ли добавлять себе ещё головной боли.       — Саймон, — тихо произнёс он, слегка повернув голову в сторону Джонни.       — Я Джон, — представился шотландец, протягивая руку.       Райли медленно перевёл взгляд с протянутой ладони на лицо МакТавиша. В непроницаемых глазах под капюшоном мелькнуло что-то нечитаемое.       Джонни на секунду замер. Наверняка выглядел как дурак с протянутой рукой, смотря в глаза Райли. В этой темно-шоколадной глубине было что-то такое, отчего его рука дрогнула, а привычная внутренняя насмешка вдруг показалась пустым звуком.       Наконец Саймон пожал руку Джонни. Его пальцы сомкнулись крепко, уверенно, и шотландец вдруг поймал себя на мысли, что совсем не хочет убирать руку.       МакТавиш вздохнул, облокотившись о стойку.       — Я понял. Ты просто не хочешь, чтобы тебя узнали, потому что ты, типа, тайный миллионер или шпион. Это еще круче.       Саймон допил кофе и поставил кружку на стойку с тихим стуком.       — Ты всегда такой разговорчивый с незнакомцами в масках? Или это виски развязало тебе язык?       — Умоляю, я пытаюсь быть дружелюбным, — Джонни неловко потёр затылок. — Пожалей человека с разбитым вдребезги сердцем.       Повисла пауза, Джонни нервно теребил воротник рубахи.       — Знаешь, тебе пора бы уже попробовать виски, а не это... — он кивнул в сторону уже пустой чашки кофе. — Расслабишься хоть немного. А то сидишь тут как каменное изваяние. Я даже не уверен, живой ты или просто очень реалистичная статуя работы безумного скульптора.       Райли медленно перевёл взгляд сначала на Джонни, а потом на стакан с напитком, который тот подтолкнул в его сторону.       — Всегда угощаешь первых встречных?       — Только тех, кто мне нравится, — это прозвучало слишком честно, слишком откровенно.       Глаза Райли потемнели. В них мелькнуло что-то — удивление? настороженность?       Саймон молчал целую вечность.       Прайс за стойкой уже демонстративно протирал один и тот же бокал, делая вид, что не подслушивает. Но Джонни видел краем глаза, как Кэп (прозвище, данное МакТавишем) то и дело бросает на них взгляды. Наверняка уже прикидывает, придётся ли ему сегодня вызывать такси для двоих или скорую для одного.       Дождь барабанил по стеклу. Где-то в глубине бара трещала старая вывеска.       А потом Саймон потянулся к стакану Джонни. Это движение было похоже на то, как тянутся к огню в зимнюю стужу — понимая, что обожжёшься, но уже не в силах бороться с желанием согреться. Их пальцы встретились на стекле — горячие, чуть шершавые. Райли не убрал руку. Замер, позволяя этому прикосновению длиться на секунду дольше допустимого.       Джонни подавил разочарованный вздох, когда Саймон убрал руку. Он пил медленно, глядя на Джонни поверх стекла. Тёмные глаза изучали его лицо — растерянное, заворожённое, с приоткрытыми от удивления губами. Саймон смаковал не столько виски, сколько реакцию шотландца, а МакТавиш не понимал что же с ним происходит. Он списал все на алкоголь и отчаяние после расставания.       — Знаешь, можно сказать, что у нас полноценное свидание, — Джонни облокотился о стойку, подпирая щеку. — Согласился бы?       Саймон ничего не ответил. Он просто смотрел. Долго, изучающе, отстраненно. В баре играла тихая музыка, но для МакТавиша эти звуки исчезли. Остался только Райли и его тяжелый, немигающий взгляд.       Джонни сглотнул, поняв какую чушь сморозил.       Твою мать, Джонни, какого хрена ты несешь? Какое еще свидание? Он сейчас встанет и уйдет, и правильно сделает. С чего ты вообще взял, что ему это будет интересно? Ты просто пьян и страдаешь херней.       — Платит тот, кто пригласил, верно? спросил Саймон, и в его голосе не было и тени насмешки.       Джонни моргнул, выныривая из водоворота панических мыслей.       — Чего?       — Ты пригласил. Ты платишь, — Райли с тихим стуком поставил пустой стакан, но Джонни показалось, что он сейчас оглохнет. Слишком громко в образовавшейся тишине.       МакТавиш словно выдернуло из омута, он полез во внутренний карман куртки, радуясь возможности спрятать горящее лицо за этим простым действием. Пальцы слушались плохо — то ли от виски, то ли от того, как спокойно этот чертов англичанин принял его дурацкую шутку.       — Ты... — голос предательски сел, пришлось откашляться. — То есть, ты не против?       — Чего именно? — в темных глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее любопытство. — Того, что ты платишь? Или того, что это свидание?       — Обоих пунктов, — выпалил Джонни и тут же прикусил язык.       — Я не против бесплатного виски, — послышался тихий смешок, ударивший МакТавиша в самую грудь.       Джонни показалось, что он физически ощутил этот звук — где-то между ребрами, там, где сердце внезапно решило устроить забег на короткую дистанцию. Смех у Райли оказался низким, хрипловатым, таким, от которого у нормальных людей подкашиваются колени, а у Джонни МакТавиша, черт бы его побрал, перехватило дыхание.       Он смотрел, как Саймон откидывается на высокий барный стул, как расслабленно ложится его рука на стойку, и чувствовал себя мышью перед сытым, довольным котом.       — А насчет второго... — протянул Райли, так что у Джонни холодок по спине пробежал.       — Что — насчёт второго?       — Ты слишком много переживаешь. Расслабься. Это просто слово.       — Для тебя — просто слово, — буркнул Джонни, чувствуя себя не в своей тарелке. Обычно он мог вскружить голову любому, он был каким угодно, но не стеснительным, ни разу. Сейчас же он терялся перед едва знакомым человеком. — А я тут сижу и ощущаю себя...       Он запнулся, подбирая слова.       — Как будто ляпнул лишнего, а обратно уже не взять, — выдохнул Джонни. — Слушай, давай просто забудем об этом. Я перебрал. У меня правда был хреновый день, и я несу чушь, — пальцы тревожно взъерошили волосы.       Он потянулся к своему стакану, даже не заметив, что там уже ничего нет. Хотелось уже поставить точку, попрощаться и уползти умирать от стыда в свою квартиру, но Саймон вдруг перехватил его запястье.       Крепкие пальцы схватили запястья, слегка потянув на себя. Это отрезвило Джонни, контакт обжёг похлеще любого алкоголя.       — Перестань себя так вести. Жалость к себе к добру не приводит.       — Руку убрал, — процедил Джонни сквозь зубы. Голос сел до хриплого шёпота. — Ты не мой психотерапевт, Саймон. И не мой старший брат. Если мне хочется нажраться и страдать — я буду нажираться и страдать. Тебе-то какое дело?       Он резко высвободил запястье, но на нём всё ещё горело место от чужих пальцев.       — Дурак, ты, Джонни.       МакТавиш чуть не поперхнулся. Внутри всё сжалось от непрошенной нежности, прозвучавшей в этом имени. Как будто Саймон раздел его одним словом, содрал всю броню из цинизма и усталости.       — Не называй меня так, — выдохнул он, но прозвучало это не как приказ, а как просьба. Слишком тихо, слишком уязвимо.       — Почему? — Саймон склонил голову набок, внимательно изучая его реакцию. — Боишься, что привыкнешь?       Джонни промолчал. Глупо бояться того, что уже произошло.       Саймон вздохнул, вставая. Стул скрипнул по полу, заставив Джонни поднять взгляд.       Прайс, до этого наблюдавший за всем, откашлялся.       — Давай, Джон. Закрываюсь, — он указал на время.       Джонни поспешил за Саймоном.       Они вышли в прохладу вечера. Дождь к тому моменту уже закончился.       Райли не оборачивался, шагая чуть впереди, и Джонни поймал себя на том, что считает его шаги, просто чтобы заполнить тишину. В свете уличного фонаря маска, которую Райли натянул обратно, выглядела зловеще; череп скалился в свете неоновой лампы, превращая знакомые черты в нечто чужеродное.       Джонни чуть не влетел в широкую спину Райли. Тот вдруг остановился. Он смотрел не на Джонни, а куда-то вбок, на решетку на окне. Там, зацепившись за железный прут, бился на ветру потертый красный шарик. Обычный, дешевый, но в виде сердца, из тех, что продают в ларьках.       Саймон подошёл, легко срывая его, а потом протянул Джонни.       — С днем Святого Валентина.       Шотландец недоуменно поглядел сначала на шар, потом на Райли.       — Издеваешься?       — Так мне отпустить? — пальцы дрогнули, готовые отправить шарик в небо. Джонни успел его перехватить       — Я не говорил отпускать, — буркнул он, выдёргивая ленточку из чужих пальцев. — Подарил — теперь моё.       Саймон под маской хмыкнул, пряча руки в карманы. Шарик дёрнулся на ветру, пытаясь ускользнуть, но Джонни держал крепко, будто это не дешёвый материал, а что-то действительно ценное.       — И что мне с ним делать? — Джонни покрутил шарик перед глазами. Сердце переливалось в свете фонаря, бросая красные блики на его лицо. — В машине повешу? На зеркало?       — Хоть на лоб привяжи, — Саймон пожал плечами, но в голосе слышалась усмешка. Он направился дальше по переулку.       Джонни остался стоять.       Ещё шаг. Тишина.       Саймон замер, не оборачиваясь. Тяжело выдохнул.       — Иди сюда, — буркнул он. — Провожу. А то замёрзнешь со своим сердцем, как влюблённый истукан.       Джонни расплылся в улыбке и догнал его в два прыжка. Они зашагали рядом. Шарик болтался между ними, то и дело задевая Саймона. Но попыток как либо его откинуть Райли не предпринимал.       — Привыкай, — довольно хмыкнул Джонни. — Теперь это наше общее сердце.       — Господи, Джонни.       — Что? Сам сказал — я романтик.       — Я сказал — идиот.       — Это синонимы.       — Шагай давай.       И Джонни пошел. С дурацким красным сердцем в руке, с дурацкой улыбкой на лице и с мыслью, что этот вечер он запомнит надолго.