Вы хотите правду, Марлен?

До чего интересно устроена жизнь. — Хотите чаю? Мои официанты Вам все принесут. — Ну что Вы, не надо. Спасибо, мистер Либерти, Вы очень любезны. Золотое кольцо тепло вращалось в пальцах, пока ботиночный носок ритмично вскакивал, опускался. Документальный фильм о сенаторе Орегона. Карлхайнц Либерти не стал упускать возможность съемок, но сперва решил начать с беседы. — …Диалог по душам продолжается, — молвила девушка, уже не волнуясь. В особняке, по которому ей провели экскурсию, приняли очень даже дружелюбно. Диктофон записывал качественный звук двух голосов. — Приятно знать, — кивнул безупречный мужчина, пару секунд внимательно рассматривая на Марлен. Кудри могли быть и полнее, платье элегантнее, а манеры утонченнее. Хотя… куда ей? Присылая сюда, Патриция могла бы постараться с этим жалким дубликатом. У самого ничего не менялось: зачесанные вбок волосы с легким объемом, деловой костюм, темный галстук, лощенное лицо избалованного прелестями жизни человека. ..Разве что сегодня решил побаловать чужое внимание пиджаком с косым лацканом и сверкающими запонками. И улыбался, зная, что нарядился не для интервью, а для дальнейшей встречи итальянских гостей. Досадный взор сенатора Марлен трактовала как утомленный, поэтому приступила к последней части опроса. — Теперь о протестантах. Она мне не нравится. Карлхайнц любезно улыбался, даже не беспокоясь о характере вопросов. Каверзные, поверхностные, личные. Может задавать любые. Марлен прокашлялась. Взгляд упал на часы: надо дотянуть время, дать возможность своим ребятам. От темного пиджака пахнуло древесным свежим запахом. Пальцы деликатно потерли подбородок. — Куда без них?.. — мягко протянул Либерти, улыбаясь краями губ. — Как Вы относитесь к ним и к Патриции Блейдел, что очень важно? Ведь она поднимает восстание, по Орегону достаточно много прошло митингов против Судной ночи и Вас. Чего стоит ее выступление, где в рассказе фигурируете Вы? Патриция занимала его больше всего в разборках с протестантами. Убрать букашек одним махом Либерти мог. Но среди них мельтешил бриллиант, настоящий, ценный, сверкающий. И смахнуть в общей гурьбе такое — кощунственно. — Я отношусь к ней уважительно и с недопониманием. Она хочет власти, это очевидно. А протестанты и Судная ночь — лишь предлог. — У Вас напряженные отношения с протестантами, можно так сказать? Почему Вы не арестуете их? — Мы же демократическая страна. Мы готовы к переговорам, — медлительно вещал Либерти, — И в штате могут спокойно уживаться все, чьи мнения не совпадают. Арестовать инакомыслящих — значит, нарушить принцип демократии. А я не могу такого позволить, Марлен. Зато он может позволить этим людям пропадать. А затем исчезать тем, кто вознамерился искать бедолаг. Ну чем не демократия? — Извините, но Вас обвиняют в тайных нападениях. И даже упоминают много лиц, кто сейчас находится у власти. — Мне жаль, что эту ложь не могу остановить самолично. Я ведь не могу закрыть им рты. Это не гуманно, — вежливо улыбнулся Карл, а сам припоминал, как одним ударом Кристофер мог закрыть человеку рот навсегда. Неуправляемый. Но сила нужна власти, так? Иногда? — Мой вопрос скорее, м-м-м… — алый ноготь сверкнул, уткнувшись в буквы, — в том, что они позиционируют это как правду. И даже видеоматериалами доказывают… Как же она сомневается и старается угодить. Патриция, ты могла подослать себя, диалог был бы поострее. И приятнее для меня. — Вокруг столько можно переделать на свой лад, Марлен, — палец великодушно отлип от щеки и обвел воздух, — Когда идет борьба за власть, используются все средства, а мы живём не во Средневековье, где ложь обличалась лишь в слова и заговоры. Много новых средств, увы, эффективно воздействующих на умы жителей. Меня могут выставлять любым, но настоящим видишь меня лишь ты здесь и сейчас, — ухмылка, пониженный тон, — Мы же договорились, быть искренними? — Это да... — подстраиваясь, та завлекающе, с хитринкой уставилась в ответ. Подумаешь, интервью для отвода глаз? Вопросы-то настоящие. Скоро Марлен мягко вернулась к теме, не в силах выдержать лукавый и обличающий взгляд, — То есть, Вы хотите сказать, что все материалы, компрометирующие Вас и Ваших коллег — фальсификация? Птицы ненаигранно пели над травой за окнами, высотой в стену. Ветер приятно просачивался сквозь створки и нес воздух с травянистых пологов. Теплым отвлечением пролетал меж двух кресел, разделенных столиком. — Ещё какая, — сенатор невозмутимо уткнул скулу в костяшки. От скуки заблестели голубые, внимательные глаза. Справедливого интереса ради, у них меняется перечень вопросов? Одно по одному… — А то, что периодически показывают на каналах, на выступлениях и в Интернете… — Боже правый, Марлен. Компетентно ли повторяться? — скорее утомленно, чем жалобно произнес Карл. — Людей действительно беспокоит Ваше прошлое… В грудь вобрал побольше воздуха и положил ногу на ногу. Лениво выдохнул. Они имеют хоть малое представление о том, чем занимается сенатор Орегона? Его ждали встречи, решения, документы. — Это, если что, я разбирала почту. Например, есть письма, где описано несколько судебных процессов, где Вы играли не последнюю роль. Он любил судебные заседания. Наблюдать, как подкупной судья, «золотой», местами непозволительно дорогой адвокат, защищают его приятелей. И как страдают от горя и всеми осознаваемой вседозволенности другие. Те, кто смотрит в пол, когда говорит известный доктор. — Когда проходит наркоз, бывает, что люди начинают видеть галлюцинации. Ввиду измененного состояния сознания… — Нет, — громко плакала девушка, немощная, сдающая в знаниях медицины, пострадавшая, — Я точно помню. Мне ставили анестезию, я все хорошо осознавала. Операция закончилась, все врачи ушли, а он поцеловал меня в губы. — Анестезия не была местной, — вежливо и убаюкивающе молвил Джефферсон и одновременно откровенно врал, — Вы пребывали под наркозом, общей анестезией. — Неправда! Крик оборвался стуками молотка. — Тишина в суде. — Извините, Ваша честь, — тихо и виновато потупился главный доктор Орегонской больницы. Сенатор наблюдал всегда молча за театром культурного издевательства над жертвой. И ведь все складывалось по плану. — Каждый приход в суд для меня был неприятным мероприятием. Ведь обвиняли моих коллег, а отчасти эти люди мне не чужие. И если бы суд обвинил тех, кого назначил я сам, Марлен, — честные глаза, — я бы подал в отставку. Губы шелохнулись. Девушка проникалась искренностью сенатора. Затаив дыхание, чувствуя на задворках сознания разыгрываемую ложь, но позволяя себе верить. Делая вид, что верит искренне. — Но судьба сжалилась, — мужчина оправил плечи, — И все оказалось проще: их обвиняли ложно. — Вот... В некоторых письмах люди утверждают, что суды куплены. — Несмотря на то, что в руках моих власть над целым штатом, с них не сыплются монеты, Марлен, — объяснял Карл, — Сенатор не может быть сказочно богатым. И удивительно слышать о подкупных судах, их ведь было… так много. — Двести двадцать восемь, — точную цифру повторила журналистка. Тяжело покивала. — Боже мой… Я и сбился со счета. — И все суды выигрывали те, кто находился в Вашем окружении. — Марлен, справедливости ради, все суды были года два назад. Сейчас их по пальцам пересчитать. Как и времени, за которое коллеги сенатора научились избавляться от следов преступлений. От свидетелей. Поэтому дела из-за ожесточенности коллег не доходили до суда. — Он не в первый раз следил за нашей компанией. Даже не скрывая значка, формы, машины с сигналками. Он пользуется тем, что является шерифом, — подавленно, но зло вещала брюнетка, — Я его давно заметила, — он ей понравился, — Но я не знала, что мои подруги стали пропадать явно по его вине. Понимаете, каждая. Каждая. Осталась лишь я и он вызвал меня в участок, чтобы я дала показания. А там… — и разрыдалась. — Пострадавшая, успокойтесь. Продолжите рассказ. — Он сам признался... И каждое раздавленное слово о принуждении, действиях шерифа убивало ее по частям. И собирало эго слушающего преступника. — Киллиан Джонс, это является правдой? Брюнет лениво приподнял брови и зажимая пальцами подбородок, ответил вольно: — Нет, разумеется. — Оправдан. Издевательский стук судейского молота. Иногда заседания были веселыми и открыто издевочными. Ровно до тех пор, пока в качестве присяжных заседателей не стали приходить протестанты. Как только каблук Пэтти пересек порог суда, Либерти «закрыл аттракцион». — Много организовывали игр, по словам одного человека, где обманывали людей на деньги. Казино, покер, лошадиные скачки. — Чего только не придумывают. Я стараюсь не злоупотреблять азартными играми, играю мало и без особого удовольствия, а спортивный интерес к скачкам ни разу не подстрекал к махинациям. На этом бизнес не построишь, — с отторжением покачал головой Либерти, устало взглядывая в окно. Очередной вздох. — Вольрадо! — На месте. Не, а я че я сделал-то? — шут в красном пиджаке пожал плечами так, что костюм задрался. — Феликс, — жестко отчеканил Карл, жестикулируя рукой, — твоя задача лишь выполнять указания без творческих дополнений. Я тебя к столу больше не подпущу. — Я просто спрятал фишки туда, где их точно бы никто не нашел. Кроме моей бывшей, — шатен шмыгнул носом. Он слегка постукивал ногой, отчего ритмично вело его тело, а улыбка так и норовила расплыться на лице. Сдерживал. — У тебя есть бывшая? — педантичный Риз любил слушать отчитывание непоседливого приятеля, поэтому был тут как тут. — Нет, но шутки ради надо же было блеснуть умом, как никак… — Чем блеснуть? — Вольрадо, ты меня понял? — холодно произнес Либерти, принял серьезный кивок. Секунда. Феликс тут же весело подмигнул проходящей мимо леди, из-за чего сенатор чуть не закатил глаза. — Засунуть фишки в трусы и даже после проигрыша не отдавать, конечно, верх джентльменских манер, — вел растянутый монолог Риз. Совесть Феликса, если можно так сказать, - Ты почти сорвал наш выигрыш. Дурила. — Но я же отдал, — крякнул Феликс. Он стал танцевать под мысленный ритм, качая руками, но при этом из диалога не выпадал. Успевал даже следить за отошедшей дамой, которую умудрился приглядеть. — Да, когда тебя Карл заставил. — Они потом в руки брать не хотели, а-хах, - поморщился от смеха Феликс. — Завтра на скачках заявлен норвежский гость, в Европе он побеждал на многих чемпионатах. Показатели выше наших, а победить должны все-таки мы. Озаботься этим вопросом. Феликс выполнил просьбу Либерти. Отвлек гостя в раздевалке, связал и бросил. — Где он? - невзначай, и чтобы никто не слышал, поинтересовался сенатор. — Купается. Подумаешь, перебрал с коньяком, с кем не бывает, — спокойно сообщил Вольрадо. Он непоколебимо выдержал тяжелый взор Либерти, как всегда это мог без клоунады. Затем многозначная улыбка подчеркнула лисьи черты лица, — Глубокая река рядом, как никак. Но Вы это и без меня знаете. — Славно, — улыбнулся Карл. Грели душу деньги, выигранные удачной ставкой на орегонского скакуна и гостеприимностью Феликса. — Вы часто появляетесь на людях в присутствии своих коллег. Вы можете рассказать больше о вашей дружбе? И что же тебе рассказать? Компания мужчин производила впечатление обеспеченных, довольных жизнью приятелей. Они были у власти. Либерти позаботился о том, чтобы окружить себя шерифом Орегона, главным доктором, успешным адвокатом, бессердечными предпринимателями, телохранителями, следователем. Тем самым, создал вокруг себя «ауру», добавляющую большей влиятельности. Он защитил себя по всем «фронтам», имея знакомства в любой сфере жизни. Собрал классическую компанию для успеха в обществе. Поэтому чувство раскрепощенной силы ощутимо придавливало окружающих. Личность каждого была яркой по-особенному. И количество заходящих в компании на любое мероприятие впечатляло. Без коллег Либерти самодостаточен, но с ними невидимая броня была точно непробиваемой. — Мы коллеги, выполняем работу на благо Орегона. В работе нет друзей, только деловые отношения. Джефферсон выручал, штопал «раненных» коллег, избавлялся от «недобитых» жертв. Феликс нередко скрашивал вечера своими шутками и издевочным смехом. Риз его осаждал, что тоже веселило. Оба выручали финансово при особо дорогих сделках с иностранными поставщиками оружия и более «человеческих» предметов. Киллиан держал в курсе многих событий в Орегоне, Реймонд углублял знания о внутренних делах штата, оба предупреждали о готовящихся проказах протестантов. Филипп замечательно вел судебные дела, готовил документы для подписи сенатора, защищал приятелей даже тогда, когда следы преступления были очевидны. Майкл Грей… — То есть, вы не проводите время вместе, например, за гольфом? — Это конечно, работа у нас часто бывает напряженной, поэтому мы предпочитаем гольф в уединении в том числе. — У Вас красивое поле для гольфа у особняка. — Благодарю. Майкл никогда не играл. Честный, собранный, сосредоточенный. Либерти импонировала его серьезность. А выполнял Грей всё безупречно. — Майкл, — поздоровался Либерти, выдохнув после встречи с сенатором Калифорнии. Обменивались стратегиями проведения Судной ночи, что превратилась в развлечение. — Карл, — кивнул Грей. — Наблюдаешь за ней? — Верно, — простой ответ. Немногословность. Либерти и это ценил в своем помощнике. — Что-то новое? Да, новое было. Майкл замечал, как серебро все больше украшало запястья девушки, это явно ее любимый металл, который стал смешиваться с алмазиками. На них тратились немалые деньги «черной работы». Наблюдал, как Стефания стала меньше контролировать походку с бокалами на подносе: шаг крепчал, летел. Освоилась. Отмечал, как поправляла серую ткань юбки, короткой, неудобной для пробежки меж столами. Майкл тоже так считал. А в лице она спокойной гаванью менялась. Печаль, безмятежность все больше сопровождали блондинку, веселилась она меньше. Но менее красивой быть не переставала. Майкл оперся на колено, ладонью проведя по ноге, перевел дух, качнув головой и ответил: — Ничего, работает. Карл с прохладцей запил ответ виски. — Он предложил разрешить применение оружия группы взрывчатых веществ повышенной мощности. Тетрил, гексоген… Перемена темы на более волнующую. Майкл недоуменно и сосредоточенно покосился, спрятав губы за кулаками. — Я выразил мнение о том, что мы не окупимся после разрушений. — Несомненно. — У себя он подписал разрешение и попросил поставку припасов. Займешься вопросом? — Может, проще взорвать Калифорнию? — ухмыльнувшись, пожал плечами Майкл. — Может и проще, но нам дополнительный финансовый поток не помешает. Кого волнует судьба обреченных? Говард давно перестал думать стратегически. Грей вздохнул, но ответил: — Займусь. — Я благодарен тебе, Майкл, — салютовал стаканом Карл и отпил глоток, чтобы распробовать вкус кончающегося бурбона, — Дженифер, — два щелчка. Грустные, но полные жизни глаза поднялись на сенатора, впрочем, тут же становясь расчётливыми. Стефания деловито и скоро подошла к мужчинам. — Прошу, долей «Johnnie Walker». — Принято, — мягкая улыбка. Стеша перевела взгляд на Майкла, имеющего удовольствие разглядеть ее ближе, — Что-то будете? Поджал губу, пожал плечом и равнодушно заказал: — Кофе. На самом деле, он не хотел «приевшееся» латте, но Стефания капала больше карамельного сиропа, чем Регина, и рисовала на пенке узоры. Никто ранее в особняке этого не делал. Не хватало времени. А она уделяла и главное, успевала. Стефания принесла заказ быстро. Ее взгляд всегда на пару секунд задерживался на Майкле, и он замечал это, однако, объяснить не мог. Девушку явно напрягала его деятельность. С одной стороны, бояться Грея — лишнее. С другой стороны, это естественная реакция людей, кто его мало-мальски знает. Поймав себя на том, что глядел пристальнее, чем обычно, Грей спохватился и отстраненно поднес к губам чашку. Изящные листья задрожали на пенке, почти растворившись в кофейной гуще. Стеша отошла вовремя, интуитивно ощутив и холод, и страх от внимания помощника сенатора. Интуиция не подводила, даже когда в спину утыкался вдумчивый взгляд вечно анализирующих глаз. — Для меня большая честь записать материал для документального фильма, мистер Либерти. — Это было честью для многих журналистов. Жаль только почему-то, — Либерти загадочно опустил глаза, огорченно промолвив, — Ни одного фильма они так и не смонтировали. — Наверное, наша творческая группа будет первой, — обнадежила улыбкой. На деле, в Марлен поугас оптимизм. Патриция ее послала уже по кем-то и когда-то пройденной дорожке. — Наверное. Мужчина заулыбался и в полном молчании ждал продолжения. — Выходит, все, кто присылал обвинительные письма — ошибались? — девушка перетасовала конверты, затем серьезно и по-деловому взглянула на собеседника, — Вы отстаиваете интересы нашего штата, работаете, переживаете за людей, спасаете экономику Орегона пусть и спорной, но эффективной мерой в виде Судной ночи. Люди обязаны знать правду. — Вы хотите правду, Марлен? — Да. Пожалуйста, — девушка закинула ногу на ногу, человечно взглядывая на мужчину. Покивала. Профессионально «грея» в понимании. — Ну что ж… Вы ее сегодня услышали. Точка. Тишина. Рассчитывая на долгий противоположный рассказ, Марлен приоткрыла рот от удивления. — Это все? — Конечно. Я чист перед законом и собственной совестью, — хитрый блеск исподлобья лишь отразил солнечный луч. Ведь так? — И Ваш фильм, я уверен, многим откроет глаза. Обелит меня в глазах менее злостных протестантов, — он застегивал верх пиджака, слегка кивая, подбирая слово, — А кого-то рассмешит, ведь правды сегодня было мало. Беззаботный взор, воздушная интонация. Надо сворачивать разговор. Быстро. — Что ж… но она была, в любом случае, — девушка растерянно подбирала слова, чтобы закончить интервью. Руки охватила тряска, пальцы добела вжались в планшет. Буквы заплясали. Что такое? — Тогда, мистер Либерти, думаю, нашим зрителям будем интересно увидеть реальную картину событий, разворачивающихся в нашем штате. Было огромной честью взять у Вас интервью. — Было огромной честью Вам его дать, — галантно улыбнулся Карл. Шатенка засмеялась под окончание записи и пожала руку сенатору. И он внезапно спросил: — Скажи, а Патриция, действительно, рассчитывает на то, что ты успешно отвлечешь меня этим интервью, пока протестанты незаметно атакуют мой городской офис? Или она так пошутила, а я до конца не понял? — Не понимаю, о чем Вы. Черт… Он знает. — Я думаю, ты понимаешь. Либерти поравнялся с разоблаченной протестанткой, поправил пиджак. Девушка совсем сникла, замороженная даже в движениях. На контрасте с Марлен тот оставался абсолютно расслабленным. — Просто хочу, чтобы ты знала, прямо сейчас ваших друзей задерживает шериф Джонс. Насчет правды. Я убил достаточно людей, но я не считал, прости. А мои коллеги, — он рассмеялся, — в этом мне не уступают. Вот такая правда. Но ты ее и так знала, Марлен. Девушка медленно развернулась. — А знаешь еще что? — с ноткой беспечности обронил Либерти, — Код моего сейфа: день рождения Патриции Блейдел, как тебе? Достаточно романтично? Она ведь знает, что я к ней неравнодушен, — легкий прищур, шаг вперед, выверенный и мягкий, как у пантеры, — А еще она заключила со мной договор о том, что я не трону приют для ваших обездоленных, — девушка стала отходить, — Но, Марлен, ты не поверишь, — мужчина обходил стол, ступая по пятам отходящей девушки, — Мы заключили договор поцелуем. Она вам не говорила, на что готова идти? Может быть, мы не такие уж и заклятые враги? — Мистер Либерти, мне пора, — напряженно выдавила Марлен и дернула ручку двери. Та не поддалась. Глаза расширились, — Мне пора. Завтра, может быть, я приду снова для продолжения интервью. — Убегаешь с личного приема сенатора? Такие нынче манеры у журналистов? — в обиду произнес Карл. Взгляд похолодел, — Что такое? Ты ведь хотела услышать правду? — Я не записываю нас больше, да и время все-таки экономлю. У Вас много дел, — рваная улыбка, — выключила запись, — диктофон повис в руке. Горела зеленая кнопка. Запись должна остаться. — Если не идет запись, то можно запомнить, — Либерти наблюдал, пока в паузе Марлен не выдержала и стремительно ушла к другой двери. Тоже запертой, — Марлен, запоминай, — упрек, — На моих руках кровь ее отца, у Пэтти Блейдел когда-то он был. А в сейфе моего кабинета здесь под второй незаметной картиной видео расправы. Это секрет. Страшная тайна. — Так, — дрожь в выдохе, — Не говорите мне этого. — Вот почему Пэтти восемь лет не отпускает ситуацию. Она ведь могла уехать из Орегона, не согласная с политическим устройством, и ладно, правда? Затрещала дверная ручка. — А еще я назову тебе имена людей, которые на меня работают, — и на знакомых, очень-очень знакомых Марлен обернулась в ужасе. Не верила, — И назову имена другие. Девушка заглотнула воздух, полностью осознавая, что на крючке далеко не Либерти. А все протестанты. — Я знаю в этом штате все. И должен признаться, я люблю Орегон. Но ненавижу тех, кто нарушает спокойствие, которое я строил в штате годами. И всех их ждет смерть, кроме одной. Сердце на миг остановилось. — Как понимаешь, это исключение — не ты. Марлен закричала, хлопая по двери. — Пустите! На помощь! — хоть гости-то в особняке вменяемые? Либерти невозмутимо стоял посередине комнаты, убрав ладони в брюки. — Я могу тебе на память произнести цифры своего личного счета, — произнес, — И назвать имя своего преемника, будущего сенатора через много-много лет, — назвал, — И даже признаюсь, что мы планируем с моими знакомыми на Судную ночь. Этот план надо было передать Пэтти. Надо было! Столько ценной информации! Только… — Зачем Вы мне это говорите? — зная ответ, Марлен медленно взяла хрустальную вазу. Для защиты подойдет. Но сенатор Либерти брезговал избавляться от кого-то вручную. — Просто так. Мы ведь оба знаем, что ты отсюда не выйдешь. Ваза упала звонко, раскрошилась и рассыпалась в ногах Марлен. Девушка ждала. — Я могу на Вас работать. — Нет. Как видишь, я даже тебя мучать не буду, потому что владею полной информацией, — пистолет медленно достался из футляра под подушкой кресла. За ее спиной все время было оружие! — Ты мне не нужна. Либерти не видел ценности в Марлен, поэтому выстрелил быстро и без сожаления. А сам досадовал лишь оттого, что кровь заляпала барную стенку, чистый пол. И что первым, кто услышал признание, стала смертная журналистка, а не лидер протестантов Патриция Блейдел. Хотя… Карл уверенно улыбнулся, убежденно вторя мысль: «До чего интересно устроена жизнь. Всему всегда приходит свое время».