Энигма

«Иногда самые страшные монстры – не те, кто убивает. А те, кто перестаёт чувствовать. Потому что они могут всё что угодно – и не мучиться совестью».

Он проснулся в пять утра. Без будильника. Без внутреннего толчка. Без всякого усилия – просто организм, вышколенный годами службы, открыл глаза за секунду до того, как первые серые лучи начали пробиваться сквозь плотные шторы. Чонгук полежал минуту, глядя в белый потолок, потом сел на кровати, провел рукой по лицу и встал. Пол под ногами был холодным. Чонгук не любил тапки – они создавали лишний шум, лишние ощущения, лишний контакт с реальностью. Босиком было проще. Холод паркета отрезвлял, заставлял мозг включаться быстрее. Квартира встретила его тишиной. Не той тишиной, которая бывает в живых домах – с дыханием спящих, с шепотом вентиляции, с далекими звуками просыпающегося города. Это была другая тишина. Мертвая. Абсолютная. Тишина музея, где каждый экспонат застыл в идеальном порядке и ждет, когда на него посмотрят. Тишина операционной, где не должно быть ничего лишнего. Тишина склепа. Чонгук прошел по коридору, и его шаги не отдавались эхом – ковролин гасил звуки, превращая движение в безмолвное скольжение. Он любил этот эффект. Любил, когда его присутствия не слышно, не видно, не ощутимо. Идеальное существование – быть, но не занимать пространство. Квартира была большой – слишком большой для одного человека. Три комнаты, кухня-гостиная, две ванные. Чонгук купил её пять лет назад, когда получил повышение. Агент по недвижимости тогда долго распинался про «уют», «атмосферу», «место для семьи». Чонгук слушал молча, а потом сказал: «Мне нужно, чтобы было пусто. Чем пустее, тем лучше». Агент не понял, но деньги сделали своё дело. Сейчас здесь было пусто. Идеально пусто. Минимализм, доведенный до абсолюта: черно-белая гамма, ни одной лишней вещи, ни пылинки, ни соринки. Встроенные шкафы скрывали всё, что могло бы напоминать о жизни. Даже книги стояли корешками строго в одну линию – сначала по цветам, потом по высоте. Чонгук тратил на эту расстановку час каждую неделю. Это был его ритуал. Единственный. Чонгук сам натирал полы по выходным. Сам протирал пыль. Сам следил за тем, чтобы в этом идеальном пространстве не завелось ничего живого. Цветов не держал – они вянут, осыпаются, напоминают о смерти. Животных не заводил – от них шерсть, запах, зависимость. Людей не приглашал – от них шум. Он зашел на кухню. Здесь было так же стерильно, как и везде. Белые столешницы, черные фасады, хромированная техника. Ни одной баночки со специями, ни одной кружки не на своем месте. Чонгук открыл шкаф, достал кофе. Зерна лежали в вакуумной упаковке – никаких запахов, никакой жизни. Кофемашина заурчала, запуская программу помола. Мужчина стоял у окна, ожидая. Двадцать третий этаж. Вид на юг. Серые многоэтажки, пустые утренние улицы, редкие машины, которые уже начали выползать из дворов. Город, в котором он прожил пятнадцать лет и не знал ни одного соседа по лестничной клетке. Даже имени управляющего домом не помнил. И не хотел помнить. Кофе был готов. Чонгук сделал глоток, поморщился – слишком горький. Он пил такой двадцать лет. С тех пор как поступил в академию и понял, что вкусовые ощущения отвлекают. Что лучше, когда ничего не чувствуешь. Ни горечи, ни сладости, ни тепла. Только функция. Он допил кофе стоя, глядя на город. Поставил чашку в посудомойку – строго на свое место, в правый угол верхней корзины. Достал телефон. Экран загорелся, высветив уведомления. Три сообщения от Хосока. Одно от Намджуна. Ноль личных. Как всегда. Чонгук пролистал сообщения Хосока. Тот писал сумбурно, с ошибками, перескакивая с темы на тему – это было в его стиле. Первое: «шеф там вчерашний протокол подписать надо а то Намджун опять орать будет». Второе: «кофе в автомате опять кончился я уже третью неделю прошу закупить нормальный а они всё экономят». Третье, самое длинное: «вы сегодня во сколько будете я тут нарыл кое-что по тому делу с наркотиками может пригодится хотя не знаю там такие заморочки короче приду расскажу». Намджун написал сухо, официально: «Жду отчёт по делу Кан Намсуна до обеда. Если опоздаешь – пойду к начальнику управления». Чонгук стер всё, не отвечая. Прошел в ванную, встал под душ. Вода была обжигающе горячей – единственное, что он еще чувствовал. Стоял, закрыв глаза, позволяя струям бить в лицо, в грудь, в плечи. Минута. Две. Пять. Кожа покраснела, но Чонгук не выключал воду. Ему нравилось это ощущение – граница между терпимым и невыносимым. Когда ещё чуть-чуть – и будет больно. Но он не переходил эту границу. Просто стоял рядом. Потом выключил воду, накинул полотенце, подошел к зеркалу. Оно не запотело – в ванной была мощная вентиляция, которая высасывала пар за секунды. Чонгук смотрел на свое отражение. Он был красив. Он знал это. Высокий – метр восемьдесят восемь, – с широкими плечами и идеальной осанкой человека, который привык командовать. Тёмные волосы – не короткие, не длинные, уложенные так, будто он только что вышел от стилиста, хотя на самом деле просто провёл рукой раз – и всё легло как надо. Чистая, гладкая кожа без единого изъяна. Ни морщин, ни шрамов, ни следов времени. Только в уголках глаз, когда он щурился, проступали тонкие лучики – единственное, что выдавало в нём живого человека, а не статую, вырезанную из мрамора. Но главным были глаза. Тёмные, глубокие, абсолютно пустые. Когда Чонгук смотрел на людей, им становилось не по себе. Не от злости, не от угрозы – а от этого ледяного, бездонного равнодушия. Будто он видел в них не людей, а предметы. Функции. Мебель, которая временно заняла пространство. Женщины говорили, что такие глаза бывают у нарциссов. Мужчины – что у психопатов. Коллеги – что у снайперов, которые слишком долго смотрели на мир через прицел. Патологоанатомы – что у тех, кто привык к смерти. А Чонгук знал правду: такие глаза бывают у людей, которые однажды умерли внутри, но забыли перестать дышать. Он побрился. Движения отточенные, экономные – ни одного лишнего жеста. Оделся: черные брюки, белая рубашка, темно-синий пиджак. Никаких украшений, даже часов. Только кобура с пистолетом под мышкой – привычный вес, без которого он чувствовал себя голым. Проверил обойму. Заряжена. Сунул в кобуру. Взглянул на свое отражение в зеркале прихожей. Красивое лицо с пустыми глазами смотрело на него. — Работа, — сказал он вслух. Голос звучал сухо, безжизненно. Вышел, захлопнул дверь. ——— Столичное управление полиции располагалось в огромном сером здании в центре города. Двадцать этажей, тысячи кабинетов, сотни следователей, оперативников, криминалистов, аналитиков. Чонгук работал здесь пятнадцать лет – с тех пор как перевелся из провинции после первого же громкого дела. Он припарковался на подземной стоянке, прошел через служебный вход. Турникет пискнул, пропуская. Дежурный – пожилой сержант с уставшим лицом – кивнул ему. Чонгук кивнул в ответ. Имени не помнил. Не пытался запомнить. Четвертый этаж. Коридоры уже гудели – утро, начало рабочего дня, люди сновали с папками, кофе, телефонами. Кто-то здоровался, Чонгук проходил мимо. Он не здоровался первым. Никогда. Люди привыкли. Его кабинет был в конце коридора. Небольшой, но отдельный – привилегия старшего следователя по особо важным делам. Стены выкрашены в казенный бежевый, на полу линолеум с вытертым рисунком. Окно выходило во двор – вид на мусорные баки и чахлые деревья. Стол завален папками, стул скрипит при каждом движении. Чонгук не обращал на это внимания. Ему было всё равно, в каких стенах работать. Он вообще мало что замечал, если это не касалось дела. Он сел за стол, открыл ноутбук. На экране загорелись десятки непрочитанных писем. Отчёты, запросы, напоминания от Намджуна, циркуляры из главка. Чонгук пролистал, не читая. Если что-то важное – позвонят. Если не позвонят – значит, не важно. Дверь распахнулась без стука. — Шеф! Хосок влетел в кабинет, запыхавшийся, с растрепанными волосами и пластиковым стаканом кофе в руке. Форма на нем была мятая, галстук съехал набок, на щеке – след от подушки. Видимо, ночевал в управлении. Опять. — Вы уже здесь! А я думал, вы позже, я забежал вниз, там такие очереди в столовой, вы не представляете, — Хосок говорил быстро, захлебываясь словами, — двадцать минут стоял! Двадцать! За кофе! Который потом оказался той же бурдой из автомата, просто в другой кружке. Я чуть не расплакался, честное слово. Чонгук поднял на него взгляд. Хосок замер на полуслове. Чон Хосок, двадцать девять лет, младший следователь. Высокий, худой, с вечно взлохмаченными волосами и мальчишеской улыбкой, которая не сходила с лица даже на выездах. Работал как проклятый, не вылезал с мест преступлений, знал всех оперативников в лицо и по имени. Но начальство его не жаловало – слишком неформальный, слишком болтливый, слишком живой для этого места. Чонгук терпел его только потому, что Хосок был единственным, кто не боялся с ним работать. Кто не шарахался при встрече. Кто мог принести кофе и при этом не дрожать. И делал свою работу хорошо. Очень хорошо. — Садись, — сказал Чонгук. Хосок сел. Сразу закинул ногу на ногу, отхлебнул кофе, поморщился. — Гадость редкостная. Намджун опять закупил дешевый. Экономит на всём, а сам вон в новом костюме приперся. "Армани", между прочим. Я вчера специально посмотрел, такие в районе четырёх тысяч долларов стоят. Откуда у начальника отдела деньги на "Армани"? Я вот думаю, может, он там… — Хосок. — Да-да, молчу. — Хосок сделал вид, что застегивает рот на молнию. — Так что там по делу Кан Намсуна? Я подготовил сводку, там такие детали всплыли, вы не представляете. Этот Кан, оказывается, пять лет назад уже проходил по похожему эпизоду, но тогда дело замяли. Я нарыл контакты, можно запросить старые материалы… Он говорил и говорил, а Чонгук смотрел на него и думал, откуда в этом парне столько энергии. Двадцать девять лет, работает по восемнадцать часов, спит на продавленном диване в комнате отдыха, питается кофе и раменом и при этом умудряется улыбаться. Чонгук не понимал таких людей. Но почему-то они его не раздражали. Дверь открылась снова. На этот раз вошедший не стал задерживаться на пороге. Ким Намджун прошел в кабинет, как к себе домой, даже не взглянув на Хосока. Коренастый, лысеющий, в идеально сидящем костюме, от которого пахло табаком и дорогим парфюмом. Лицо красное, глаза злые – видимо, утро не задалось с самого начала. — Чонгук, — кивнул он. Даже не поздоровался. — У меня совещание через час. Отчёт по Кан Намсуну нужен. Сегодня. Не завтра, не послезавтра. Сегодня. — Будет, — ответил Чонгук, даже не взглянув на него. Он смотрел в монитор, где открыл очередной файл. — Когда? — Когда будет готов. Намджун поджал губы. Они смотрели друг на друга несколько секунд – два хищника, которые знали, что рано или поздно один сожрёт другого. В воздухе повисло напряжение, такое густое, что Хосок перестал дышать и вжался в стул, стараясь стать незаметным. — Я позвоню начальнику управления, — сказал Намджун. — Если отчёта не будет к обеду. — Звони. — Чонгук наконец повернулся к нему. Взгляд абсолютно пустой, равнодушный. — Только учти: пока ты будешь звонить, убийца, который уже две недели мочит наркодилеров в южном округе, так и останется на свободе. Потому что отчёты для тебя важнее работы. Намджун побагровел. Хотел что-то сказать, но передумал. Развернулся и вышел, даже не попрощавшись. Дверь за ним хлопнула так, что с подоконника упал засохший кактус. Хосок выдохнул. — Шеф... вы его когда-нибудь убьете. Я имею в виду, не фигурально, а реально. И я буду давать показания в вашу пользу. Честно. Скажу, что он сам напросился. Чонгук не ответил. Он уже открывал файл с отчётом, когда зазвонил внутренний телефон. — Чонгук, — ответил он. — Старший следователь, — голос дежурного звучал взволнованно, даже испуганно. — Тут это… вызов поступил. В парке, в северной части. Тело нашли. Говорят, убийство. Криминалисты уже выехали, но там такое… Я, в общем, я отправил координаты. Лучше вам самому приехать. — Что именно? — спросил Чонгук, хотя уже знал ответ. Такие звонки всегда означали одно: что-то необычное. Что-то, что не вписывается в стандартную схему. — Сами увидите. Я… простите, я не могу описать. Там… это надо видеть. Чонгук положил трубку. Посмотрел на Хосока. — Едем. — Куда? Что случилось? — Хосок вскочил, чуть не пролив остатки кофе. — Убийство. В парке. Хосок уже был у двери. — Я с вами! — Знаю. Они вышли из кабинета. Чонгук на ходу набирал сообщение Намджуну: «Отчёт позже. Выезд на убийство». Даже не взглянул, прочитает тот или нет. Плевать. ——— Городской парк в декабре выглядел мрачно. Северная часть, куда редко заходили люди даже летом, сейчас и вовсе напоминала декорацию к фильму ужасов. Голые деревья тянули чёрные ветки к серому, свинцовому небу. Почва, перемешанная со снегом и грязью, чавкала под ногами, оставляя глубокие следы, которые тут же заполнялись мутной водой. Ветер завывал в кронах, срывая последние сухие листья и швыряя их в лицо, они липли к мокрой одежде, к коже, лезли в глаза. Чонгук вышел из машины и сразу почувствовал этот запах. Не смерти – к смерти он привык. Другой запах. Сырость, прелая листва и что-то сладковатое, приторное, маслянистое, от чего подкатывал ком к горлу, а во рту появлялся металлический привкус. Химический какой-то запах. Чужеродный. Он въедался в одежду, в волосы, в ноздри, от него невозможно было избавиться. Он поморщился, достал платок, прижал к носу. Хосок вылез следом, сделал шаг, два – и его тут же вырвало прямо на снег желчью, потому что есть с утра он ничего не успел. Его рвало снова и снова, выворачивало наизнанку спазмами, от которых худое тело сгибалось пополам. — Простите, шеф, — прохрипел он, вытирая рот рукавом и сплевывая вязкую слюну. — Не сдержался. Что-то с запахом не то. Господи, что это? Чонгук не ответил. Он уже шёл к месту, огороженному жёлтой лентой. Лента трепыхалась на ветру, создавая ощущение, что даже она хочет отсюда убраться. Она жалобно шелестела, натягиваясь и обвисая. Криминалисты работали молча, сосредоточенно. Слишком молча. Никто не шутил, не переговаривался, не матерился. Кто-то фотографировал, вспышка выхватывала из темноты отдельные фрагменты: кусок старой куртки, неестественно вывернутую кисть, застывшее лицо. Кто-то собирал образцы в пакеты, трясущимися руками застегивая зиплоки. Кто-то просто стоял, глядя на скамейку с выражением, которое Чонгук видел много раз. Смесь ужаса, отвращения и профессионального любопытства, которое в этот раз явно проигрывало первым двум. Молодой эксперт, совсем зеленый парень, сидел на корточках в стороне, уткнувшись лицом в колени, и мелко дрожал. — Где? — спросил Чонгук у подбежавшего оперативника. — У второй скамейки, товарищ старший следователь. Вон там, за теми кустами. — Голос у оперативника срывался на фальцет. Он постоянно оглядывался на скамейку, как будто боялся, что мертвец встанет и пойдет на него. Чонгук пошел через сугробы. Снег хрустел под ногами, проваливался, набивался в ботинки, таял, противно холодил кожу. Он не обращал внимания. Подошел ближе. И замер. Тело сидело на скамейке. Мужчина лет пятидесяти пяти – шестидесяти, в старой, заношенной куртке болотного цвета, с седыми, аккуратно причёсанными волосами. Они были зачесаны набок, чтобы скрыть начинающуюся лысину, и этот жест заботы о собственной внешности посреди кошмара казался особенно жутким. Руки примотаны к подлокотникам широким прозрачным скотчем – витки аккуратные, ровные, плотно прилегающие друг к другу, без спешки, с любовью. Ноги – к ножкам скамейки, тем же скотчем, лодыжки стянуты так туго, что скотч врезался в тело, пережимая старые, варикозные вены. Но не это было страшно. Чонгук видел много убийств. За десять лет работы он насмотрелся на такое, что нормальным людям хватило бы на десять жизней кошмаров. Расчленённые тела, разрубленные на куски топором, разложившиеся до состояния желе, текущего сквозь пальцы. Сгоревшие в машинах, спекшиеся в черную, угольную массу, от которой оставались только зубы и пряжки ремней. Растерзанные животными, с выеденными мягкими тканями, с торчащими из грязи огрызками костей. Утопленники, пролежавшие в воде неделями, распухшие до размеров небольших холмов, с кожей, слезающей, как перчатка. Дети. Старики. Женщины. Это было другое. Кто-то долго, методично, с какой-то жуткой, почти любовной тщательностью работал над этим человеком. Он не убивал его быстро. Он наслаждался процессом. Он смаковал каждую секунду. Пальцы на руках были сломаны. Все до одного. Не просто сломаны – каждый сустав был обработан отдельно, с паузами, будто убийца считал. Раз, два, три – хруст. Пауза. Четыре, пять, шесть – хруст. Пальцы торчали под неестественными углами, напоминая сломанные ветки. Кожа на местах переломов натянулась до прозрачности, багровея вздувшимися гематомами. Под ногтями запеклась кровь, смешанная с чем-то белым – возможно, осколками собственных костей, которые прорвали кожу изнутри и теперь торчали наружу острыми, белыми краями, влажными и блестящими в тусклом свете. Некоторые фаланги были вывернуты в обратную сторону, ладонь превратилась в бесформенное месиво, похожее на раздавленного краба. На шее, на руках, на ногах – десятки маленьких точек, уже почерневших, воспалившихся. Следы от уколов. Много. Очень много. Тонкие, как от швейной иглы, и более толстые, от чего-то похожего на катетер. Вокруг некоторых ранок кожа была стерта до мяса – видимо, убийца вводил иглы под разными углами, искал что-то, пытался попасть то ли в вены, то ли в нервные узлы. На внутренней стороне локтей, в паховых складках, под коленями – везде, где кожа тоньше, а боль острее. Некоторые ранки кровоточили еще недавно, пропитывая ткань штанов и куртки бурыми, липкими пятнами, которые поблескивали влагой. На запястьях и щиколотках – глубокие полосы от скотча, но под ними, на коже, виднелись царапины и ссадины. Он пытался вырваться. Он дергался, пока мог. Пока у него были силы. А потом перестал. Но самым страшным было лицо. Оно было спокойным. Абсолютно, пугающе спокойным. Будто в какой-то момент боль ушла, и осталось только принятие. Будто этот человек простил своего мучителя. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты, морщины разгладились. Он выглядел так, будто просто уснул на этой холодной скамейке. И только синева под глазами, глубокая, залившая всю нижнюю часть век, и неестественный, восковой цвет кожи выдавали, что сон этот – навсегда. И на груди, поверх старой куртки, лежала белая бумажная лилия. Аккуратно вырезанная, с прорисованными прожилками, с тонкими, чуть загнутыми краями. Видно, что делали долго, с любовью, острым скальпелем или маникюрными ножницами. Тысячи таких не сделаешь случайно. Она была приколота к куртке тонкой булавкой – прямо в то место, где должно биться сердце. Булавка вошла в ткань, прошла сквозь ватник и воткнулась в грудную клетку, в плоть. Под цветком, на куртке, расплылось небольшое красное пятно — булавка вошла глубоко, может быть, на пару сантиметров. Убийца хотел, чтобы цветок держался крепко. — Твою мать, — выдохнул Хосок, подоспевший сзади. Он уже не рвал – просто стоял, белый как мел, сжимая в руке платок, которым все еще вытирал рот. — Шеф... это что за хрень? Это кто так? Это же... это же... — Его голос сорвался на шепот. Он смотрел на руки, на сломанные пальцы, и его снова начало мутить, он сглатывал, давясь слюной. Чонгук не ответил. Он стоял и смотрел. Внутри него, в самой глубокой, тёмной пустоте, где годами ничего не происходило, вдруг что-то дрогнуло. Не эмоция – эмоций у него не было. Что-то другое. Холодное, тягучее, тоскливое. Предчувствие, что это убийство – не последнее. Что это только начало. Что этот цветок, эта булавка, эти сломанные пальцы – это чей-то автограф. Чей-то способ сказать миру: «Я здесь. Смотрите на меня. Смотрите, что я умею». — Кто? — спросил Чонгук. Голос звучал ровно, как всегда. Оперативник, который встречал их, подошёл ближе, заглянул в планшет. Руки у него дрожали так сильно, что планшет ходил ходуном. — Пак Мён Су, шестьдесят три года. Проживал в районе Йонсан, работал на цветочном рынке у Сеульского вокзала. Продавцы говорят, он там лет тридцать торговал. Хороший человек, отзывчивый. Все его знали. Никто плохого не скажет. — Он запнулся. — Торговал... цветами, товарищ следователь. Чонгук кивнул. Имя ничего ему не говорило. Абсолютно ничего. — Следы? — Ничего. — Оперативник покачал головой, и этот жест показался Чонгуку неестественным, слишком дерганым. — Криминалисты уже проверили. Отпечатков нет – только самого убитого. Скотч обычный, канцелярский, шириной пять сантиметров, такие рулоны в каждом магазине за копейки продаются, сотнями тысяч. Следов борьбы нет – похоже, его сразу обездвизили, даже дёрнуться не успел. Может, чем-то накачали, газом каким или усыпили, но токсикология покажет. Камеры в парке не работают – техника старая, вечно ломается. Смотритель говорит, уже неделю не работают, собирались менять, да денег нет. — Смотритель? — Чонгук нахмурился. — Он здесь? — Был. — Оперативник замялся, переступил с ноги на ногу. — Мы его опросили. Сказал, что ничего не видел и не слышал. Но вёл себя странно. Всё время дрожал, на нас боялся смотреть, заикался. Мы его отпустили – он вроде не при делах, старик уже, лет семьдесят, еле ходит. Но я записал его данные. На всякий случай. Чонгук запомнил это. Странный смотритель, который дрожал. Возможно, просто испугался. А возможно – знает больше, чем говорит. Старики, которые «еле ходят», редко так боятся полиции, если за ними нет греха. Он посмотрел на лес за спиной. Голые деревья, серый сумрак, ветер, который завывал в ветках. Между стволами сгущалась тьма, она шевелилась, дышала, тянула к ним свои холодные руки. Если убийца ещё здесь, он мог уйти через парк, не оставив следов. Мог наблюдать за ними сейчас из этой темноты. Мог стоять за толстым стволом старого дуба в ста метрах отсюда и улыбаться. Мог быть где-то там, в темноте. И Чонгук почувствовал этот взгляд. Кожей, затылком, позвоночником. Холодный, внимательный, оценивающий. Взгляд такого же хищника, как он сам. — Хосок, остаёшься здесь. — Чонгук повернулся к нему, отрезая себя от этого чувства. — Координируешь опрос всех, кто мог быть в парке за последние сутки. Бомжи, уборщики, случайные прохожие, собачники. Найди смотрителя, допроси ещё раз. Жёстче. Если он что-то видел, я хочу знать это через час. И оцепите парк в радиусе километра. Прочешите всё. Каждую яму, каждый куст. — Понял, шеф. — Хосок уже доставал блокнот, хотя руки его все еще подрагивали. — А вы? — Я в морг. — В морг? — Хосок удивился, на мгновение отвлекшись от записей. — Сейчас? Тело ещё не увезли даже, вон криминалисты только начали. — Я хочу посмотреть на него до вскрытия. Пока его не начали резать. Пока он еще... такой. Чонгук развернулся и пошёл к машине. Не оглядываясь. Он не хотел, чтобы Хосок или кто-то еще увидел в его глазах то, что он сам только что почувствовал. Там, в темноте парка, за ним кто-то следил. И этот кто-то знал, что Чонгук его почувствует. ——— Городской морг находился в цокольном этаже больницы, в самом конце длинного, плохо освещенного коридора, который пах хлоркой, формалином и еще чем-то сладковато-тошнотворным, что въелось в стены намертво. Чонгук шел по этому коридору, и его шаги гулко отдавались в пустоте. Было раннее утро, посетителей нет, только где-то вдалеке гремели каталкой санитары. Он толкнул тяжелую металлическую дверь с табличкой «Патологоанатомическое отделение. Посторонним вход воспрещен». За ней было царство мертвых. Холодный, стерильный свет люминесцентных ламп, белый кафель на стенах, металлические столы, стеллажи с банками и инструментами. И запах. Здесь он был сильным, концентрированным, бил в нос, забивал легкие. Старый патологоанатом, которого Чонгук знал уже лет десять, поднял голову от своих записей. Кан Донсук, сухонький старичок в очках с толстыми линзами и в заляпанном фартуке поверх халата. Руки в тонких перчатках, испачканных чем-то бурым. — А, Чонгук, — сказал он без удивления. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь. — Ждал тебя. Такое не каждый день привозят. Даже я, знаешь ли... — Он не закончил фразу, только покачал головой. — Пойдем. Он уже здесь. Он провел Чонгука в секционную. В центре помещения, под ослепительно яркой лампой, на металлическом столе с желобками для стока жидкостей лежало тело. Оно было накрыто простыней, но Чонгук уже знал, что под ней. Узнал бы этот запах из тысячи. — Раздели? — спросил он, подходя ближе. — Пришлось. — Кан стянул простыню. — Одежду сняли криминалисты на месте, упаковали для экспертизы. Ты просил посмотреть до того, как я начну. Вот, смотри. Только... предупреждаю сразу. Зрелище не для слабонервных. А ты вроде у нас крепкий, но тут... Чонгук смотрел. Теперь, без одежды, масштаб издевательств был виден во всей своей чудовищной полноте. Тело было старым. Дряблая, серая кожа, обвисшая на животе и груди, седые волосы на впалой груди, пигментные пятна на руках и плечах. Пак Мён Су не был спортсменом, он был простым продавцом цветов, который тридцать лет таскал ящики с тюльпанами и хризантемами. Его тело было телом человека, который много работал и мало ел. И сейчас это тело было превращено в карту пыток. — Начнем с рук, — Кан взял безжизненную кисть и приподнял ее, демонстрируя. — Смотри. Все фаланги сломаны. Все до единой. Видишь, как? — Он повернул руку, показывая Чонгуку. — Это не просто переломы. Каждый сустав обработан отдельно. Видишь направление осколков? Кость прорвала кожу здесь, здесь и вот тут. — Он ткнул пальцем в белые острия, торчащие из окровавленного месива. — Это значит, что ломали медленно. С нажимом. Давили, пока кость не хрустнет и не вылезет наружу. А потом переходили к следующей. Он был в сознании. Должен был быть. По крайней мере, первые несколько пальцев. Чонгук представил себе этот хруст. Мокрый, чавкающий звук ломающейся кости, когда она рвет ткани изнутри. Крик человека, который не может пошевелиться, только дергается в путах, пока ему методично, палец за пальцем, превращают руки в кровавое месиво. — Дальше, — продолжил Кан, переходя к ногам. Он откинул простыню, открывая бледные, худые ноги с вздувшимися венами. — Здесь то же самое. Пальцы на ногах. Все десять. Те же переломы с прорывом кожи. Ему ломали пальцы на ногах. Зачем? — Кан покачал головой, хотя вопрос был риторическим. — Затем, что мог. Затем, что хотел продлить удовольствие. Он указал на щиколотки. — Скотчем его примотали к скамейке уже после того, как сломали пальцы. Видишь кровь под скотчем? Она уже запеклась, но скотч намотан поверх. Сначала пытка, потом фиксация. Или фиксация между... Не знаю. Может, он делал это в несколько заходов. Чонгук перевел взгляд на грудь и живот. Здесь кожа была усеяна точками. Их было сотни. Черные, воспаленные, с запекшейся кровью по краям. — Уколы, — сказал Кан, проследив за его взглядом. — Это отдельная песня. Смотри, — он взял лупу, висевшую у него на шее, и наклонился к телу. — Вот эти, тонкие, – от обычных медицинских игл. Двадцать седьмой калибр, примерно. А вот эти, пошире, – похоже на катетеры или иглы для забора крови. Видишь, как расположены? — Он водил пальцем над телом, не касаясь. — Вдоль вен. На локтевых сгибах, под коленями, на шее, в паху. Он искал вены. Но не просто искал. Он втыкал, вынимал, втыкал снова. Менял угол. Смотрел, как течет кровь. Смотрел, как дергается человек. Кан выпрямился и посмотрел на Чонгука поверх очков. — Он не наркоман, этот убийца. Наркоманы так не делают. Наркоману нужно попасть с первого раза, у него руки трясутся, ему плевать, куда колоть, лишь бы попало. А здесь... здесь работал человек со стальными нервами. И с медицинскими знаниями, Чонгук. Смотри, — он снова указал на шею. — Яремная вена. Чтобы попасть в нее, нужно знать анатомию. Просто так туда не ткнешь. А он попал. И не один раз. Видишь эти синяки вокруг? Это гематомы от неудачных попыток. Он учился на нем. Тренировался. Чонгук смотрел на шею мертвеца. На сине-багровые пятна, усеивающие дряблую кожу. На маленькие ранки, некоторые из которых еще сочились сукровицей. Он представил, как убийца склоняется над привязанным стариком, держит в руке иглу, ищет пульсирующую жилку под кожей. А старик смотрит на него, в эти пустые глаза, и не может даже закричать, потому что рот, наверное, был заклеен. Или ему было все равно уже. — Но самое интересное, — Кан сделал паузу, — вот здесь. Он взял руки мертвеца и развел их в стороны, открывая подмышечные впадины. Чонгук наклонился ближе. Под мышками тоже были уколы. Много. Но кроме них, на коже виднелись странные, ровные полосы. Тонкие, длинные, будто от лезвия. — Что это? — спросил Чонгук. — Порезы. — Кан пожал плечами. — Поверхностные. Неглубокие. Как будто... как будто он рисовал. Видишь, линии параллельные, ровные, с одинаковым нажимом. Он резал его, Чонгук. Просто резал. Не чтобы убить, а чтобы смотреть, как кровь выступает. И чтобы оставить след. Свой рисунок. Чонгук всмотрелся. Действительно, полосы складывались в какой-то узор. Непонятный, абстрактный, но ритмичный. Как будто убийца вырезал на коже старика свои инициалы. Или послание. — А это? — спросил он, указывая на грудь, чуть выше солнечного сплетения. Там, куда была воткнута булавка с лилией, темнела еще одна ранка. Неглубокая, но аккуратная, почти хирургическая. — А это самое странное. — Кан нахмурился. — Видишь? Он вырезал здесь маленький крестик. Ножом. Аккуратно, ровно. А потом воткнул в центр булавку. Как будто... как будто прибивал свой цветок к телу. К сердцу. Чонгук молчал, разглядывая крест. Маленький, сантиметр на сантиметр, с ровными, чистыми краями. Убийца сделал это уже после того, как старик умер? Или до? Больно ли было мертвому телу? Нет. Но осознание того, что кто-то вырезает на твоей груди крест, пока ты еще жив... Это было за гранью. — Он умер от болевого шока, — сказал Кан, будто прочитав его мысли. — Сердце не выдержало. Слишком много боли, слишком долго. Примерно за час до того, как его нашли. Может, чуть больше. Пальцы ломали первыми, потом уколы, потом порезы... Он кричал, Чонгук. Кричал, пока мог. Пока голос не сорвал. А потом просто смотрел в небо и ждал, когда все кончится. И оно кончилось. — Кан вздохнул. — Знаешь, что самое страшное? На его лице, когда его привезли... там не было ужаса. Там было облегчение. Он был рад, что умер. Он благодарил своего мучителя за то, что тот наконец-то его добил. Чонгук представил это лицо. Спокойное, умиротворенное, с закрытыми глазами. Лицо человека, который прошел через ад и вышел из него с другой стороны. Который больше никогда ничего не почувствует. — Бумажная лилия, — тихо сказал он, скорее себе, чем Кану. — Он цветами торговал. Тридцать лет. На рынке. Хризантемы, тюльпаны, лилии. Он знал, кого убивает. Знал, чем тот занимается. Выбрал его не случайно. Кан посмотрел на него с интересом. — Думаешь, маньяк? Серийный? — Не знаю. — Чонгук покачал головой. — Но если да, то эта жертва первая. И судя по тому, как он это сделал... не последняя. Он еще раз взглянул на тело. На сломанные пальцы, торчащие кости, на сотни уколов, на крест, вырезанный на груди. Пак Мён Су, шестьдесят три года, продавец цветов. Хороший человек, отзывчивый. Все его знали. — Спасибо, Кан-ши, — сказал Чонгук, отворачиваясь. — Пришлите отчет, как только будет готов. И особое внимание уделите следам на коже. Порезы, уколы. Мне нужна полная карта. Где, чем, в какой последовательности. — Сделаю, — кивнул патологоанатом. — Чонгук, — окликнул он, когда тот уже дошел до двери. — Будь осторожен. Тот, кто это сделал... он ненормальный. Но не в смысле "безумный". В смысле "другой". Он не человек, Чонгук. Он что-то другое. Я таких видел пару раз за сорок лет работы. И они всегда хуже самых страшных психопатов. Потому что они знают, что делают. И им это нравится. Чонгук остановился, но не обернулся. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже таких видел. И вышел в холодный, стерильный коридор морга, унося с собой образ сломанных пальцев и бумажной лилии на груди мертвеца. ——— Чонгук вышел из морга, и дверь за ним закрылась с тяжелым, герметичным вздохом. Коридор больницы встретил его другим запахом – лекарства, хлорка, болезнь. Живые запахи. Он почти обрадовался им. Шел быстро, не глядя по сторонам. Перед глазами стояло другое – сломанные пальцы, торчащие кости, крест, вырезанный на груди. Руки сами сжались в кулаки, потом разжались. Он заставил себя дышать ровно. Парковка. Машина. Холодный воздух ударил в лицо, выдувая из легких формалиновую вонь морга. Чонгук сел за руль, включил двигатель, но не тронулся с места. С минуту просто сидел, глядя перед собой на бетонную стену паркинга, и прокручивал в голове увиденное. Пальцы. Он думал о пальцах. Не просто сломаны – раздроблены. Каждый сустав отдельно. Убийца не торопился. Он брал руку жертвы, клал ее на подлокотник скамейки и методично, с хрустом, превращал живую плоть в кровавое месиво. Пак Мён Су смотрел на это. Чувствовал это. Кричал, пока мог. А убийца слушал его крики и, может быть, улыбался. Или просто делал свою работу с каменным лицом, как Чонгук сейчас заводит машину. Чонгук выехал с парковки. Утренний Сеул просыпался медленно, нехотя. Серое небо, серые улицы, серые лица в окнах автобусов. Город тек мимо, как мутная вода, а Чонгук смотрел на него и не видел. Он видел уколы. Сотни точек на старом, дряблом теле. Вдоль вен, в паху, под коленями, на шее. Убийца знал анатомию. Он искал самые болезненные места, самые чувствительные. Он экспериментировал, втыкал иглы под разными углами, смотрел, как дергается тело, слушал, как меняется звук крика. Учился на этом старике. Светофор. Красный. Чонгук остановился, барабаня пальцами по рулю. Пальцы. Свои собственные, целые, живые. Он посмотрел на них – длинные, красивые, с аккуратными ногтями. Представил, как кто-то берет их и начинает ломать. Сустав за суставом. Хруст. Кость рвет кожу, вылезает наружу белым, влажным осколком. Больно? Адски. Невозможно. Но это длится минуты. А убийца держит твою руку и переходит к следующему пальцу, потому что ему нравится, как ты кричишь. Потому что твой крик – это музыка. Зеленый. Чонгук поехал дальше. Он думал о порезах. Под мышками. Тонкие, ровные линии, складывающиеся в узор. Убийца резал кожу, как бумагу. Не глубоко, чтобы не убить сразу. Просто чтобы текла кровь. Чтобы рисовать. Что он рисовал? Чонгук вспомнил эти линии – параллельные, ритмичные. Может быть, цветок? Или просто абстракцию, понятную только ему одному. Он резал живого человека, как холст. Чонгук свернул на набережную Хангана. Вода была свинцовой, тяжелой, небо нависало над ней так низко, что казалось – вот-вот упадет. Редкие машины, редкие прохожие в теплых куртках, бегущие трусцой собачники. Жизнь. Обычная, скучная, серая жизнь. А где-то в этой жизни ходит человек, который вчера вечером сидел в парке и ломал пальцы старику. Который смотрел, как тот умирает от боли, и прикалывал ему на грудь бумажную лилию булавкой, входящей в сердце. Зачем лилия? Почему цветок? Чонгук нахмурился. Цветочный рынок. Старик торговал цветами. Это не случайно. Убийца знал, кого убивает. Он выбрал его. Выследил, изучил, придумал для него особую смерть. С цветком. С булавкой, воткнутой в сердце. Мост через Ханган. Чонгук ехал медленно, в потоке, но мысли неслись быстрее машин. Крест на груди. Вырезан аккуратно, почти хирургически. Потом булавка в центр. Как будто распятие. Как будто жертва. Чонгук въехал в центр. Серые здания полицейского управления выросли перед ним, как скалы. Он припарковался, выключил двигатель и еще минуту сидел в тишине, глядя на бетонные стены паркинга. Руки все еще сжимали руль. Он заставил их разжаться. Выходя из машины, он на мгновение замер. Что-то кольнуло. Какая-то мысль, ускользающая, как рыба в мутной воде. Цветы. Старик. Он что-то связанное с цветами... Нет. Не сейчас. Потом. Мысль ушла, оставив после себя только легкое, почти неуловимое беспокойство. Чонгук вошел в здание. Четвертый этаж. Коридор. Люди сновали туда-сюда, кто-то здоровался, он не замечал. Перед глазами все еще стояла секционная, тело на столе, патологоанатом с его страшным рассказом. Пальцы, уколы, порезы, крест. Цветок. Он открыл дверь своего кабинета. Хосок уже был там. Сидел за своим столом, заваленным бумагами, и что-то быстро печатал на ноутбуке, одной рукой, а другой сжимая пластиковый стакан с кофе. Увидев Чонгука, он вскочил. — Шеф! Ну как там? Что в морге? — В его глазах горело нетерпение, смешанное с ужасом. Ему не терпелось узнать детали, но он боялся их услышать. Чонгук прошел к своему столу, сел. Помолчал секунду, собирая мысли в кучу. Потом заговорил – сухо, фактологически, без эмоций: — Пальцы на руках и ногах сломаны все. Каждый сустав отдельно. Кости прорвали кожу, торчат наружу. На теле больше трехсот следов от инъекций. Уколы ставили вдоль вен, в пах, под колени, в шею. Иглы разные – тонкие и толстые. Убийца искал вены, тренировался. В подмышечных впадинах – поверхностные порезы. Ровные, длинные. Складываются в узор. На груди, над сердцем, вырезан крест. В центр воткнута булавка с лилией. Смерть от болевого шока. Длительность пытки – несколько часов. Хосок слушал, открыв рот. Кофе в его руке остывал, он даже не пил. Лицо его становилось все белее, на лбу выступила испарина. — Несколько часов... — прошептал он. — Господи... Он... он кричал? — Пока мог, — ответил Чонгук. — Потом сорвал голос. Потом просто смотрел в небо и ждал смерти. Хосок сглотнул, отвел взгляд. Ему явно было плохо, но он держался. Чонгук это оценил. Не каждый выдерживает такие подробности. — Что по опросам? — спросил он, переходя к делу. Хосок собрался, тряхнул головой, прогоняя наваждение, и заговорил быстро, как всегда: — Смотрителя нашли. Ким Ён Су, семьдесят один год, работает в парке сторожем двадцать лет. Живет там же, в сторожке. Когда мы пришли во второй раз, он был пьян в стельку. Напуган до усрачки. Я его немного прессанул, он и раскололся. — Что сказал? — Сказал, что видел убитого в парке за два дня до смерти. Тот приходил, сидел на той самой скамейке, кормил голубей. Смотритель с ним даже разговаривал. Пак, оказывается, часто туда приходил. У него была привычка – после работы заходить в парк, отдыхать перед тем, как ехать домой. Каждый вечер, почти. И смотритель его знал в лицо. — Хосок заглянул в блокнот. — В день убийства смотритель ничего не видел и не слышал. Говорит, сидел в сторожке, пил, телевизор смотрел. Но есть одна деталь. — Какая? — Он видел в парке странного человека. Не в день убийства, а за неделю до. Несколько раз. Мужчина, среднего роста, в темной одежде, с капюшоном. Лица не разглядел. Просто ходил по аллеям, садился на разные скамейки, сидел подолгу. Смотритель подумал, что это кто-то из бездомных, и не придал значения. Но теперь, задним числом... — Хосок развел руками. — Мог быть убийца. Мог следить за жертвой, изучать маршруты. Чонгук кивнул. Это укладывалось в картину. Убийца не импульсивен. Он планирует. Выбирает. Следит. Готовит свой ритуал. — Фоторобот? — Нет. Смотритель лица не запомнил. Темно, да и пьяный он постоянно. Но я отправил людей по окрестностям, может, кто-то еще видел. — Хосок помялся. — Шеф, есть еще кое-что. Я проверил Пака Мён Су по базам. Чист как стекло. Ни судимостей, ни приводов, ни даже штрафов. Работал на рынке тридцать лет, жил один, жена умерла десять лет назад, детей нет. Тишайший человек, каких поискать. Никому не мешал, ни с кем не ссорился. За что его так? Чонгук посмотрел на него. Вопрос был риторическим, но ответ напрашивался сам. — Не за что. Просто потому, что он был там. Потому что подходил под образ. Старый, одинокий, беззащитный. Цветочник. — Чонгук помолчал. — Или потому, что убийца его знал. Лично. И у него был мотив. Хосок задумался, покусывая колпачок ручки. — Мотив? Месть? Но за что можно мстить старику, который всю жизнь цветами торговал? — Не знаю. — Чонгук покачал головой. — Но лилия на груди – это не случайно. Это подпись. Послание. Он хотел нам что-то сказать. В кабинете повисла тишина. Хосок смотрел в свои записи, Чонгук – в окно, на серое небо. Мысли снова вернулись к телу. К сломанным пальцам, которые торчали в разные стороны, как сухие ветки. К уколам, похожим на осиные гнезда. К кресту на груди, вырезанному с хирургической точностью. И вдруг что-то щелкнуло. Чонгук замер. Мысль, ускользнувшая утром на парковке, вернулась и ударила под дых. Цветы. Старик. Рынок у Сеульского вокзала. Три года назад Чонгук вспомнил этот день с внезапной, почти физической отчетливостью. Май. Солнечно. Он опаздывал. Ужасно опаздывал. День рождения матери – она ждала его в ресторане, а он застрял на допросе, который тянулся бесконечно. Выхода не было. Он вылетел из управления, прыгнул в машину, гнал через весь город, но понял, что не успеет купить цветы. А без цветов нельзя. Мать любила цветы. Белые лилии, ее любимые. Он свернул к рынку у вокзала. Толпа, шум, крики продавцов. Он ненавидел рынки. Ненавидел эту толкотню, эти запахи, эти лица. Но выбора не было. Он лавировал между прилавками, смотрел по сторонам и вдруг увидел их – белые лилии в ведре с водой. Крупные, свежие, с тяжелыми влажными бутонами. Продавец – старик в старой куртке, с седыми, аккуратно причесанными волосами – улыбнулся ему. «— Лилии? Хороший выбор. Маме? — Да, — бросил Чонгук, доставая кошелек. — Сколько? — Обычно по пять тысяч за штуку, но... — старик посмотрел на него, на его запыхавшийся вид, на часы на руке. — Три тысячи. Берите все пять, отдам за двенадцать». Чонгук тогда удивился. Он не просил скидку. Он вообще не собирался торговаться. Но старик сам предложил. Просто так. Может, увидел, что он спешит. Может, пожалел. Может, просто был добрым человеком. Чонгук сунул деньги, схватил цветы и побежал к машине. Даже не поблагодарил толком. Бросил на ходу «спасибо» – дежурное, пустое, – и исчез в толпе. Он тогда думал о матери, о ресторане, о допросе, который сорвал ему весь день. О старике он забыл через секунду. И вот сейчас, три года спустя, этот старик лежит в морге с раздробленными пальцами и бумажной лилией на груди. Бумажной. Не настоящей. Потому что настоящие цветы он продавал другим. А ему, убийце, досталась только подделка. Чонгук смотрел в окно, но ничего не видел. Внутри него, в самой глубокой пустоте, снова что-то дрогнуло. На этот раз сильнее. Он вспомнил лицо старика на скамейке. Спокойное, умиротворенное. Без ужаса. Без боли. С закрытыми глазами. Он вспомнил сломанные пальцы, которыми этот человек три года назад бережно заворачивал для него лилии в бумагу. Пальцы, которые отсчитывали сдачу. Пальцы, которые, может быть, пожелали его матери здоровья. А Чонгук даже не сказал «спасибо» по-настоящему. Он моргнул. Мысль ушла так же быстро, как пришла, оставив после себя только странное, незнакомое ощущение. Что-то похожее на... вину? Нет. Слишком громкое слово. Скорее, на сожаление. Мимолетное, слабое, почти незаметное. Но оно было. — Шеф? — голос Хосока вырвал его из оцепенения. — Вы в порядке? Вы побледнели. Чонгук повернулся к нему. Лицо было спокойным, пустым, как всегда. — В порядке, — ответил он ровно. — Продолжай работать. Мне нужно подумать. Хосок кивнул и уткнулся в свои бумаги, но краем глаза все еще следил за шефом. Что-то в лице Чонгука изменилось. Едва заметно, почти неуловимо. Как будто трещина появилась на идеально гладкой поверхности. Хосок не знал, что это значит, но ему стало не по себе. А Чонгук снова смотрел в окно, на серое небо, на чаек, кружащих над Ханганом, и думал о сломанных пальцах. О пальцах, которые когда-то держали для него белые лилии. О старике, который улыбнулся ему и сделал скидку просто так, потому что был добрым человеком. И о том, что этот старик умер страшной смертью, а Чонгук даже не помнил его лица, пока не увидел труп. Он не знал, что это за чувство. Но оно было. И оно не уходило. Дверь кабинета приоткрылась без стука — мягко, почти робко, словно вошедший боялся потревожить обитателей этого сумрачного места. — Чонгук? Ты здесь? Голос был тихий, чуть хрипловатый, с вечной ноткой извинения. Чонгук поднял голову от бумаг и увидел в дверном проеме Мин Юнги. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, в своем неизменном длинном пальто мышиного цвета, с шарфом, намотанным чуть ли не до глаз – хотя в кабинете было тепло. В одной руке он держал бумажный пакет с логотипом круглосуточного магазина через дорогу, в другой – зонт, хотя дождь давно закончился. Юнги всегда носил с собой зонт. На всякий случай. На все случаи жизни у него было запасено множество «на всякий случай» – пластыри, влажные салфетки, упаковка активированного угля, зарядка для телефона, сухой паек. Чонгук иногда подшучивал над ним, но беззлобно. Юнги не обижался. Юнги вообще никогда не обижался. — Заходи, — кивнул Чонгук, откладывая папку. Юнги вошел, осторожно прикрыл за собой дверь – бесшумно, чтобы не хлопнуть, – и только потом позволил себе расслабиться. Стянул шарф, открывая бледное, почти прозрачное лицо с большими темными глазами, в которых всегда читалось легкое беспокойство. Короткие светлые волосы торчали в разные стороны – он, видимо, забыл расчесаться, выбегая из дома. Или просто не придал этому значения. — Я тут мимо проходил, — сказал Юнги, и это было ложью, потому что мимо здания полицейского управления не проходил никто – оно стояло в глубине квартала, в стороне от основных маршрутов. Но Чонгук знал эту его привычку – всегда говорить «мимо проходил», когда на самом деле специально ехал через полгорода, чтобы проведать друга. — Думал, может, ты не ел. Ты же опять забываешь есть, да? Я помню, ты в прошлый раз говорил, что у вас в столовой... — Он запнулся, заметив сидящего в углу Хосока. — Ой, здравствуйте. Я не помешал? — Здравствуйте, — Хосок приветливо махнул рукой. Ему нравился этот странный друг шефа. Тихий, незаметный, вечно взволнованный – полная противоположность ледяному Чонгуку. — Не помешали. Я как раз собирался... Он вопросительно посмотрел на Чонгука, и тот едва заметно кивнул. Хосок подхватился, схватил блокнот и выскользнул за дверь, бросив на ходу: — Я в архив, шеф, проверю старые дела по похожим... ну, вы поняли. Если что, я на связи. Дверь закрылась. Юнги проводил его взглядом и только потом перевел дыхание. В присутствии посторонних он всегда немного нервничал. — Хосок? — спросил он, ставя пакет на край стола и начиная раскладывать содержимое с аккуратностью, которая могла бы позавидовать медсестра в операционной. — Он хороший парень, да? Ты говорил, он помогает тебе. Мне кажется, у него добрые глаза. У людей с добрыми глазами можно узнать сразу. Вот у другого, например, глаза злые. Я его один раз видел в коридоре, мне даже здороваться расхотелось. — Намджун, — коротко пояснил Чонгук, наблюдая за манипуляциями друга. Юнги раскладывал на столе контейнеры: рис, суп, кимчи, жареное мясо, овощи – все маленькими порциями, все аккуратно упаковано. Он всегда приносил еду, как будто Чонгук жил в осажденной крепости и голодал неделями. Чонгук не возражал. Ему было все равно, что есть. Но Юнги, кажется, доставляло удовольствие заботиться о нем. Или успокаивало. Чонгук никогда не мог понять до конца эту его черту – постоянную, почти навязчивую заботу о других. — Намджун, точно, — Юнги поежился. — Страшный человек. Такое лицо бывает у коллекторов или у тех, кто выбивает долги. Я бы с ним в лифте не поехал. А ты ездишь? Ты не боишься? — Я не боюсь, — ровно ответил Чонгук. Юнги посмотрел на него с уважением. Он всегда смотрел на Чонгука с уважением – и с легким оттенком восхищения. С детства. Они выросли в одном районе, учились в одной школе, хотя Юнги был на год старше. Чонгук тогда уже был замкнутым, нелюдимым, вечно стоящим в стороне от шумных компаний. Юнги, наоборот, был тихим, но не одиноким – он просто не умел пробиваться в люди, не умел быть громким, не умел защищаться. И однажды, когда старшеклассники пристали к нему во дворе, отобрали деньги и толкнули в грязь, Чонгук проходил мимо. Он ничего не сказал. Просто подошел, посмотрел на обидчиков своим пустым взглядом, и те почему-то разошлись. Сами. Без единого слова. А потом Чонгук протянул Юнги руку и помог встать. И с тех пор они были друзьями. Двадцать лет прошло. Чонгук стал следователем по особо важным делам, расследовал убийства, смотрел в глаза маньякам и насильникам, и ничего не чувствовал. Юнги стал... Чонгук, честно говоря, не очень понимал, кем стал Юнги. Он работал на дому, делал что-то с музыкой, писал аранжировки для малоизвестных исполнителей, кажется. Иногда упоминал каких-то продюсеров, студии, но Чонгук не вникал. Ему было достаточно того, что Юнги есть. Что он рядом. Что он приходит, приносит еду, говорит о пустяках, боится всего на свете – и этим как-то странно, необъяснимо согревает пустоту внутри. — Ешь, — Юнги пододвинул к нему контейнер с рисом и сунул в руки палочки. — Ты опять не завтракал, я знаю. Ты никогда не завтракаешь. Это вредно, Чонгук. Желудок портится. У моего знакомого продюсера язва открылась от недосыпа и нерегулярного питания, он теперь только кашу есть может. Ты хочешь кашу? — Нет, — Чонгук послушно взял палочки и начал есть. Не потому, что хотел. Потому что Юнги будет переживать, если он откажется. Юнги сел на стул, который обычно занимал Хосок, и сложил руки на коленях – как примерный ученик на уроке. Оглядел кабинет, задержался взглядом на засохшем кактусе, который так и лежал на подоконнике после падения, и покачал головой. — Цветок засох. Совсем. Его же полить надо было, Чонгук. Ты вообще смотришь на него? — Нет. — Вот я и говорю. — Юнги вздохнул, но без осуждения. Просто с той мягкой, всепрощающей грустью, с которой он относился ко всем странностям друга. — Может, тебе купить новый? Кактусы вообще живучие, но этот, видимо, не выдержал. Я завтра принесу. У мамы на подоконнике много, она разводит, ей не жалко. Зеленый такой, маленький. Будешь поливать? Обещай, что будешь. — Обещаю, — сказал Чонгук, хотя оба знали, что это обещание ничего не стоит. Юнги удовлетворенно кивнул и замолчал, глядя, как Чонгук ест. В его взгляде было что-то теплое, почти материнское. Он всегда так смотрел – будто Чонгук был младшим братом, которого нужно оберегать от всех опасностей мира. Хотя Чонгук был выше на полголовы, носил пистолет и каждый день рисковал жизнью, а Юнги боялся даже переходить дорогу на красный свет. — У тебя дело какое-то сложное? — спросил Юнги осторожно. — Ты выглядишь... ну, как всегда, но как будто еще более уставшим. Я по глазам вижу. У тебя глаза темнее обычного. Чонгук поднял на него взгляд. Юнги всегда видел то, чего не видели другие. Какие-то оттенки, детали, мелочи. Это было почти сверхъестественно – как он угадывал настроение, самочувствие, даже мысли. Чонгук не любил, когда кто-то забирался к нему в душу, но Юнги позволял. Юнги был исключением. — Сложное, — ответил он коротко. — Убийство? — Юнги понизил голос почти до шепота. Он всегда шептал, когда речь заходила о работе Чонгука. Как будто сами слова могли притянуть беду. — Да. — Страшное? Чонгук помолчал. Перед глазами снова встали сломанные пальцы, торчащие кости, сотни уколов на старом теле. Он открыл рот, чтобы ответить, и вдруг понял, что не знает, что сказать. «Страшное» – это слишком слабое слово. Это не передает и сотой доли того, что он видел. — Да, — повторил он. — Страшное. Юнги вздрогнул, плотнее запахнул пальто, хотя в кабинете было тепло. Он всегда так делал, когда речь заходила о чем-то жутком – будто пытался защититься от невидимых ужасов тонкой тканью. — Ты не рассказывай, — попросил он тихо. — Пожалуйста. Я не хочу знать. У меня потом ночи не будет, я спать не смогу. Я вчера документальный фильм про змей случайно включил, думал, там про природу, а там про ядовитых, и они кусали людей, и я всю ночь смотрел в потолок и боялся, что под одеялом змея. Хотя откуда у меня в квартире змея? У меня двадцать второй этаж. Но я все равно боялся. Чонгук почти улыбнулся. Почти. Внутри, где-то глубоко, дрогнуло что-то похожее на тепло. Юнги был таким всегда. Боялся всего: темноты, высоты, собак, резких звуков, фильмов ужасов, новостей про маньяков, даже скорой помощи боялся, хотя сам же ее вызывал при каждом удобном случае. Однажды он порезал палец бумагой — царапина, смешная, даже кровь почти не шла, – но Юнги запаниковал, позвонил в скорую и полчаса объяснял диспетчеру, что у него, кажется, заражение крови, потому что палец распух (распух он от того, что Юнги намотал на него бинт и перетянул слишком сильно). Приехавшие врачи долго смеялись, а Юнги было стыдно до слез. Чонгук тогда забирал его из приемного покоя и чувствовал что-то странное – не раздражение, не насмешку, а... нежность? Защиту? Желание укрыть этого смешного, боязливого человека от всего мира, который казался ему таким страшным. — Не буду, — пообещал Чонгук. — Рассказывать. — Спасибо. — Юнги выдохнул с облегчением. — Ты хороший. Ты всегда понимаешь. А другие говорят – трус, тряпка, чего ты боишься, это же просто фильм, просто порез, просто новости. А я боюсь. Я не могу не бояться. Оно само как-то. — Я понимаю, — сказал Чонгук. И это была правда. Он не осуждал Юнги за его страхи. Он вообще мало кого осуждал. Каждый имеет право бояться. Каждый имеет право быть слабым. Чонгук сам не боялся ничего, но это не делало его сильным. Это делало его пустым. А пустота – не сила. Юнги посмотрел на часы – старенькие, с потертым ремешком – и засуетился. — Ой, мне пора. Я там утюг, кажется, не выключил. Или выключил? Я помню, что гладил рубашку, а потом подумал, что надо к тебе ехать, и побежал. Утюг мог остаться. Если он остался, у меня там пожар будет. Я позвоню соседке, пусть проверит. У тебя телефон можно? У меня сел, я забыл зарядку, я вечно забываю... Чонгук протянул ему телефон. Юнги набрал номер, поднес к уху, подождал, и его лицо немного расслабилось. — Айгу, соседка сказала, свет в окне не горит, значит, утюг не работает? Или он работает без света? Нет, он же электрический. Значит, я выключил. Или нет? Ладно, поеду проверю. — Он вернул телефон, замотал шею шарфом, поднял воротник пальто. — Ты ешь, ешь, не оставляй. Мясо сегодня хорошее, я у того продавца брал, который всегда свежее дает. И суп горячий еще, я термос взял. Ты потом термос верни, когда освободишься. Не потеряй, а? Он у меня любимый. — Верну, — пообещал Чонгук. Юнги уже был у двери, но остановился, обернулся. В глазах его снова появилось то беспокойство, с которым он вошел. — Чонгук... Ты осторожнее там. С этим делом. Я не знаю, что там случилось, и знать не хочу, но... будь осторожен. Ты у меня один такой. Друг. Если с тобой что-то случится, мне даже бояться будет не с кем. Чонгук смотрел на него. На бледное лицо, на вечно встревоженные глаза, на шарф, замотанный до подбородка. Маленький, смешной, бесконечно боязливый человек, который паникует из-за утюга и вызывает скорую из-за порезанного пальца. Единственный человек в этом мире, к которому Чонгук чувствовал хоть что-то. — Не случится, — сказал он. — Я осторожен. — Хорошо, — кивнул Юнги. — Я позвоню вечером. Если не усну. А если усну, значит, завтра позвоню. Ты бери трубку, ладно? Даже если занят. Просто скажи «я жив», и я положу. — Ладно…а как мама? — Нормально. — Ты ей звонил? Чонгук промолчал. Жевать стало труднее. — Чонгук. — Юнги вздохнул. — Она старая. Ей семьдесят два. У неё давление, сердце. Она одна. Звони ей.  — Позвоню. — Врёшь. — Знаю. Юнги улыбнулся – робко, чуть виновато, как будто извиняясь за свою заботу – и выскользнул за дверь так же бесшумно, как вошел. Чонгук остался один. Перед ним стояли контейнеры с едой, остывающий суп, термос, из которого еще шел пар. Он взял палочки, продолжил есть. Механически, без вкуса, просто выполняя функцию. Но в груди, где обычно было пусто, почему-то теплело. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Юнги пришел. Принес еду. Поговорил. Ушел. Как всегда. И Чонгук подумал – тоже как всегда, – что если бы не этот боязливый, смешной человек с его утюгами и скорами, он был бы совсем один в этой пустой квартире, в этой пустой жизни. А так – есть кто-то, кто волнуется. Кто звонит и просит сказать «я жив». Кто боится змей под одеялом на двадцать втором этаже. Это было... Чонгук не знал, как это назвать. Может, это и было то, что люди называют «теплом». А может, просто привычка. Он не разбирался в таких вещах. Он доел мясо, отодвинул контейнеры и снова вернулся к папке с делом Пака Мён Су. Фотографии с места преступления, снимки из морга, сломанные пальцы, крест на груди, бумажная лилия. Но теперь к этому прибавилось еще кое-что. Лицо старика, который три года назад продал ему лилии со скидкой. И улыбнулся. И пожелал маме здоровья. Чонгук смотрел на фотографии и не чувствовал ничего. Почти ничего. Только где-то на самом дне пустоты шевелилось что-то холодное, тягучее, похожее на сожаление. Он не знал, что с этим делать. И не хотел знать. Он просто сидел и смотрел, пока за окном серое небо не начало темнеть.