Колдовстворец: книга о врагах

Просторный кабинет, не так давно принадлежавший одному из магов Пантеона, уже преобразился полностью: вычурную мебель, на фоне которой неизбежно терялся бы любой человек, не одетый столь же броско, заменили на более скромную. Она всё ещё была громоздкой, но теперь входящим не приходилось растерянно блуждать взглядом в поисках хозяина кабинета. Вынесли многочисленные картины и гравюры, изображающие подвиги предыдущих владельцев посоха, убрали до странности затейливые лесенки, которыми пользовалась Мокошь, неспособная применять своё оружие для столь примитивных чар, как Акцио, чтобы доставать книги из высоченного шкафа. Лаврений поправлял воротник новой формы, небесно-голубого мундира с золотой отделкой, который изменился совсем немного — на нём появились знаки отличия. На груди, там, где у простых гвардейцев красовались скромные звёздочки, у него был вышит орёл, расправивший крылья. У полковника Павловец на форме красовался феникс. У самого Правдина, разумеется, солнце. Лаврентий провёл пальцем по нитям и улыбнулся, почувствовав их холодную жёсткость. Гвардия стремительно расширялась, и теперь, когда уже невозможно было запомнить всех капитанов и лейтенантов, пришлось добавить на форму опознавательные значки. Он вздохнул и перевёл взгляд на часы. Журналистка, Аврора Осипова, опаздывала уже на пять минут. Лаврентий не любил публичных выступлений: давать интервью, отвечать на вопросы, ловить на себе сотни любопытных взглядов — всё это было ему не то, чтобы чуждо, однако вселяло неуверенность. Он солдат, а не оратор. Но Правдин настоял: «Каждый из нас — лицо гвардии, Лаврентий. Народ должен видеть, что мы не безликая масса, а живые, честные люди». Он подошёл к окну. Голубые мундиры гвардейцев, оцепивших Пантеон и Дворец президента, пятнами выделялись на фоне серой брусчатки. Гражданских было не так уж много: несколько прохожих да парочка торговцев, предлагающих гвардейцам то кофе, то пряники. Взгляд Лаврентия упал на женщину, о чём-то беседующую с охраной. Рядом с ней мялся фотограф с новенькой колдокамерой. Это, конечно же, была Аврора, одна из самых известных журналисток, частенько выступающая по первому каналу колдорадио и публикующаяся в таких газетах, как «Истина» и «Нетленный пергамент». — Проклятье, — пробормотал Лаврентий. — Не пропустили. Он быстро спустился по мраморной лестнице, миновал холл с высокими колоннами и вышел наружу. — Аврора! — окликнул он. Журналистка обернулась. Её лицо, обрамлённое меховой опушкой капюшона, расплылось в профессионально-приветливой улыбке. Но взгляд оставался холодным и цепкими. — Капитан Савельев! Наконец-то. Я уже заждалась. — Прошу прощения, — сказал Лаврентий. — Охрана, сами понимаете, сейчас усилена. Пройдёмте внутрь. — Нет-нет-нет! — Аврора энергично замахала руками и обернулась к своему спутнику, тощему пареньку с громоздкой колдокамерой на плече, который всё так же топтался чуть поодаль. — Феликс, становись вот сюда! Чтобы Пантеон был фоном, но захвати и площадь! И эти, — она кивнула на гвардейцев, — пусть в кадр попадают. Лаврентий опешил. — Я думал, интервью будет в кабинете… — Дорогой Лаврентий, — Аврора наконец переключила всё внимание на него и достала блокнот с зачарованным пером, — кабинет — это скучно. А вот капитан «Чистого Неба» на Царской площади — исторически ценная картина. Давайте, встаньте вот так… Феликс, нормально? Левее, левее… Лаврентий, чувствовавший себя настолько неловко и глупо, насколько это возможно, подчинился. Он встал, как просили, заложив руки за спину. Голубая форма, орёл на груди, прямая фигура на фоне серого камня и медленно тающего снега — наверное, колдография и правда могла выйти величественной. — Первый вопрос, — Аврора начала без прелюдий, пока Феликс настраивал камеру. — Как вы себя чувствуете на новом месте? Подходит ли Пантеон под штаб-квартиру «Чистого Неба»? Лаврентий собрался с мыслями. Простые вопросы по фактам — это он любил. — В Пантеоне теперь базируются руководящие должности, а также небоевой персонал: аналитики, связисты, администрация. Что касается гвардии, то здесь находятся лишь несколько отрядов для охраны ключевых объектов. Основная часть гвардейцев по-прежнему осталась на старом месте — там у нас полноценные тренировочные залы, полигоны, учебные чучела. Пантеон для боевой подготовки не приспособлен. Аврора кивнула, проверила, что записывает перо, но её взгляд тут же скользнул по сторонам — по площади, заполненной гвардейцами, по оцеплению у Дворца президента. — Впечатляющая демонстрация силы, — заметила она, и в её голосе послышалась едва уловимая ирония. — Однако позволю себе заметить: далеко не вся магическая Россия рада новому президенту. Лаврентий пожал плечами. Спорить с правдой было бы глупо. — Оппозиция есть. Это нормально для любого общества. Но факт остаётся фактом: на голосовании, которое провёл Элефтерот Правдин, «против» высказался двадцать один процент. Это честная победа. Аврора приподняла бровь, и перо забегало ещё быстрее над её тонким, но удивительно вместительным блокнотом. — Считаете ли вы эту победу абсолютно честной? Не видите ли элементов запугивания или манипуляции? Человек с отрядом врывается в Пантеон, сбрасывает с балкона одного из магов на глазах у толпы, а потом спрашивает: «Кто против?». Согласитесь, это можно назвать давлением. Лаврентий почувствовал, как его плечи напряглись, и тотчас приказал себе расслабиться хотя бы для видимости. Если они увидят его замешательство или злость, то наверняка используют как аргумент, подтверждающий, что Правдин взял власть незаконно. — Никакого принуждения не было. Людей спросили, и люди ответили. А то, что произошло в Пантеоне… Это был акт необходимости. Старая власть не желала уходить мирно. — Вы участвовали в сражении с магами Пантеона? — быстро сменила тему Осипова. — Я сражался с охраной, — ответил Лаврентий. — Обеспечивал вместе с отрядом коридор для Элефтерота. Каждого из магов Пантеона он победил лично, в честной дуэли. — В дуэли, — протянула Аврора, и в её голосе зазвенела насмешка. — Капитан, простите, но как может быть честной дуэль, в которой у одного посох — артефакт колоссальной мощи, а у другого обычная волшебная палочка? Если Правдин победил, значит, либо он обладает совершенно исключительной, невероятной силой, либо… Она сделала паузу, и Лаврентий понял, что сейчас последует очередной надуманный выпад, который, впрочем, общественность (та её часть, что не верит Правдину или ещё сомневается) с упоением подхватит. — …либо владельцы посохов по каким-то причинам не могли или не хотели применять всю их мощь. В здании находились все шестеро магов Пантеона одновременно. История знает случаи, когда один маг с посохом останавливал целые армии. А тут — шестеро против одного человека. И они согласились на поочерёдные дуэли с тем, кого всегда презирали? Или, быть может, «Чистое Небо» использовало какие-то новые разработки? Технологии Полярис, например? Говорят, у них есть интересные открытия в области защитной магии. Лаврентий стиснул зубы. — Детали сражения, — отчеканил он ледяным тоном, — я описывать не буду. Информация о посохах, о возможностях магов Пантеона и о тактике нашего отряда не предназначена для широкой публики. Это вопросы государственной безопасности. — То есть вы не отрицаете, — начала Аврора, подавшись вперёд, но закончить она не успела. Что-то мягкое, холодное и мокрое с громким шлепком ударило Лаврентию прямо в лоб. По лицу потекла густая зернистая жижа. Он с отвращением протёр лицо и стряхнул на брусчатку остатки перезрелого помидора. — Террористы проклятые! — донёсся откуда-то из-за спин торговцев пряниками истошный крик. — Убийцы! Позор! Несколько гвардейцев тут же сорвались с мест и бросились вдогонку за убегающим хулиганом. Лаврентий наложил на себя Очищающее, но было поздно: Феликс щёлкал затвором и наверняка успел запечатлеть самые яркие мгновения. Капитан «Чистого Неба», заляпанный помидором, на фоне захваченного Пантеона — отличный кадр, просто замечательный. Аврора смотрела на него без улыбки, но в глазах её читалось крайнее удовлетворение тем, что интервью обернулось таким зрелищным конфузом. — Разговор окончен, — сквозь зубы процедил Лаврентий, чувствуя, как горит лицо — и от холода после сока помидора, и от стыда, и от ярости. Он развернулся и, не глядя больше ни на кого, быстрым шагом направился обратно в Пантеон. На душе было погано. Как же этот случай обсосут, как им будут упиваться те, кто поддерживает старые порядки! Ещё и в некомпетентности упрекнут: мол, раз дослужился до капитана, то должен подмечать брошенные в тебя вещи. Может, и правы будут… Успокоиться в одиночестве ему было не суждено. Из-за поворота вылетел Денис Фирсов. Начальник полиции был красен, взъерошен и явно находился в том состоянии, когда слова уже не помогают, но сказать их всё равно необходимо. Целью он, по закону подлости, выбрал идущего навстречу Лаврентий, который грешным делом предположил, что и Денис пару минут назад получил помидором. — Савельев! — рявкнул Фирсов, преграждая ему путь. — Наконец-то хоть кто-то, кого можно поймать! Лаврентий остановился. Настроения у него не было, однако это не давало ему права отмахнуться от человека. — Товарищ Фирсов, — кивнул он максимально нейтрально. — Я требую объяснений! — Денис грубо сунул бумаги ему под нос. Лаврентий отстранился, но не подал виду, что его задело поведение начальника полиции. — Что это значит? Я получаю приказы о смещении с постов половины ключевых сотрудников моего управления! Их места занимают ваши люди! Гвардейцы! Лаврентий мельком глянул на бумаги. Да, это были те самые кадровые назначения, о которых Элефтерот говорил ещё на вчерашнем совещании. — Я добивался встречи с Правдиным, — продолжал кипятиться Фирсов; он убрал бумаги, но не успокаивался. — Мне отказали, сослались на чрезвычайную занятость нового президента. Но я не настолько наивен, чтобы не понимать — меня просто сливают, Савельев! И я хочу услышать от тебя, раз уж ты здесь, как это понимать? Лаврентий выдержал паузу. Говорить на равных с Фирсовым, который стоял выше его по старой иерархии, было непривычно. Но времена изменились. — Это решение президента. Оно обеспечит государственную безопасность и эффективность работы полиции в новых условиях. Ваши люди, товарищ Фирсов, профессионалы, но им потребуется время, чтобы адаптироваться к новым реалиям. Гвардейцы, которые приходят в управление, уже работают в этих реалиях. Они помогут ускорить адаптацию и сохранить качество работы. Я поддерживаю решение Элефтерота. Если бы Лаврентий заявил, что Земля плоская, то получил бы от Фирсова примерно такой же взгляд. — Ты хоть сам понимаешь, какую чушь несёшь? — прошипел он. — «Помогут ускорить адаптацию»? Да они приходят как оккупанты! Мои люди в шоке, Савельев! Те, кто десятилетиями честно работал, вдруг оказываются не у дел, а на их места сажают солдафонов, которые и законов-то магических толком не знают! — Они знают, что такое порядок, — не сумев подавить презрительные нотки, парировал Лаврентий. — И знают, что такое верность. Фирсов шагнул ближе и совсем понизил голос. Выглядел он полубезумным, словно не спал несколько дней и настолько перебрал крепкого чая, что вместо бодрящего эффекта получил галлюциногенный. — Твой Правдин переходит все границы. Он наживёт себе опасных врагов быстрее, чем успеет оглянуться. И враги эти будут не только среди старой элиты, но и среди тех, кто мог бы стать его союзниками. Такими темпами он скоро останется в полной изоляции, окружённый только гвардейцами, и магическая Россия превратится в полицейское государство. «Начальник чего мне это говорит?» — подумал Лаврентий. — Враги у Элефтерота Правдина были всегда, — сказал он тихо, но твёрдо. — Они пытались его уничтожить, заставить замолчать, опорочить. И всё же он стал президентом. Мы, наша гвардия, начинали этот путь сами. Если понадобится, сами и продолжим. Он сделал короткую паузу, ожидая возражений, но Денис молчал. — Я понимаю ваше недовольство. Но советую вам подумать не о своём самолюбии, а о том, что важно для народа. О том, что люди, которые вас теперь окружают, быть может, действительно способны быстрее реагировать на угрозы, чем те, кто годами сидел в насиженных креслах. Полиция нужна людям, товарищ Фирсов. А не наоборот. Денис всё так же не говорил ни слова, только смотрел на него, и едва ли можно было понять, о чём он думает. Осознаёт справедливость услышанных слов? Или внутренне стоит на своём, но не имеет сил спорить дальше? Лаврентий тоже не желал бессмысленных споров. Единственное, что он мог и, пожалуй, не был против сделать — это попросить Элефтерота лично поговорить с Денисом. Тот не откажет. — Правдин примет вас, но не сегодня. Вы не в том состоянии, чтобы вести диалог, уж простите. Фирсов кивнул. Кивнул как-то скорбно, будто услышал куда больше, чем Лаврентий заложил в произнесённую фразу, и, не попрощавшись, поплёлся к выходу.

***

Василёк лежал на спине, глядя в потолок спальни, и наслаждался тем, как пальцы Кирия перебирают его волосы — медленно и невесомо, будто гладят мех мимозного крота, который лысеет от любого прикосновения. За окном давно стемнело, в камине догорали дрова, отбрасывая на стены тёплые рыжие блики. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю, — прошептал Кирий, приподнимаясь на локте и заглядывая Васильку в глаза. Его голос был тихим, чуть хрипловатым, и в нём не было ни капли той робости, что порой проскальзывала, когда он говорил о своих чувствах. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Просыпаюсь и думаю: а вдруг это всё было сном? — Я никуда не денусь, — ответил Василёк и провёл ладонью по его щеке. — И я тоже тебя люблю. Ему хотелось сказать что-то большее, но он не находил нужных слов. «Я тебя люблю» — фраза, которую люди повторяют тысячи раз, пока она не истончается до пустого звука. А его чувства были слишком велики, чтобы уместиться в три заезженных слова. Поэтому он просто притянул Кирия к себе и поцеловал, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить иначе. — Знаю, — выдохнул Воронцов, когда они оторвались друг от друга. Он улыбнулся, и Василёк подумал, что готов смотреть на эту улыбку вечно. — Давай поговорим о будущем, — предложил Кирий, натянул сползшее одеяло обратно и положил голову Васильку на грудь. — Когда этот год закончится… ну, учебный год, я переведусь в Полярис. Ой, слушай… только сейчас вспомнил. Правду говорят, что у вас там в одной комнате по четыре-пять человек? — Врут. У нас отдельные спальни. И даже ванные. — Какое облегчение… А после школы… — с мечтательной задумчивостью продолжил Воронцов. — У мамы есть домик под Питером. Сейчас там какой-то драконолог живёт. Но если я скажу, что хочу от неё съехать, она… ну, наверное, будет счастлива избавиться от моего общества. Василёк погладил его по плечу. — Можем и не напрягать твою маму, пусть себе сдаёт дом. У меня есть бабушкина квартира в Москве. Кирий поднял голову и посмотрел на него с внезапной серьёзностью. — А твои… не будут против? Всё-таки Лазаревы — старая чистокровная фамилия. Многие до сих пор помешаны на продолжении рода. Василёк покачал головой. — В моей семье нет предрассудков. Кирий облегчённо выдохнул. Они замолчали, слушая треск углей и дыхание друг друга. Совсем не хотелось спать, хотя время вот-вот должно было перевалить за полночь. Но Василёк не собирался жертвовать чем-то в угоду режиму. Более того, он был намерен отключить будильник и со спокойной совестью проспать первый урок. И тут в дверь постучали, да так резко, что оба — и Василёк, и Кирий — вздрогнули. — Кого там Кощей принёс? — прошептал Воронцов. — Сейчас выясню. Василёк подошёл к двери, на ходу застёгивая пуговицы, и открыл. На пороге стоял Виктор. Василёк не сразу его узнал. Перед ним был не уверенный и надменный староста и лидер, а жалкий ссутилившийся человек с серым, осунувшимся лицом. В руках он сжимал пухлую папку, из которой торчали листы пергамента, кое-как запиханные внутрь. — Лазарев, — глухо произнёс Виктор. Голос его звучал безжизненно. — Я… мне нужно кое-что отдать. Василёк инстинктивно шагнул вперёд, закрывая проём. Нечего Аврамову было видеть, кто там лежит в постели. Он услышал, как зашуршала одежда — Кирий тоже поднимался. — Чего тебе? Неприязнь, такая сильная, что её можно было назвать ненавистью, никуда не делась, но сейчас к ней примешивалось что-то ещё. Нет, скорее, отсутствовало. Больше не было той ярости, которая долгое время изводила Василька. Теперь, когда его враг был жалок, гнев и фрустрация испарились, а без них… Может ли ненависть оставаться ненавистью, если убрать из неё злость? — Я уезжаю, — Виктор говорил отрывисто, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Покидаю школу навсегда. Он протянул папку. Василёк не взял. — Здесь всё, что я наработал за последние годы. Я исследовал проклятие Авада Кедавра, искал способ победить смерть… Нет, не то, что ты думаешь. Всего лишь пытался создать контрзаклятие. Он горько усмехнулся и продолжил не сразу. — Но смерть, видимо, решила показать мне, кто тут главный, забрав моего лучшего друга. Аврамов ещё раз протянул папку Васильку. — Я не хочу, чтобы годы работы просто сгинули. Отдай в Полярис. Там, говорят, умные люди сидят. Может, они смогут продолжить и найти то, что не нашёл я. Василёк протянул руку, но его тотчас схватили за запястье. Это был побледневший то ли от страха, то ли от возмущения Кирий. — Ты с ума сошёл? Не бери! Там может быть яд или проклятие! Он же… — Заткнись, Воронцов, — устало оборвал его Виктор. — Если бы я хотел вас убить, придумал бы способ проще и надёжнее. Он перевёл взгляд на Василька. В его глазах, мёртвых и пустых, мелькнуло что-то похожее на мольбу. — Возьми. Пожалуйста. Возможно, это единственное стоящее, что я принёс миру. Василёк смотрел на папку и почему-то думал, что Аврамов, быть может, впервые в жизни не лжёт ему. — Ладно, — сказал он наконец. Он вынул палочку и, не касаясь папки руками, наложил на неё защитный пузырь, который защитил бы от вредоносных чар, активирующихся при касании. Виктор смотрел на это безо всякого выражения. — Умно. Василёк отлеветировал шар с папкой в угол. — Я передам в Полярис, — коротко бросил он. — Обещаю. Виктор кивнул. Секунду он колебался, а потом перевёл взгляд на Кирия. Тот стоял, вцепившись в рукав Василька, и, казалось, готов был сам проклясть Аврамова. — Я… — Виктор запнулся. — Я… хочу… попросить у тебя прощения. Не за то, что было после… нашего расставания. После того, как ты сдал меня Дракуле — то была честная война. Но когда мы были… — он сглотнул. — Когда мы встречались, я вёл себя, как мудак. Не говорю, что прощаю тебя за предательство. Но хотя бы понимаю, что сам дал тебе для него повод. Он повернулся к Васильку. — И у тебя, Лазарев. Я вижу, как вы друг на друга смотрите. Он тебя любит так, как никогда бы не полюбил меня. И за то, что я пытался это разрушить — прости. Не могу сказать, что искренне желаю вам счастья. Но и ненавидеть вас не хочу. Василёк полагал, что на этом их разговор закончится и Виктор уйдёт, но тут Кирий, резко отпустив его руку, схватил Аврамова за воротник и занёс кулак для удара. Василёк и моргнуть не успел, как Воронцов что было силы врезал Виктору по лицу и сам зашипел от боли в разбитых костяшках. — Пошёл ты к чёрту, скотина! Прощения он у меня просит! Да ещё и торгуется! Кто кого здесь предал?! Кто меня шлюшкой при всех называл? Кто меня с хвостом в жопе сфотографировал и разослал по всей школе? Он размахнулся и ударил его ещё раз. — Припёрся и думаешь, что весь из себя такой благородный, раз извинился? Василёк схватил Воронцова за руку. — Кирий, хватит! У тебя кровь! — Да мне насрать! — взревел тот и попытался вырваться, но тут Виктор оттолкнул их обоих и выхватил палочку. Из его носа текла кровь, он вытер её рукавом, что ничуть не помогло, только размазало её по щекам. — Уходи и больше не появляйся! — рявкнул Василёк. Аврамов метнул нечитаемый взгляд на Кирия и боком двинулся прочь, не опуская палочку. Василёк втащил Воронцова внутрь и захлопнул дверь. — Тише, успокойся… Покажи руку. Кирий тяжело дышал и даже дрожал от гнева, но, к счастью, не порывался бежать за Виктором. Василёк наложил Обезболивающее заклинание, за ним Кровоостанавливающее, потом Очищающее. Кожа очистилась, и теперь на ней отчётливо выделялись тёмно-розовые ссадины. — Только не начинай ворчать, что он того не стоит, — пробормотал Воронцов. — Не начну. Виктор, может, и не стоит, а твои чувства стоят. Возможно, зря я тебя остановил, и мне следовало присоединиться. — Неважно, — Кирий устало прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, а потом посмотрел на Василька, сжимающего его ободранную руку. — Знаешь, что? Я передумал. Давай отдадим полиции все результаты по дымозмеям. Пусть сядет и сидит до конца дней. — Да… — отозвался тот, но сделал это на автомате, задумавшись не над ответом, а над сутью того, о чём просил Воронцов. Да, с уверенностью повторил Василёк про себя спустя несколько секунд, да, это будет правильно. Если даже в таком состоянии Виктор продолжает отравлять всё вокруг, самое лучшее, что можно сделать — это выдать информацию о его проклятиях суду.

***

Солнечный зал находился на третьем этаже. Когда-то здесь собирались маги Пантеона, чтобы обсуждать судьбу магической России, взирая на мир сквозь огромные окна, заливавшие помещение золотистым светом. Таких залов в здании было шесть — по одному на каждого мага. Если владелец посоха Перуна решал созвать совет, то все приходили в Громовой зал, а он восседал на троне, руководя собранием. Если же вопрос поднимала Мокошь, все шли в Водный зал, и так далее. Сюда Лаврентий вошёл впервые. Он уже привык к избыточности Пантеона — что в пространстве, что в обстановке этого пространства — но всё же не мог не остановиться, чтобы окинуть взглядом огромный Солнечный зал, в центре которого, во главе длинного стола из медового дуба, стоял Правдин, опираясь ладонями о столешницу. Его лицо было усталым, но в глазах горел тот самый огонь, что вёл его через годы презрения, насмешек и преследований. Рядом с ним, по правую руку, стояла Софья Павловец, чуть поодаль — ещё несколько знакомых лиц, старые капитаны, прошедшие с гвардией через многое. Новых, недавно назначенных, здесь не было. Лаврентий знал: доверие Правдина — ресурс ограниченный и зарабатываемый годами. И тут он встрепенулся. Среди незнакомых людей в штатском — по всей видимости, учёных-артефакторов — он увидел Мадину. Неужели она теперь работает с гвардией? Неужели… будет приходить сюда регулярно? — Товарищи, — Правдин поднял голову, обводя взглядом собравшихся. Его голос звучал ровно, но Лаврентий, знавший его давно, уловил нотки напряжения. — Прошу вас. Подойдите и коснитесь посохов. Присутствующие переглянулись. Первым шагнул вперёд Арлан. Он осторожно, почти благоговейно, коснулся посоха Дажьбога. Ничего. Золото артефакта осталось холодным, глазница на навершии — пустой. Следом подошла Клавдия, положила ладонь на посох Сварога. Никакого результата. Она тронула посох Стрибога — то же самое. Капитаны, учёные, и Лаврентий, когда подошла его очередь — все касались древних артефактов, и ни один не отозвался. Глазницы посохов, где когда-то сверкал магический свет, зияли пустотой. Они были мертвы. Или спали. Правдин выпрямился и провёл рукой по лицу. Жест усталости, который Лаврентий видел у него только в самые тяжёлые минуты. — Прошло уже несколько недель, — с досадой произнёс он. — А они никого не признают. — Товарищ Правдин, это нормально, — сказал один из учёных. — Процесс выбора нового хозяина может занять годы. — У нас нет нескольких лет, — отрезал Правдин. — У магической России их нет. Он перевёл взгляд на Мадину и стоящего рядом с ней пожилого учёного с рваной бородкой и в старомодных очках. — Я хочу вас кое о чём попросить, — Правдин указал на посох Стрибога, — возьмите его. И разберите. В зале повисла тишина. Такая глубокая, что Лаврентий услышал, как где-то далеко, быть может, на другом этаже, хлопнула дверь. — Что? — переспросил пожилой учёный, и его голос дрогнул. — Господин… товарищ Правдин, вы… вы шутите? — Не шучу. Разберите его. Изучите структуру, направления магии, принципы работы. Если мы поймём, как они создаются, то сможем либо подчинить старые, либо создать новые. Нам нужно оружие, друзья мои, а не музейные экспонаты. — Но это же… — учёный запнулся, подбирая слова, и наконец выдохнул: — Это кощунство! Святотатство! Посохи Пантеона — величайшая ценность магической цивилизации! С ними нужно обращаться максимально бережно, с почтением, с… — С почтением, — перебил Правдин, щурясь так, что у него начали подрагивать щёки. — С почтением, говорите? А ваше почтение спасёт следующий автобус, на который нападут твари? Ваше почтение защитит города и деревни в случае войны? Ваше почтение… Он осёкся, с трудом сдержавшись. Когда он заговорил снова, голос был тише, но от этого звучал не менее страшно. — Если мы ценой одного посоха научимся создавать новые, эта жертва оправдана. Нельзя позволить себе роскошь хранить мёртвые реликвии, когда страна горит. Пожилой учёный побледнел. Его руки, лежавшие на столе, дрожали. — Я… я не могу. Это выше моих сил. Вы просите невозможного. Я отказываюсь. Правдин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, но ничего не сказал. Вместо этого он повернул голову к Мадине. Та молчала несколько секунд, глядя на посох Стрибога. Лаврентий видел, как в её глазах мелькают тени эмоций — страх, сомнение, но за ними что-то ещё. Наверное, это была жажда. Жажда знания, которая сильнее любого благоговения. — Я сделаю это, товарищ Правдин, — наконец сказала она. Правдин кивнул. — Благодарю. Отправляйтесь немедленно, и возьмите с собой охрану. Не менее дюжины человек. Мадина подняла посох Стрибога. Она бережно, но без того священного трепета, что проскальзывал в голосе и в движениях пожилого учёного, завернула его в ткань, которую подал один из гвардейцев. Затем, не оглядываясь, направилась к выходу, а за ней двинулся Арлан, чей отряд, очевидно, и должен был её сопровождать. В зале стояла тишина. Правдин снова склонился над оставшимися пятью посохами, и Лаврентий не мог прочесть выражение его лица. И он не имел ни малейшего представления, зачем человеку, имеющему в своём распоряжении целую гвардию и уже возглавившему страну, так сильно нужны работающие посохи.