Колдовстворец: книга о врагах

Времени на тренировки было катастрофически мало, особенно учитывая то, что Кирий добрую четверть выделенных за счёт Магозоологии и Общей Магии часов пытался призвать Патронуса. Василёк уже понял, что в быстром темпе дело не пойдёт, и, так как Патронус — заклинание довольно специфическое, защищающее только от полуматериальных сущностей, стоит налечь на боевые чары. — Я научу тебя нескольким одиночным защитным и атакующим схемам, которые используют в Полярис. А ещё потренируешься ловить заклинание палочкой. Начнём с чего-то совсем безобидного, чтобы натренировать движения. — Почему вас учат так, будто готовят к войне? — Не к войне, а ко всему. Никогда не знаешь, где пригодится умение защитить себя и других. — Что-то я слабо представляю, чтобы в пьяной драке люди использовали такие схемы. Воронцов явно не пребывал в восторге от боевой магии, однако выбора не оставалось. Они оба сошлись на том, что лучше подготовиться, даже через силу, чем потом загреметь в лазарет с последствиями проклятия. Кирию не доставало умения обороняться, а Васильку — проклинать чем-то тёмным. Отбить проклятия, применённые кем-то из слабых студентов, не составило бы труда, ведь Василёк оказался внизу списка исключительно из-за нелюбви к Тёмным Искусством в целом и к Дракуле в частности, однако дело осложнялось тем, что для победы предстояло выполнить условие. — Если не желаешь причинять боль, можешь использовать, например, Авгуреевы чары, — инструктировал Воронцов, стараясь зацепить кончиком палочки летящие к нему шарики света. — А неизвестные проклятия тоже можно ловить? — Не стоит. Взрывное рискуешь не удержать и остаться без пальцев. Аваде вообще плевать на палочку, пролетит насквозь. Если не уверен, что это — не лови, может оказаться нечто подобное им. — Понял… О! Получилось! — Кирий наконец поймал шарик, размахнулся и отправил лететь обратно. Василёк не стал его перехватывать тем же образом, просто подставил ладонь. Шарик ударился, пыхнул и исчез, обдав руку лёгким холодком. — Заклинание можно стряхнуть или вернуть пославшему. Ещё есть вариант добавить второе от себя. Главное, чтобы они не конфликтовали. Например, поймал Замораживающее — значит, Поджигающим его дополнять смысла нет, если не хочешь скрыться в облаке пара, рискуя обжечься и ледяными, и огненными искрами. В Кирия полетел шар покрупнее и побыстрее, но всё такой же безобидный, при попадании создающий ощущение, что тебя облили прохладной водой. Воронцов задержал его палочкой, но ненадолго, уронил из-за неверного движения и отскочил на шаг, когда тот взорвался вспышкой света у него под ногами. — Чёрт… Давай ещё раз. Я всё пытаюсь вспомнить не повреждающие тёмные чары, но ничего на ум не приходит. Можешь применить какую-нибудь дрянь и намеренно промахнуться. Кто докажет, что ты специально? — И правда. Тот же рост ногтей. Даже если попаду — не смертельно. — Да, используешь два проклятия — и победишь со спокойной душой при помощи обычных заклинаний. — А ты решил, чем будешь проклинать соперника? — Да чем угодно, мне как-то на него пофиг. Я не такой добрый, как ты. «Не то, чтобы они не заслужили», — подумал Василёк. Пожалуй, ещё полгода назад он бы искренне презирал волшебника, считающего, будто кто-то заслуживает испытать на себе жестокое проклятие. За любой проступок должно полагаться соответствующее наказание по закону, а не околопыточная дуэль. Однако сейчас, зная, как устроен изнутри Колдовстворец и с какой высокой башни здесь плюют на справедливость и этику, он вполне допускал, что любой из оборзевших волков достоин получить чёрную дрянь в лоб. Столько человек — и, пусть и не все из них участвовали в травле, ни один не попытался вступиться или хотя бы морально поддержать Кирия. — Если это окажется Боря или Ланка… можешь с ними помягче? — немного поразмыслив, попросил он. Дуэлянты они, конечно, неплохие, но едва ли смогут применить что-то из Тёмных Искусств, а значит, скорее всего, будут растгягивать дуэль, защищаясь и не атакуя, пока в итоге не выйдут из неё с поражением. И хорошо ещё, если выйдут своими ногами. Может, Василёк и не считал своих товарищей по группе друзьями, но смотреть на их муки точно не хотел. Гоши уже за глаза хватило. — Только ради тебя, — ухмыльнулся Кирий. Потом погрустнел, вздохнул и стряхнул пойманный шарик на пол. — Вообще-то меня, скорее всего, отпиздят до больнички, если попадётся кто-то из волков или медведей. Они довольно агрессивные. Одно утешает — ты будешь сидеть у моей постели. — Почему ты думаешь, что тебя захотят избить? — Люди в принципе любят избивать. И делают это с удовольствием в двух случаях: если знают, что не получат в ответ, или если боя не избежать. В тёмных коридорах на меня не нападают, потому что я по-любому дам сдачи, даже если обречён на провал, а вот в дуэли… — Но ты ведь никому ничего не сделал! У тебя была вражда с Виктором и несколькими его друзьями. Как остальных это касается? Ладно, они наслаждаются слухами о тебе. Но причинять физический вред?.. — Не устаю поражаться твоей наивности. В самом хорошем смысле, — улыбнулся Кирий. — Думаешь, Ковальчук с кем-то враждовал? Да он само миролюбие. Просто слабак, а слабаков бить приятно. Я тоже в чужих глазах слабак и подстилка, а значит, за мой счёт можно самоутвердиться и выплеснуть на меня злость. Василёк сжал зубы. — Что ж, их ждёт сюрприз. — Хотелось бы верить. Воронцов пропустил летящий в него шар, просто шагнул в сторону и проводил взглядом. Шар влетел в стену и лопнул, а Кирий ещё несколько секунд смотрел на место, где растаяли световые брызги. — Ненавижу дуэли, если честно. — Ты часто проигрывал? — Смотря с кем дрался. На Защитной Магии мы сами выбирали партнёров. Я обычно сражался с Олей, Томой или Русланом. Олю почти всегда побеждал, Томе проигрывал, с Русланом пятьдесят на пятьдесят. Мы все были так себе и не парились об этом. А потом, когда я бросил Виктора, меня стали вызывать его приятели, и тут уже не оставалось шансов. Василёк наколдовал на полу две подушки. Они сели, Василёк обнял Кирия за плечи, и тот прижался к нему, задумчиво глядя в пустоту тёмного угла, не освещённого наколдованными факелами. В тенях, подобной этой, раньше прятался обскур, долгое время остававшийся единственным другом Воронцова. — Хотел бы я, чтобы всё это с тобой не происходило, — пробормотал Василёк. — Ну и зря. Я ни о чём не жалею. Всего этого не случилось бы, если б Виктор не был мудаком. Тогда я бы с ним не расстался и не полюбил тебя. А это самое лучшее в моей жизни. Василёк прижал его к себе ещё крепче. В груди болезненно заныло от нежности и совсем некстати проснувшегося стыда. Достоин ли он такой любви? Кирий считает его хорошим, добрым, честным, а на самом деле… Много ли чести в том, чтобы присвоить чужую догадку? А вдруг его поступок вскроется? Даже если узнает один лишь Воронцов, на кой чёрт Васильку мировая слава, когда рядом не будет самого важного человека, безвозвратно разочаровавшегося в нём? — Слушай, ты можешь не идти на Тёмные Искусства. — Могу, а толку? Дракула просто вызовет меня в другой раз. Нет уж, отвяжусь поскорее — и свободен. Лишь бы все части тела сохранить. — Они действительно способны?.. — Ну а что, какое-нибудь тёмное Режущее — и минус нога. Благо, сейчас протезы хорошие делают. У моего дяди знаешь какой? Настоящий аквариум, внутри рыбки плавают. Он одну руку моет мылом, другую стеклоочистителем и глотает корм, чтобы питомцы не подохли. — Так рыбки живут всего несколько лет. А когда умирают, как их извлечь? — Ой, лучше тебе не знать. — Давай не будем настраиваться на протезы. И на лазарет тоже. Воронцов с явной неохотой выскользнул из объятий и поднялся. Встал и Василёк, приказав себе поскорее собраться и вернуть учебный настрой — для этого следовало на время подавить в себе новосформированную триаду С — сомнения, страх разоблачения и совесть. Последняя у него оказалась гораздо менее развитой, чем он полагал. Других обвинял в аморальности весьма охотно, а сам-то что? Чем лучше драных волчат Северной башни? А теперь, когда появились мысли о разоблачении, совесть проснулась и начала что-то пищать. «Хватит, — сурово велел он собственным мыслям. — Подумаем об этом позже». Кирий взмахом палочки заставил подушки исчезнуть и отошёл к стене, готовясь ловить заклинания посложнее световых шаров. — Настроимся на победу. Думаю, нужно будет её отметить как-нибудь интересно. — Например? — Костюмированная вечеринка на двоих? — Костюмированная? — Василёк понял не сразу, а когда понял, то почувствовал расползающийся по щекам жар. Зато триада мгновенно заткнулась, чего он безуспешно добивался последние пару минут, надеясь на одну силу воли. — О… Ты имеешь в виду… — Если сам захочешь, конечно, — поспешно добавил Кирий. — Я не настаиваю. Василёк представил себя в костюме мушкетёра. Как-то нелепо… Или на на нём должна быть только шляпа? Ещё нелепее. Шляпа и плащ, а под плащом — ничего? Это уже косплей Коли… Он так глубоко задумался, что вздрогнул, когда Воронцов снова заговорил. — А если проиграю, вспомним о такой замечательной штуке, как утешительный приз. — Э-э… Да… Василёк бездумно отправил шар, искрящийся белыми всполохами, Кирий поймал его и вернул обратно сразу два. — Давай что-нибудь посложнее. Следующим вперёд устремился небольшой, размером с кулак, вихрь, мало того, что собравший вокруг себя облачко пыли, так ещё и вихляющий из стороны в сторону. Воронцов напряжённо следил за ним и, когда тот приблизился, подцепил палочкой за самое основание. — Вроде неплохо, а? Отличный элемент неожиданности. Многие и понятия не имеют, что заклинания можно ловить. — Ага… — Кстати, моё предложение касается и твоей дуэли. — В смысле? — Василёк, едва успевший справиться со смущением, начал вновь заливаться краской. — Отметить победу так, как захочешь ты. — Вечеринкой на двоих? — Да. Тематической, так сказать. У тебя есть какие-то… особые предпочтения? — Особые? Кирий вполголоса рассмеялся. Такой смех Василёк слышал нечасто, только в моменты, когда они находились в спальне и дело шло к определённому занятию. И каждый раз хотел сказать Воронцову, что обожает его смех — и этот конкретный, и другой, вообще всё, что звучит искренне — но почему-то молчал. С выражением сиюминутных впечатлений у него всегда было плохо. — Подумай, — сказал Воронцов. — И знай, что я готов абсолютно на всё. — На всё? — кажется, сегодня Василёк уже исчерпал свой лимит утвердительных фраз, и теперь мог только переспрашивать. — На что угодно. Ну, кроме чего-то летального или приводящего к инвалидности. Подумай, я не тороплю. — Ладно… — Давай, продолжаем. Воронцов снова встал в боевую стойку, готовясь поймать и отразить любое направленное в него заклинание. А Василёк, в лучших традициях ситуативной умственной отсталости, забыл абсолютно всё, чему собирался научить Кирия. Даже вместо вербальной формулы световых шаров в мыслях вертелась какая-то нечленораздельная ерунда.

***

На Девичьекосицыной сверкало всё: сама улица, покрытая россыпью осколков стекла, которые, казалось, в несколько раз усиливали отблески солнца, зачарованные барьеры, уже пошедшие трещинами, шары, струи и ниточки заклинаний, что применяли и мятежники, и гвардейцы. Блеск ослеплял, и Федя пожалел, что при нём нет солнцезащитных очков. — Простите, — немного посомневавшись, обратился он к девушке, стоявшей справа. — Могу я вас попросить… Дело в том, что я сквиб… Могу я вас попросить трансфигурировать для меня тёмные очки? Девушка растерялась. — Ох… В трансфигурации я полный ноль. Может быть… — Граждане! — её голос заглушило окриком одного из гвардейцев. — Граждане, разойдитесь! Здесь опасно! — Мы вам поможем! — рявкнул кто-то стоящий за Фединой спиной так громко и яростно, что все поблизости дёрнулись от испуга. — Только скажите, что делать! Вместе мы в два счёта эту баррикаду в щепки разнесём! — Никто ничего разносить не будет! — отрезала женщина из гвардейцев. Коллега наклонился к её уху, что-то шепнул, и женщина отделилась от группы и направилась к группе людей, только и ждущих знака — неважно, сигнала от гвардейцев или безрассудного действия кого-то из мятежников — чтобы включиться в противостояние и смести всех тех, кто окружил себя наколдованной посреди улицы оградой. Женщина-гвардеец обвела взглядом группу, состоящую, в основном, из молодёжи — нескольких девушек и юношей, одного довольно грозного мужчины постарше, того самого, что басил оглушительным голосом прямо над Фединой головой, и, собственно, Феди, захватившего в качестве оружия добрую кочергу, пусть и ни капельки не волшебную, но при определённых обстоятельствах способную проломить голову. — Товарищи, послушайте меня. Я всё понимаю. На вашем месте я бы тоже рвалась на помощь, но сейчас вы только мешаете. Правдин дал приказ: ни в коем случае не вмешивать гражданских. Если вы включитесь в борьбу, нашему отряду потом поотрывают головы независимо от исхода. Вы подставите нас. — Но мы же по собственной воле… — начало было девушка справа, однако гвардеец остановила её, подняв руку в строгом предупреждающем жесте. — Это не имеет значения. Вы — не мракоборцы. У вас свои обязанности и свой долг перед государством. Может быть, здесь есть колдомедик? Представьте, что будет, если я, человек без медицинского образования, из желания помочь пациенту вмешаюсь в операцию. Поверьте, мы знаем, что делаем, и сейчас нас ограничивает лишь одно: люди, на которых мы вынуждены оглядываться, следя, чтобы никто не пострадал от случайного заклинания или собственной глупости. Лучшее, что вы можете сделать для нас — уйти в безопасное место. — Но… — Товарищи, мы уже побеждаем. Большая часть города освобождена. Если даже наш отряд не справится в ближайшее время, на помощь придут другие. Из-за вас мы не можем действовать в полную силу, боясь задеть осколками от взрыва… Извините, — её взгляд остановился на Феде, сжимающем в руке старую кочергу. — Вы сквиб? — Д-да… — Тогда какого дьявола здесь делаете? — Я могу… я хочу помочь! — он поднял кочергу, демонстрируя её тяжесть, достаточную для того, чтобы этот инструмент мог считаться оружием. — Товарищи! Вы не поможете! — почти крикнула женщина-гвардеец. — Неужели вы полагаете, будто «Чистое Небо» не способно справиться с повстанцами? Единственное, что сдерживает нашу силу — это граждане, которые могут пострадать. Вы нас сдерживаете! За её спиной сверкнула яркая вспышка — барьер, воздвигнутый мятежниками, проломился, часть его разлетелась мутно-голубыми обломками, однако гвардейцы не успели воспользоваться тем, что в защите образовалась большая дыра: трое заморозили осколки в полёте, не дав им разлететься во все стороны, а сил ещё двоих не хватило, чтобы не позволить десятерым повстанцам залатать отверстие. Дюжина лучей слилась на месте бреши — двое пытались разрушить, десять восстановить. Но когда присоединились остальные трое гвардейцев, Федя увидел, что противостояние выходит почти в ноль — расплавленная материя растекается по мостовой так же быстро, как нарастает на месте прорыва. Если сейчас к ним присоединится и женщина, тратящая время на зевак — а иначе их бесполезную группку и не назвать — барьеру придёт конец. — Уходите отсюда, Кощей вас раздери! — рявкнула гвардеец. — Она права, — шепнул кто-то. — Мы будем неподалёку, — пообещал мужчина, самый старший из присутствующих. — Если понадобится помощь — подайте сигнал. — Хорошо! — почти прорычала женщина. Кто-то поспешил по Девичьекосицыной в сторону далёкой реки, кто-то исчез в переулках — как и Федя, которому отсюда идти было некуда, кроме как на работу. Он не был дома уже несколько дней, ночевал в «Ишачьем хвостике», даже не спал толком, то и дело выбегая на Девичьекосицыну, чтобы вынести еды гвардейцам и сторонникам Правдина, окружившим мятежников и дающим отпор всяким трусливым личностям, что, бывало, пуляли из-за углов разной дрянью или бросались из окон посудой и цветочными горшками. К сожалению, единственное, что он сумел сделать для товарища президента — это облить супом визгливого толстяка, который стрелял Жалящими в каждый голубой мундир, и от души огреть его багетом. Федя ввалился в ресторан с мыслью, что, раз многие улицы теперь свободны, ему стоит передохнуть минут двадцать и идти домой, успокоить мать, ведь та, несмотря на отправленное им письмо, наверняка тревожится. Федя хотел окликнуть Амира, но тут увидел, что у барной стойки восседает, широко расставив колени и выпятив пузо, Начальство. — Так-так-так… И кто же это соизволил явиться? Федя остановился. Начальство поманило его пальцем. — Где ты был, дорогой мой, а? — Самуил Валерьевич… — Во сколько начинается твой рабочий день? — В восемь. — А сейчас сколько? — Час. — И куда же ты отлучался? — Самуил Валерьевич, он ходил к врачу, — вмешался Амир, почти с паникой глядя на Федю. По его глазам было видно, что дело серьёзнее некуда. — Ну, помните, он отпрашивался на приём, но потом этот мятеж… Он не смог добраться… — Не Самуилвалерьевичай… вичей… вичкай… — Начальство запуталось в суффиксах и окончаниях и со злостью шмякнуло кулаком по стойке. — Не это самое мне тут! — П-простите, — съёжился Амир. Начальство, едва ли поверившее словам бармена, снова посмотрело на Федю. — Так ты у колдомедика был? Тот расправил плечи и убрал за спину дрожащую руку. — Нет. Я выходил по личным делам. — По каким таким личным делам? — По личным, — с нажимом повторил Федя. — У нас нет клиентов. Улицы были перекрыты, сюда никто не мог добраться, да и не захотел бы. От моей отлучки ваш бизнес не пострадал. Только от восстания. Начальство закивало, надув щёки и барабаня пальцами по столешнице, потом с дурацким звуком выпустило воздух и уставилось на официанта исподлобья. — По личным, значит. Там был, небось? — оно неопределённо кивнуло на дверь, но было понятно, что имеется в виду. — За мой счёт всяких ублюдков кормил? Ясно… Ясно, скотина неблагодарная… Ты уволен. Федина рука затряслась так, что он не удержал бы в ней и носового платка. Он сжал пальцы в кулак, надеясь, что никто не заметит его состояния, однако тряслась, кажется, не только рука, но и губы, плечи, дёргалось веко. — Как скажете, товарищ Самохин. Тогда рассчитайте меня, и я уйду. — Рассчитать тебя? — сощурилось Начальство. — Это, Федя, не в твоих интересах. Если я начну считать, то быстро выясню, что украденные тобой продукты превышают по стоимости зарплату, и ты ещё должен останешься. — Укра… — Только по доброте душевной я тебе, щенку, прощаю весь ущерб, чтобы твоя больная мать с голоду не померла! Пиши по собственному и уматывай ко всем чертям! Амир, дай ему перо и бумагу! Бармен вытащил помятый свиток, отрезал ножом неровный кусок и, не глядя ни на кого, положил пергамент и голубиное перо на стойку. Федя медленно подошёл, взял перо. — Что за люди, — раздавалось над ухом начальственное ворчание. — Подбираешь их, нищих и необразованных, на улице, обучаешь, хлеб даёшь — и вот она, благодарность! Мало того, что отлынивают, так ещё и обворуют напоследок. У Феди от гнева пульсировало в висках, и он с трудом сумел набросать коротенькое заявление и поставить по-детски неряшливую подпись — пальцы несколько раз дёрнулись, и штрих получился совсем нелепым. Он резким движением сунул пергамент Начальству и хотел было сказать что-то — сам ещё не придумал, что именно — но так и не сказал, а Начальство только издевательски приподняло брови. Федя ушёл молча, напоследок только дверью хлопнул, да и то не слишком сильно, чтобы ничего от неё не отлетело и Амира или повариху Надю потом не заставили чинить. Сперва он по привычке направился к Девичьекосицыной, но, услышав шум и крики, повернул и побрёл в другую сторону, в направлении Купеческого двора, где, как он надеялся, уже заработал каминный пункт. Он шёл, не поднимая глаз и не вынимая из карманов дрожащих рук. Под левым мизинцем чувствовалась дырка и кое-как скрепляющая её края тугая нить, впивающаяся в подушечку пальца. Через пару десятков шагов нитка лопнула. Федя покосился на треснувшую витрину магазина одежды. На ценнике, болтающемся на клетчатых брюках, значилась десятая часть его месячной зарплаты. Он, конечно, найдёт себе штаны подешевле на какой-нибудь барахолке, но только не сейчас. Дырку можно зашить и вручную, если мама опять забудет формулу заклинания и не сумеет скрепить края с помощью магии. А вот еду и лекарства так просто не достать. Куда ему теперь? На биржу труда? Увидят трясущиеся руки и отправят оформлять инвалидность. Пенсию-то ему назначат, а вот мать заберут, увезут в богадельню. Не может один инвалид ухаживать за другим… Нет, надо искать работу самостоятельно — а это время, время… И деньги. А он, получается, весь последний месяц работал на Самохина бесплатно. Проходя мимо сквера с позолоченным фонтаном, Федя увидел, как двое гвардейцев повалили на землю полицейского, отобрали палочку и сковали руки. Полицейский нецензурно ругался, выкрикнул оскорбление в адрес Правдина, за что получил сильный удар в живот и захрипел, дрыгая ногами. Его подняли, утёрли слюни и текущую из носа кровь его же мантией, и трансгрессировали, оставив синюю шляпу-двууголку валяться в пыли. — Виталик! — завизжала отчаянным голосом какая-то женщина за углом. — На помощь! Виталик! Федя встрепенулся, но за угол уже мчались гвардеец и двое колдомедиков в светло-серых, почти белых мантиях, расшитых алыми и серебряными нитками. Посторонним там делать было нечего. Федя ускорил шаг. Минут через десять добрался до каминного пункта, где из работников остался один домовик. Цена какого-то чёрта поднялась в полтора раза, но выбора не было — пришлось вытряхнуть из затасканного кошелька шесть рублей десяти и двадцатикопеечными монетами. Домовик закатил глаза, но монеты взял — деньги есть деньги. Федя обычно добирался до работы и обратно лодкой, которая стоила куда дешевле, но сейчас лодки не ходили, а пешком идти было бы слишком долго, да и опасно. Стараясь не думать о том, что на эти шесть рублей он мог бы купить круп и картофеля почти на целую неделю, Федя наклонился к домовику. — Прошу прощения, я сквиб. Домовик снова закатил глаза, презрительно дёрнул ушами и поплёлся к камину. Хотя летучий порох переносил кого угодно, по закону, сквибам и детям до двенадцати лет запрещалось перемещаться самостоятельно. И если детей, заявившихся в одиночку, должны были просто развернуть, то сквибов предписывалось сопроводить, причём совершенно бесплатно. — Куда вам? — недовольно проскрипел домовик, когда Федя шагнул за ним в камин. — Улица Калики Перехожего двести пятнадцать. — Улица Калики Перехожего двести пятнадцать, — громко повторил эльф и бросил порох под ноги. Вышел Федя уже из другого камина, совсем не похожего на те, что едва умещались в один ряд в просторном пункте на Купеческом. Там всё было отделано мрамором и жёлтым кварцем, а здесь — поросшим какой-то сизой дрянью кирпичом. На стуле у кассы, привалившись к стене, посапывал седой волшебник в неопрятной форме, на которую поленился наложить разглаживающие чары. Домовик поморщился и трансгрессировал, не став тратить порох на обратное перемещение. Федя вышел из каминного пункта и оказался в родном районе, представляющем из себя небольшой холм, обросший малоэтажными домишками. По холму извивалась немыслимыми петлями и крюками единственная улица с многочисленными ответвлениями, слишком короткими, чтобы давать им отдельные названия. Владельцы здешних земельных участков строили кто во что горазд, и на улице Калики Перехожего, в основном, теснились избы да бесформенные каменные домишки, где-то полуразрушенные и забытые, а где-то жилые. На верёвках, протянутых между лезущими друг на друга, горбатыми и кривыми, облезлыми, будто уснувшие прокажённые огромной колонии, зданиями, сушилось бельё. Вдалеке кричал ребёнок. Лаяла собака, надрываясь, а ей отвечали вороны. Это место не входило в черту магической Москвы и, как говорили соседи, по документам считалось частной территорией. Хозяин земли раздал её клочки по договору пожизненной аренды с правом наследования до второго поколения тем, кто не мог позволить себе что-то нормальное: полубедным работягам и всяким мелким предпринимателям, которые понастроили здесь домов и начали заселять ещё более нищих квартирантов. Обитали здесь, в основном, сквибы и бывшие заключённые. Вскоре Федя добрался до своего — вернее, не своего, а того, где он снимал однокомнатную квартирку на двоих — дома. Здание было двухэтажным, слегка неровное, не покосившееся от времени, а изначально построенное криво. По словам владелицы, при постройке случился ливень, просела земля, дом скривился, и на него так и наложили чары, запечатав в этом положении. В целом, на повседневной жизни это никак не отражалось. Разве что при мытье полов вода сливалась по чуть покатому полу и скапливалась у стены, грозя просочиться к соседке снизу, поэтому туда приходилось подкладывать тряпки. Федя жил на втором этаже вместе с матерью, а квартиру на первом занимала женщина средних лет, отсидевшая цыганка, бросившая своё гадательно-воровское ремесло и занявшаяся выпечкой. Она пекла на дому, из-за чего здесь постоянно чем-то пахло — то сладкими булками, то средством от тараканов, которые оказались куда многочисленнее клиентов этой женщины. Федя поднялся по каменной лестнице без навеса, поросшей мхом на стыках, и отпер разболтанный замок. — Кто там? — раздался сиплый старческий голос. — Герасим, ты? — Это я, мам. — А-а… — вздохнула мать. — Где шатался столько времени? Экзамены на носу! Куда только смотрит твой отец? Федя устало прикрыл глаза. Опять забыла. Последние месяцы это случалось всё чаще, и зелья, призванные остановить развитие деменции, не помогали. — Мне двадцать шесть. Я сдал экзамены десять лет назад. А папы давно нет. Мать молчала, пока Федя разувался, и заговорила лишь когда он вошёл в комнату, отделённую от прихожей арочным проёмом без двери. — С работы? Утром Барсятка заходил. Я дала ему три сосиски, — она показала пальцами внушительный размер угощения. — Умял за милую душу, потом на коленях дрых. — Зачем? — болезненно поморщился Федя. — Мы едва сводим концы с концами, а ты котов бродячих кормишь. — Ну сынок, им ведь тоже есть надо. Не обеднеем от трёх сосисок. Мать покачивалась в кресле, опустив голову набок и глядя куда-то сквозь, не на Федю. В руках у неё были зачарованные спицы: она вязала и вязала, нитки появлялись из воздуха и в воздух же и превращались на краю бесконечно обновляющегося шарфа. — Письмо получила? — Письмо? Какое? — Неважно, забудь. Письмо лежало на столе, вскрытое и, конечно же, прочитанное. — Как дела на работе? — Нормально, — ответил Федя, опускаясь на корточки перед кроватью-комодом и выдвигая ящик, в котором хранил отложенные на оплату жилья деньги. — Я бы даже сказал, хорошо. Он пересчитал купюры — месяц аренды и, пожалуй, хватит на пару недель жизни, если питаться только гречкой, хлебом и яблоками. А белок добирать из каких-нибудь собачье-кошачьих кормовых обрезков. Говорят, при таких болезнях, как у него, нужен белок, иначе быстро станет хуже. А вот зелья для мамы… Либо квартира, либо зелья. Может, он сумеет договориться с хозяйкой — заплатит за полмесяца, а на остальное купит лекарства? И за это время, если повезёт, найдёт новую работу и, может быть, даже получит аванс. Ключевое слово — «если»… А для почти столетней старушки, потерявшей всё здоровье в поздних родах, оказаться на улице ещё опаснее, чем остаться без лекарств. Сам-то он хоть в подворотне поселится, но мама… — Правда? Начальник тебя хвалит, Феденька? — Конечно, хвалит. Премию выписал, — сказал Федя, выдвигая второй ящик. Какое-то время он молча смотрел на его содержимое, чувствуя, как дрожь в руках усиливается и переходит на всё тело. Даже голова мелко покачивалась, как у древнего паралитика. — Знаешь, я решил, раз так — отправлю тебя в санаторий отдохнуть. Природа, солёные ванны… Что скажешь? — Санаторий? — с улыбкой переспросила мать. — О, санаторий — это хорошо. Неужели у тебя такая большая премия, сынок? — Немаленькая, — сдавленно отозвался Федя, глядя на расплывающуюся от слёз надпись на брошюрке, которую с трудом подцепил трясущимися пальцами. «Некоммерческая государственная организация «Дом престарелых «Уют». Здесь ваши родные получат должный уход и лечение. Проживание и еда бесплатны, лечение — в рамках государственных программ поддержки. Возможна оплата дополнительных медицинских услуг». — Поеду только если пообещаешь подкармливать Барсятку, — строгим голосом сказала мать, скрестив руки на груди. — Обещаю, мам. Обещаю. — Вот и ладненько. Какой же ты у меня всё-таки хороший… Добрый, работящий… Старое кресло закачалось, заскрипело, застучали спицы. Федя зажал рот ладонью, чтобы не выдать себя прерывистым дыханием, и беззвучно заплакал.

***

В четверг урок Дракулы стоял последним, если не считать вечерней практики по астрономии. На завтраке Василёк и Кирий снова присоединились к группе Полярис, чтобы обсудить проклятия, которые стоит использовать в дуэли. Гоша смотрел на всех них, как на предателей, не в силах принять, что в они всерьёз обсуждают использование чёрной магии, но ничего не говорил, только пучил глаза, надеясь пробудить в товарищах совесть своим нелепым видом. Василёк на Гошу почти не смотрел и всё внимание обратил на блокнот Эсмы, где та записала несколько десятков многообещающих проклятий. Все были достаточно сбалансированы в своём повреждающем потенциале и возможности обратить их без последствий для тела и психики. — Ну, не зна-а-аю, — протянула Громыко. — Как-то это всё пыточно. — Да-да, — активно закивал Боря, указывая пальцем на одну из строк. — Вот это проклятие врастания волос — не что иное, как адаптация классической маггловской пытки. Человека, короче, бреют налысо, надевают на него тугую шапочку из кожи, и его волосы начинают врастать внутрь, причиняя невыносимую боль. Василёк поёжился, но Афанасьев быстро вошёл в раж, почти позабыв о том, что ему, возможно, придётся сражаться уже сегодня. — Магглы вообще охренеть как изобретательны в причинении страданий. Слышали о пытке бамбуком? Затачивают ростки, человека связывают так, чтобы пошевелиться не мог, подвешивают над ними… — Хватит, — оборвал его Кирий, озабоченно покосившись на Василька. — Не всем приятно такое слушать. — Это я ещё про пытку водой не рассказывал, — будто назло заявил Боря именно в тот момент, когда Василёк поднёс к губам стакан воды. — Спасибо, блядь, — прошипел тот, чуть не подавившись маленьким глотком. — Раз Гоша больше не отвечает, ты решил надо мной издеваться? — Ой, кто это у нас взрослые слова знает? — умилился Афанасьев, а затем почти с восторгом посмотрел на Воронцова. — Ты определённо хорошо на него влияешь. Обиделся? — его сверкающие глаза снова обратились к Васильку. — Не обижайся, я просто шучу. — А передо мной не извинялся, — пробормотал в тарелку с пирогом Токарев. Боря, услышав наконец хоть что-то от своего любимого объекта для подколов, сразу же переключился, оставив прочих ни в чем не повинных людей в покое. Эсма перевернула страницу и показала уже менее безопасные в долгосрочной перспективе заклинания. Ланка устало прикрыла глаза ладонью. — Вот зачем это всё? Не могу я мучить людей, даже если это называют учёбой. Почему бы нам не изучать какие-то тёмные ритуалы, круги рунические не разбирать или что-нибудь в этом роде? — Потому что Дракула хренов садист, а все ученики — трусы, — снова подал голос Гоша, старавшийся не обращать внимания на рожицу, нарисованную на салфетке, которую подсовывал ему Афанасьев. — Нормальный здоровый человек никогда не станет вредить другому, если обстоятельства не военные. Никто ему не возразил, хотя Кирий и Эсма, кажется, не были согласны. Три урока прошли… мимо. Конспект Василька по Травологии безбожно пестрел прочерками, обозначающими пропущенные слова, предложения и даже целые абзацы. На Рунах, к счастью, не проходили ничего нового, только повторяли старый материал, а История была Историей — Афанасий Диогенович рассказывал что-то про истребление фениксов, и слушал его один лишь Боря. Василёк смотрел на пустую доску и думал о предстоящих дуэлях. Кто станет противником Кирия? Возможно, Тома, бывшая подруга, вроде как сохранившая остатки симпатии и едва ли желавшая его мучить. Но, по словам Воронцова, она всё же сильнее, а значит, вряд ли попадёт к нему в пару. Руслан? Мутный тип, неизвестно, на какую дрянь способен. Василёк жалел, что не присматривался к однокурсникам повнимательнее, добрую половину даже не знал по именам. И сейчас представить не мог, от кого чего следует ожидать. В одном не сомневался: если в Кирия попадёт тёмное проклятие, он не сумеет выдержать это, просто сидя в зрительском кресле и наблюдая, вмешается, прервёт дуэль, чем вызовет гнев директора. Ну и пусть. Хоть ноль в аттестате за Тёмные Искусства — плевать. Лишь бы Дракула на этом угомонился и больше не трогал Воронцова. На последний урок все плелись понурые. Войдя в класс, Василёк сразу заозирался в поисках листа с фамилиями, однако его нигде не было видно. Студенты перешёптывались, оглядываясь вокруг. Неужели директор передумал? — Ему, наверное, в министерстве дали по башке за такую самодеятельность, — довольно громко прошептал Гоша, не увидевший, что профессор уже вошёл в кабинет. — Никто мне, Токарев, по башке не давал, — Дракула медленно прошёл мимо его парты, заложив руки за спину. — Я решил убрать от ваших глаз список, чтобы сохранить интригу. Идёмте все в боевой зал. Вызываю по одной паре, участники быстренько переодеваются и выступают. Никакого времени на то, чтобы сообразить, как действовать. Класс поднялся. Уверенно выглядели только два человека — Гордей и Братислава, остальные косились друг на друга, обмениваясь тревожными взглядами и пытаясь что-то передать движениями бровей и губ. — Садитесь, садитесь. — торопил Дракула, разворачивая свиток. — Времени сегодня не так много, а я хочу уложить в урок четыре дуэли. Итак, кто у нас был следующим по правой колонке? На том уроке сразились три пары… Ага, ага… Четвёртый с конца — Кирий Воронцов. Прошу. — Всё будет хорошо, — шепнул Василёк. Воронцов молча кивнул и пошёл к раздевалке, а Дракула провёл пальцем по листу, проверяя, чьё имя значится рядом. Прочитав про себя, он ухмыльнулся, но ничего не сказал и молча ожидал, когда Кирий выйдет, переодетый в форму для тренировок. Едва дверь отворилась, директор провозгласил: — Его противник — Василий Лазарев.