Колдовстворец: книга о врагах

Статья была практически готова — стоило идиотам, нанятым в гвардию не иначе, как в рамках инклюзии, додуматься, что уважаемый профессор не может торговать запрещёнными веществами, и наконец отпустить её, дело пошло на лад. Из внешних лабораторий прислали результаты — цезиотин оказался чудовищной на вид химерой. Цезий-связывающий домен походил на калиевый канал, только с более широким карманом, каким-то странным образом, в котором Василёк, к своему стыду, едва ли мог разобраться, скрещённый с VFT-доменом, захлопывающимся, как челюсти венериной мухоловки, чтобы удержать цезий на месте. Рядышком болтался, прикреплённый на маленькой альфа-спиральке, ещё один фрагмент, очень похожий на родопсин. И Кети, и её коллеги выражали удивление и по поводу его наличия в принципе, и по поводу способа прикрепления. Надежда на то, что к статье прилепятся учёные только одной внешней лаборатории, не оправдалась — задействованы были две, и авторами теперь значились восемнадцать человек, включая Кети, Василька, Алину и ещё троих лаборантов, хотя последние ничего толком не понимали и не делали, кроме приготовления простых растворов. — Спасибо, хоть упырей авторами не указали, — проворчал Василёк, перебирая листы. Два хроматографа, ЯМР-спектрометр, криомикроскоп, дифрактометр и десять компьютеров приказали долго жить, Полярис понесла весьма ощутимые убытки, однако потери стоили результата. — И что теперь? — спросил Кирий, восторженно, почти благоговейно разглядывая модель мультибелкового комплекса. — Теперь дело за биоинформатикой. Переведём аминокислотную последовательность в нуклеотидную и найдём нужный ген. Точнее, гены — эта штука явно кодируется не одним. Тут мозгов особо не нужно, только вычислительные мощности и база данных. Но статью по белку опубликуем уже на следующей неделе, чего тянуть. — А когда конференция? — В июне. — Совсем скоро! — изумлённо воскликнул Воронцов. — Туда пускают посторонних? — Тебе интересно? Я могу договориться. — Было бы круто. Я мало что пойму, но хочу посмотреть, как ты выступишь. Васильку его энтузиазм был очень приятен. Лилия Альбертовна, конечно же, не будет против, хотя конференции Полярис, Ильверморни и Тяньлун никогда не позиционировались как открытые, и каждый слушатель должен был быть одобрен организаторами (на этом почему-то настаивала Ильверморни). Но присутствие любого из студентов Полярис и даже их родни, если те интересовались темами, затронутыми на конференции, всегда одобрялось без проблем. — Волнуешься? — Да нет, — пожал плечами Василёк. — С чего бы? Я не впервые буду выступать перед публикой. С этим у меня всё нормально. Кирий улыбнулся, и глаза его заблестели. — Это верно. В публичных выступлениях ты хорош. — Прямо хорош? — Очень. Не сказать, что я влюбился в тебя с первого взгляда, когда ты выступил в первый день на уроке Дракулы, но ты меня определённо взволновал. Василёк почувствовал, что краснеет. Он вспомнил, какое неприятное, тягостное чувство грызло его, когда после небольшой лекции о теориях магии стало ясно, что никто из класса не заинтересовался передовыми научными достижениями, словно это было какой-то нишевой ерундой. Будто он втирал им что-то про размеры стихосложения или особенности метаболизма формальдегида, на фиг не сдавшиеся широкой публике. — Дракула нас в итоге унизил. — Ничего не унизил. Он просто выдаёт свои взгляды за единственно верные. Разве плохо тратить силы и время на то, что можешь развить? Мне кажется, зельевар, отлично знающий своё дело, но ничего не смыслящий в географии, куда большего добьётся в жизни, чем тот, кто знает всё, но средненько. — И главное, пользы обществу принесёт больше. — Пошло общество в Кощееву задницу. Главное — собственное счастье, — фыркнул Кирий и захлопнул справочник по зельеварению, в котором должен был найти взаимозаменяемые ингредиенты. Но с домашкой дело что-то не шло. Василёк планировал потратить на изучение полученной от Кети информации от силы час, но сидел уже почти два, пытаясь понять, как так получилось, что довольно сложные и совершенно разные белки оказались скреплены не самым распространённым образом. И Кирий за компанию с ним отлынивал от учёбы в пользу реальной науки. А ещё, стоило только взглянуть на выполненные в мрачном, каком-то неживом стиле иллюстрации, на которых вполне себе плавающие, бегающие и летающие животные даже в движении выглядели не более чем ожившими трупами, сразу же вспоминался дом Воронцовых и его могильная атмосфера. У Василька создалось впечатление, что Кирий не слишком-то хочет обсуждать свою семью и говорить о детстве, поэтому он не настаивал, несмотря на то, что желал бы узнать побольше. Но понимал, что ему не хватает межличностного интеллекта — если, конечно, принять, что теория множественного интеллекта верна — чтобы сделать правильные выводы из неоднозначных предпосылок. И, наверное, познаний в психологии. Впрочем, если отголоски современной психологии в научно-популярных журналах правильно передавали её суть, то Василёк мог сказать, что испытывает к эгоцентрической парадигме психологического здоровья некоторое отвращение. Прошло всего два дня после происшествия в Шатре — вернее, три, потому что один для Василька потерялся почти целиком — а вокруг начало твориться нечто, за чем его мысли, не настроенные на быстрые перемены в общественной жизни, не поспевали. Вот студенты Колдовстворца обсуждали трагическую смерть Чернопупа, спорили, действительно ли это была случайная утечка эфира или её подстроили ненавистники старика-рододрочера, владельца здания, чтобы прикрыть собрания всех этих баронов, графов и князей, а вот они уже забыли про гибель легилимента и с жаром обсуждают нападение инфернала. Даже в библиотеке то тут, то там слышались шепотки. Окно между уроками, появившееся благодаря отсутствию и преподавателя Магозоологии, и профессора Травологии, на пару пытающихся справиться с очередным приступом аллергии у дракона, закончилось. Пора было идти на Зельеварение. — Плохо! — вынесла вердикт профессор, шлёпнув пергамент Кирия на парту. Пока класс варил зелье, она проверила собранные в начале урока домашние задания и теперь раздавала их обратно, уже оцененные. Василёк написал на троечку. Мог бы лучше, конечно, если бы писал всерьёз, но и ему, и Воронцову было не до этого. Колдомедики освобождения от занятий, конечно же, не дали — подумаешь, надышались эфиром и пережили неслабый такой стресс, скидку на занятия наукой тоже никто не делал, а ночью Василёк предпочитал спать, а не корпеть над заданиями в ущерб здоровью и самочувствию. Поэтому Зельеварение было послано. Что вышло, то вышло. — Экзамены через месяц, — напомнила профессор. — Пусть они уже не на среднее чародейское образование и ещё не на высшее, серьёзности это не отменяет. Нас ждёт очередной этап отсеивания тех, кто остался изучать высший уровень, как говорится, «по приколу». — Слушай, — Кирий наклонился к Васильку. — Вдруг, если я плохо сдам экзамен, ваша директриса откажется меня принимать? — Я знаешь, какой свиток написал о качестве здешнего образования? Даже если получишь низкие баллы, будет понятно, что это не твоя вина. Воронцов успокоился, а вот профессор, не успевшая отойти далеко, метнула на Василька презрительный взгляд. Тому даже сделалось немного стыдно — уж Зельеварение в Колдовстворце было на уровне, в чём-то качественнее, чем в Полярис, и в своём отчёте Василёк об этом честно упомянул. Хотя учитывая то, что судить будут не только по его словам, но и по словам Гоши, у Лилии Альбертовны наверняка создастся впечатление, будто студентов здесь не обучают вообще, только подвергают пыткам и унижениям. Может, это и к лучшему. Может, почитав Гошину эпопею, тянущую на полноценный ужастик, Элефтерот снимет Дракулу с должности и положит конец его лицемерному управлению.

***

Отряды мракоборцев направились в леса. Но пространство было слишком большим, а мракоборцев — около четырёх тысяч, и, пусть даже они использовали зачарованные на самостоятельный полёт ковры-самолёты с прикреплёнными колдокамерами, прочесать все массивы было попросту невозможно. По расчётам аналитиков, на тщательную проверку лесов ушло бы не менее двадцати лет, и немалый вклад в сроки вносился невозможностью летать в сезоны снегопадов, метелей и ливней. Решено было ограничиться территориями, прилегающими к магическим и маггловским поселениям, чтобы если не исключить, то хотя бы значительно снизить риск нападения инферналов или самих сектантов. Также создали постоянные лесные патрули, и все причастные к нововведениям сейчас как раз совещались по поводу нюансов — людей не хватало, объём работ был огромен, и многие предлагали привлечь магглов. Лаврентию, как и самому Элефтероту (судя по мрачной складке на лбу президента) эта идея не нравилась. Но, кажется, по разным причинам. — Мы не имеем никакого права подвергать магглов опасности, не раскрывая им обстоятельств. К тому же секта явно имеет связи с их миром. Враг может нас переиграть, — твёрдо сказал Элефтерот. «Магглы неуправляемы, — думал Лаврентий. — Нашей гвардией руководит стремление сделать мир лучше для всех. А эти… стоит лишь посмотреть, что они творят сами с собой и с другими…» Совещание завершилось. По итогам было понятно, что людей катастрофически не хватает, несмотря на то, что «Чистое Небо» — самая крупная силовая структура в магическом мире. Даже Китай, до революции Правдина держащий первенство по числу полицейских, теперь отставал. И всё-таки гвардию следовало расширять и дальше. Люди расходились, но Лаврентий сидел — Элефтерот едва заметным жестом попросил его остаться. Последней вышла Клавдия, напоследок вручив президенту толстенный свиток с каким-то исследованием по финансам. Лаврентий проводил её взглядом, думая, что по складу ума и характера она больше подошла бы на должность аналитика или, может быть, даже профессора. Но Клавдия и в звании капитана оставалась незаменима — в расследованиях она всегда смотрела на дело под особым углом. Не исключено, что и полковником была бы хорошим. Но занял это место Лаврентий. И именно его Правдин в очередной раз попросил задержаться, чтобы поговорить, посоветоваться… Дружба, иррациональная, трогательная и в чём-то, наверное, им, Лаврентием, незаслуженная дружба. Когда Солнечный зал опустел, Элефтерот повторно наложил Заглушающее. С минуту молчал, раздумывая. Наконец заговорил. — Я планирую отдать Книгу на исследования. — Книгу?.. — тупо переспросил Лаврентий. Это был единственный в стране артефакт, способный обнаружить юного волшебника. Создали его много веков назад, и секрет чар исчез вместе с создателями так же, как и мастерство посохов. Правдин раздражённо махнул рукой куда-то вбок. — Знаю, что это риск. Но мне нужны мощнейшие поисковые чары. Ты сам видишь, что прочесать леса физически невозможно, да и навряд ли сектанты сидят в какой-нибудь избушке и ждут, пока их отыщут. Будь я преступником, я бы скрывал штаб под Фиделиусом. — Но Фиделиус никак не… — Лишь Книга может оказаться сильнее. Признаться, я долго сомневался, — Элефтерот снова махнул рукой, будто отгонял насекомое или какую-то навязчивую мысль, почему-то оказавшуюся вне головы. — А сейчас появился этот мальчик, ассистент Мадины… Лаврентий заметил, что губы Правдина скривились, когда тот говорил о мальчике. — Вы ему доверяете? — Он гений и, кажется, нездоров. Разумеется, я ему не доверяю. Порой даже думаю, что совершил ошибку, пригласив работать на Полярис. Таких, как он, следует либо лечить, либо сажать. Очередное резкое движение Элефтерота навело Лаврентия на мысль, что у президента появился нервный тик. Впрочем, он сразу же в этом разуверился — Правдин взмахнул палочкой и произнёс заклинание, уничтожающее пыль, хотя воздух в помещении казался чистейшим, как и поверхности, блестящие после недавней уборки. — И всё же, — продолжал президент, — именно с его помощью мы приблизились к разгадке тайны посохов. Этот его метод… Он каким-то образом умудряется выражать неизвестные чары в геометрическо-рунической форме и воспроизводить их заново, не зная ни вербальной формулы, ни движения, ни даже смысла. У его метода нет и не было аналога во всём мире. — Мальчик опасен. — Да, опасен, однако иного выбора у нас нет. Инферналы нападают на людей. Разве жизни наших граждан не стоят риска? — Но мы рискуем Книгой! — Лаврентий очень старался говорить спокойно, скрывая волнение. — Если с ней что-то случится, как находить магглорождённых? — На одной чаше весов — те, кто может пострадать, на другой — те, кто уже страдает. Десятки детей в плену у секты. Правдин не просто советовался с ним, как делал уже много раз и до революции, и после, а будто ждал одобрения. Это было ему совершенно не свойственно — к рекомендациям других он прислушивался, порой даже просил их, но такой неуверенности, как сейчас, Лаврентий в нём ещё не замечал. — Друг мой, быть может, я что-то упускаю? Возможно, у нас есть другой способ создать мощные поисковые чары? Такого способа не было — во всяком случае, Лаврентий его не знал. Легче найти альтернативы для ведения базы юных волшебников, подлежащих зачислению в школы — чары-детекторы были куда проще поисковых. — Я не вижу иного выхода, — признался он. Словно горстка снега, упавшая на макушку, стукнуло, потекло мурашками по спине тревожное понимание того, что заставляет Элефтерота нервничать и лишает уверенности. Президент впервые так сильно от кого-то зависел. Разумеется, работа гвардии держалась на плечах тысяч, на ком-то ответственности лежало больше, на ком-то меньше, но не существовало ни одного незаменимого гвардейца. И Лаврентий, и Софья, и Клавдия, и все старые капитаны, которые могли назвать себя друзьями Правдина, были ценны, однако заменимы. Элефтерот любил Софью. И всё же, когда Павловец ослушалась приказа и подвергла опасности своих людей и магглов, он лишил её звания. И мог сделать это с любым, взять нового человека — гвардия и общее дело не пошатнулись бы. А Виктор являлся единственным волшебником, способным в короткие сроки разобраться в сложнейших чарах. — Мальчик не раскрывает, как ему это удаётся? — В том-то и проблема, что нет. Лаврентий был идеалистом, но не идиотом, и понимал, что в такой ситуации любой здравомыслящий лидер, отбросив священность закона, прибег бы к угрозам, даже пыткам, потому что на кону стояло слишком многое, чтобы плясать под дудку мальчишки. И будь он хоть Сунь Укуном во плоти, хоть реинкарнацией Мерлина — его гражданские права едва ли посчитали бы выше спасения сотен и тысяч людей. Но Правдин так считал и никогда не переступил бы черту. — А что… откуда он вообще взялся, этот парень? — Бывший студент Колдовстворца. — Выпускник? — Не окончил шестой курс. Очевидно, ушёл под давлением Дракулы. — Боюсь представить, что он натворил… — И представлять не надо. У меня на руках были документы с подтверждением его преступлений — травля, пытки. — Пытки?! — Лаврентий так и подскочил, но Элефтерот предупреждающе поднял руку. — Колдовстворец ломает психику подростков. И, к сожалению, то, что мы считаем преступлением, при прежнем режиме осуждалось, но не каралось. Максимальное наказание, которое он мог получить — исключение из школы. — Но если он использовал проклятия ряда Пыточных… — Виктор утверждает, будто не знал, что именно использовал. Колдовстворец — кладезь знаний по Тёмным Искусствам, которые находятся в свободном доступе для студентов. По его словам, он комбинировал проклятия, не подозревая, что в одном из них зашито Пыточное. — И вы не думаете, что он лжёт? — Конечно же, он может лгать. Но, во-первых, ему нет семнадцати, во-вторых, декомпозиционное исследование проведено школьниками, не в лабораторных условиях и записано на дешёвую плёнку. Ни один судья не вынесет сурового приговора, имея на руках лишь это. И я, в знак добрых намерений, уничтожил при нём все доказательства. У Лаврентия вырвался тяжёлый вздох, и тело само собой приняло усталую позу, сползло в глубину кресла. Он тотчас выпрямился, расправил плечи. — Сделка, значит… — Да. И с совестью, и с идеалами. Я иду по тяжёлому пути, друг мой, и порой вынужден брать на свою совесть чудовищные грехи. Не мне, убийце, топтать запутавшегося юнца. — Вы не убийца!.. — прошептал Лаврентий, хотя намеревался выкрикнуть эти слова. — Я убил магов Пантеона. — Эта была честная дуэль. — Это была казнь. Рука Правдина снова дёрнулась, и уже нельзя было понять, произвольны эти движения или нет, отгоняет он невидимую пыль или вот-вот затрясётся в припадке. Никакими хроническими заболеваниями, не считая алопеции, Элефетрот не страдал, во всяком случае, Лаврентий о них не знал. Не могли же его — кроме слова «бзик», ничего не приходило на ум — бзики по поводу порядка перерасти в какую-нибудь эпилепсию? — Вы были один против шести колдунов, считавшихся самыми могущественными в стране, и никак не могли заранее знать, что они вконец одряхлели и почти лишились силы. — Да, да… — рассеянно пробормотал Правдин, щурясь на луч света, падающий из зачарованного окна в потолке. Лаврентий подумал, что он, должно быть, высматривает пылинки. Или хочет, чтобы Лаврентий так посчитал. — Я мог оставить их в живых. Но тогда народ не подчинился бы мне. Многие люди не признают новую власть, пока старая не рухнет окончательно. — У вас не было выбора. Маги сами виноваты. Статуи бывших владельцев посоха Дажьбога безжизненно смотрели в пустоту. Неужели все они были фикцией? История говорила об обратном, но летописи можно менять, переписывать… Тогда, выходит, Пантеон — это один большой заговор, тянущийся почти два тысячелетия? Лучше было не думать о прошлом, ведь Пантеон, чем бы он ни являлся раньше, теперь пал, и неизвестно, соберётся ли снова. Но если ему случится возродиться, он станет уже совсем другим. — А что с обучением Веры? — Лилия согласна принять её в сентябре. А пока Вера с удовольствием листает учебники и скоро отправится на небольшую экскурсию в Полярис. Профессор Карпель будет читать лекцию о Свиридове — она сходит послушать. Элефтерот ненадолго задумался, напряжённо глядя в одну точку и морща лоб, словно прилагал волевое усилие — но к чему, Лаврентий не знал. Казалось, в голове президента происходит что-то очень неприятное, даже мучительное. Правдин встряхнулся. — Я давно не интересовался, как у тебя дела. Так и не пригласил Мадину на кофе? — Я… Э-э-э… Случая не представилось. — Значит, представим, да поскорее. На днях она подготовит короб-тессеракт, я бы хотел, чтобы ты забрал его лично. И что-то мне подсказывает, Мадина не откажется посидеть с тобой за чашечкой чего-нибудь горячего. Лаврентий не понял, что из этого причина, а что предлог, но возражать не стал. Вряд ли Элефтерот погнал бы полковника, а не рядового, далеко на север ради ерунды — значит, короб действительно был слишком важен, чтобы доставлять его обычными способами. Смотаться за ним мог любой из старых капитанов, ведь президент, несомненно, доверял каждому. Но Мадина… Может, она и впрямь смотрит на Лаврентия иначе, чем на остальных, и Элефтерот это заметил? Как бы то ни было, следовало отправиться в лабораторию и, может быть, может быть… Но только если он почувствует, что слова приглашения напрашиваются сами.

***

Федя чувствовал себя очень неловко из-за обмана, хотя облегчение от того, что его ложь об ожоге не раскрыли, было сильнее. Он не привык и не любил лгать, но понимал, что, покажи он свою трясущуюся руку, едва ли получил бы работу. А работа нужна была позарез — даже если удастся проработать всего неделю, то хотя бы появится чем оплатить ещё полмесяца аренды. Не придётся идти в соответствующие органы, уменьшая свои и без того небольшие шансы забрать маму домой. Насчёт визита к доктору он не соврал, только пошёл не снимать перевязку, а на приём к неврологу. Доктор, оказавшийся женщиной средних лет, просмотрела свиток, выданный после колдомедицинского обследования, потом взяла диск, на котором каким-то немыслимым для волшебника образом были записаны результаты маггловского, и повела Федю в подвальное помещение, напомнившее тому маггловский бункер благодря толстой тяжёлой двери и низким потолкам. Он видел такие на листовках, что лет пять назад распространялись «Чистым Небом» — в тех бункерах маггловские правители собирались пережить ядерную войну. Только в больнице это оказалось убежищем не для волшебников, а для компьютеров. По словам доктора, после прихода Правдина к власти одно из подвальных помещений, ранее использовавшихся как склады, переконструировали, со всех сторон ограничили массивными свинцовыми пластами, защитив от магического излучения, и поместили туда сложную технику. — Я, знаете, тоже сквиб, — говорила эта словоохотливая женщина. — Вы, наверное, удивитесь, но в России нас, по статистике, раза в полтора больше, чем в других странах. Исключение только Япония, Беларусь и Украина — там таких, как мы, довольно много. — Да? Интересно, почему так… — Радиация, скорее всего. Все эти Чернобыли, Фукусимы, Хиросимы… Я выросла среди магглов — родители, как узнали, переехали, чтобы я могла вести полноценную жизнь. Получила образование, карьеру построила. И видите, какое чудо — вернулась в мир волшебников, потому что оказалась нужна. Где найдёшь колдомедика, который оценивает томограммы? Слышала, Элефтерот планирует построить медицинский исследовательский центр вдали от магической цивилизации, где будут все передовые маггловские технологии. Представляете, какой прорыв? Она усадила Федю на стул, засунула диск в компьютер и уставилась на экран. Там отобразился какой-то извращённый отпечаток мозга, почему-то белый, хотя мозги едва ли могли иметь такой цвет. Мозг шевелился и менялся по мере того, как врач крутила маленькую шестерёнку приборчика, который держала в ладони, а Федя пытался понять, что же эти изменения означают — неужели мозги вот так двигаются в черепе, когда человек думает? Он хотел бы спросить у доктора, но стеснялся. Вопрос, наверное, глупый, да и к чему отвлекать человека, занятого твоей же проблемой? — Смотрите, какой у вас мозжечок, — бормотала женщина, не отрывая взгляда от экрана. — Замечательный мозжечок. С таким в канатоходцы можно. Она изучала результаты исследования довольно долго, не менее получаса, что-то шептала про непонятные штуки, которые, как предположил Федя, являлись отделами мозга — и ни в одном не находила патологии. — Признаков болезни нет, — наконец подытожила врач, переключила изображение на лист готовой формы с прочерками, быстро вбила туда какие-то слова, и спустя секунду за Федей загудело. Он так и подскочил от неожиданности, когда ящик у стены выдавил из себя белейшего цвета бумагу с неизвестно кем и как напечатанными буквами. — Ваше заключение. Эссенциальный тремор. А вот, — ящик снова загудел, — рецепт на препараты. У нас таких нет, закупаются у магглов. Недуг этот, к сожалению, полностью не лечится, но корректируется — нужно исправно принимать лекарства и, если дрожь мешает в быту и на работе, носить гироскопические перчатки. Вам опять к терапевту, чтобы зарегистрировать результаты и сделать запрос в министерство. Феде повезло — вопросительный доктор принял его в тот же день. Он внимательно прочитал заключение и рекомендации невролога, потом воззрился на своего расстроенного пациента и улыбнулся понимающе и немного печально, но всё же ободряюще. — Переживаете, голубчик. Не переживайте. Болячка не смертельная. Качество жизни мы вам вернём, нужно лишь запастись терпением. Лекарства будут через два-три дня, а вот с перчатками точно не скажу. Проблема в том, что они работают на аккумуляторах и требуют электричества; специалистам придётся найти альтернативный источник энергии, не убив их. Они сильно отличается от того дешёвого артефакта, что носили вы, и, насколько я знаю, аналогов в магическим мире пока нет. — То есть… учёные должны изобрести батареи для маггловских перчаток? Ради одного скви… человека? — Разумеется. Федя сам не понял, чего ему захотелось сильнее — сжаться настолько, чтобы скукожиться до невидимой точки, или напротив, распрямить плечи и возгордиться тем, что он так важен просто по факту своего существования. Тело решило само за себя и съёжилось. — А как иначе, — увидев такую реакцию, добавил терапевт. — Если человеку можно помочь, ему надо помочь. — И это будет… — Бесплатно, конечно же. Оставьте ваш адрес, лекарства направят совой. О перчатке уведомят дополнительно. Вопросительный доктор ещё говорил о том, что сова не даст посылку никому другому, потому что обязана передать из лап в руки именно тому, на чьё имя выписан рецепт, но Федя слушал вполуха. У него будет новая перчатка, питающаяся от батарей, а не от его же сил в ущерб здоровью! Он чувствовал себя одновременно и маленьким, недостойным таких хлопот со стороны врачей, и большим, человеком в полном смысле этого слова, уважаемым гражданином, заслуживающим подобного отношения по умолчанию. — Спасибо, доктор, — прошептал он, когда врач, закончив описывать физические упражнения, необходимые для поддержания тонуса, выдал ему свиток с диагнозом и рекомендациями в специальном защитном футляре. Теперь оставалось удержаться на новой работе. По словам терапевта, эти маггловские лекарства действуют быстро, и дрожь ослабнет уже с первого приёма, но не пройдёт до конца. Может, получится нормально держать посуду, а может, и нет — предсказать сложно. Вот перчатки — дело другое, они почти полностью гасят тремор. Хирургом, конечно, не стать, однако писать мелкими буквами и наливать кофе он сумеет. Федя очень надеялся, что это действительно будет так.

***

Профессор Карпель не был лектором, как утверждал сам — предпочитал практику бесконченой теории, на занятиях куда чаще объяснял демонстрацией, чем долгими словами, хотя не являлся и молчуном. Его речь никогда не страдала от избытка терминов, в отличие от разглагольствований большинства профессоров Полярис, частенько грешивших заумными маггловскими словами. Диме повезло, что он мог просто спросить у Лии значение того или иного термина, а не бежать за энциклопедиями в библиотеку. Но лекции Карпеля понял бы и ребёнок. Поэтому Дима не чувствовал, что потратит время зря, присутствуя на сегодняшнем мероприятии, явка на которое, к тому же, оказалась добровольно-принудительной. Сегодня был день рождения Александра Свиридова — праздничный день для Полярис. Занятия отменили, что радовало всех студентов. Но празднование проходило по строгому расписанию — этому, конечно, радовались не все, однако никто не возникал. Памятник основателю Академии украсили: постамент обернули голубым флагом с изображением созвездия Малой Медведицы — символа школы, на голову надели венок из белых ирисов, подобных тем, что несколькими месяцами ранее сажали на Поле Надежд, у основания возложили гору цветов. Наколдованные класть считалось дурным тоном, поэтому с раннего утра над школой парили совы, не умещающиеся в совятники, держа в лапах голубые, красные и белые букеты. В Академию прибыли гости — какие-то там выпускники, считавшие Свиридова своим третьим родителем, правительственные типы, просто непонятные люди и, как ни странно, небольшая группа магглов. — Это те, кто провёл несколько месяцев в Полярис, когда на магглорождённых шла охота, — пояснила Лия, заметив, что Дима слишком уж откровенно пялится на странно одетых людей. Та заварушка произошла в девяносто пятом году, а несчастные магглы, родители попавших под удар волшебников, уже успели состариться и казались немногим моложе Лилии Альбертовны, хотя той было за сто, а этим — едва под шестьдесят-семьдесят. Вообще-то они являлись ровесниками Карпеля, только выглядели почти в два раза старше, ведь волшебники старели тем медленнее, чем большей магической силой обладали, и при хороших условиях могли прожить двести, а то и триста лет. У бедняг-магглов сил не было вовсе, вот они и покрывались морщинами в сорок, горбились, обвисали и к восьмидесяти годам умирали, в то время как волшебник вроде Димы должен был прожить лет сто (конечно, при условии, что не глотнул кое-чьей запрещённой крови) и умереть относительно симпатичным, ещё не покрытым старческими пятнами и бородавками. Пожилых колдунов обычно добивал сердечный приступ, а магглы изнашивались целиком — у них могли отказать почки, лёгкие, кишечник, мозг, возможно, даже селезёнка. Да и доживали они последние лет тридцать кое-как, едва шевелясь, волшебники же бегали бодрячком, разве что суставами похрустывали всё чаще с каждым прожитым десятилетием. Жалко было этих магглов. Может, если Элефтерот даст им магию, они станут здоровее? Только Диме не хотелось представлять мир, где магглы получают силу колдунов. Слишком они другие, дикие, злые. Не все, разумеется, но большинство. Кстати, о Правдине — его нигде не было видно. Актовый зал заполнился почти целиком, а президент так и не явился. — Кого ищешь? — шёпотом спросила Лия. — Лысого-венценосного. — Он никогда не приходит на день рождения Свиридова. — Правда? Почему? — Не знаю… Кощеева уточка, смотри! Это же Вера Быкова! Дима взглянул туда, куда уставилась широко распахнутыми глазами Лия, и увидел Веру, в жизни оказавшуюся ещё более маленькой, чем на колдографиях. Одета она была в голубое платье по середину голени, в руках держала сумочку-кошку, чьи хвост и ушки шевелились сами по себе. Девочка цеплялась за кошачью спинку, явно нервничая, и удивлённо озиралась. Рядом с ней шёл Велимир Николаевич, он наклонился к Вере и, что-то шепнув, указал на одно из свободных мест в ряду позади Димы и Лии. Девочка сразу же поспешила туда. Очевидно, Элефтерот и нянечки не подумали научить её основам этикета, потому что держалась она к сидящим спиной, а не лицом. Никто и не подумал сделать ей замечание — все понимали, в каких условиях рос этот ребёнок. Вера опустилась на одно из сидений, ещё раз огляделась по сторонам и вдруг наклонилась к Хьюго, устроившемуся ниже, в одном ряду с Димой и Лией, только несколькими местами левее. — Извините, пожалуйста, — громко прошептала она. — А вы настоящий негр? Дима так и поперхнулся воздухом. Он успел заметить округлившиеся глаза Лёни, сидящего по соседству с Джонсом. Зато сам Хьюго ничуть не смутился. — Почти. Мулат, если быть точнее — мама белая, папа чёрный. — У вас ладошки светлые? Хьюго продемонстрировал ладони, и Вера, изумлённо ахнув, дотронулась по подушечки под большим пальцем. Дима коротко переглянулся с Лией, та лишь подняла брови и поджала губы, выражая непонятно какую эмоцию — это могло быть что угодно, от удивления до отвращения. Впрочем, он не думал, что Лия способна почувствовать отвращение к несчастной девочке. Налицо был недочёт воспитания, но в этом даже Правдина не обвинишь. Театральный этикет и просвещение по поводу других рас и национальностей — не первое, что приходит в голову. Прозвенели в колокольчик, и все повернулись к сцене. За кафедру, тоже украшенную символикой Академии и белоснежными ирисами, встал профессор Карпель. Освещение скрадывало его резкие морщины между бровей и возле уголков губ, делая лицо молодым — и не подумаешь, будто он ещё застал живого основателя Полярис. — Приветствую всех, — начал профессор. Его голос звучал по всему огромному залу, вмещающему несколько тысяч мест, одинаково громко благодаря Сонорусу. Короткую вводную часть Дима благополучно проморгал, думая о Вере, и опомнился, когда Карпель дёрнул за верёвку, обнажив скрытый до сих пор под тканью портрет Свиридова, высящийся в два человеческих роста. — Александр Свиридов родился в тысяча девятьсот двадцать шестом году. Тогда в магической России существовала лишь одна школа — Колдовстворец, и в возрасте одиннадацти лет он поступил туда, как и многие его сверстники. Однако Свиридов не был согласен с методами Влада Дракулы. Он испытывал глубочайшее отвращение к чёрной магии, поэтому добровольно отчислился после пятого курса. В зале пробежал тихий одобрительный шёпот — в основном, среди старых выпускников, которые вообще-то и так знали эту информацию и едва ли должны были на неё реагировать. В чём смысл бесконечных повторных восхищений? Дима бы понял, если бы это было фальшью из вежливости. Так нет же, лица светились искренним восторгом. — Напомню, что в те времена минимальное образование составляло пять курсов, а не три, как сейчас. Свиридов не бросил учёбу, лишь отказался от школы и продолжал обучение самостоятельно, путешествовал, работал, брался за любой честный труд, чтобы заработать на поездки и материалы для экспериментов. Свиридов на портрете был совсем молодым, наверное, как раз недавно завершившим последнюю ступень образования, и казался смущённым от множества взглядов. Но стоял ровно, хотя в позе читалось напряжение. К этому Александру Дима даже проникся симпатией, хотя физиономия статуи основателя у входа ему не слишком нравилась. Некоторых возраст не красит. Впрочем, здесь правильнее было бы говорить о жизненном опыте, ведь Свиридов, хоть и не дожил до седин, имел немало геморроя с противостоянием обществу. Трудно после такого не заиметь задолбанную рожу. — Через два года он написал письмо в министерство с требованием принять у него экзамены экстерном. Ему разрешили. Так Свиридов получил высшее чародейское образование. Уже тогда он был выдающимся рунологом, но жажда знаний и стремление действовать всё росли. Он поехал в Китай и провёл там три года, сопоставляя богатые знания русской артефакторики и рунологии с не менее богатыми знаниями китайских чародеев. Завёл множество знакомств, немало из которых переросли в крепкую дружбу и сотрудничество. Именно в Китае он получил степень магистра Рунологии и стал, не побоюсь этих слов, лучшим специалистом в мире по чарам ряда Перемещения. Дима снова посмотрел на Веру, стараясь при этом не пялиться слишком явно — слегка повернул голову и скосил глаза так, что стало больно. Девочка слушала, приоткрыв рот в удивления, и даже её игрушечная кошка притихла, перестала бить хвостом. Карпель прервался, чтобы сделать глоток воды, и продолжил: — Вернувшись, Свиридов обратился к президенту с просьбой разрешить основать свою школу. Он представил всё так, будто планирует лишь небольшой центр обучения, где дети, не принятые Колдовстворцем, смогут дать выход магии, не вредя себе и другим. Президент, озабоченный тем, что обскуры приносят огромные разрушения и ставят под угрозу Статут о Секретности, дал разрешение, не зная, что планы Свиридова куда масштабнее. Всего за полгода тот построил полноценную школу, благодаря изобретённым чарам переместив блоки китайского мрамора таким образом, что они складывались в готовые конструкции, не требуя участия сотен волшебников. Эту историю Дима уже слышал от Лии, восхищённой архитектурым гением Свиридова. Постройка Полярис и правда не могла не поражать — Александр, как бы о нём ни отзывались в магическом сообществе, был гораздо талантливее большинства. Дима вон круг от комаров едва мог начертить, а он создал целую школу. — Академия быстро разрасталась. Благодаря знакомствам в научных кругах Свиридов нашёл отличных учителей. И он делал упор не только на магические дисциплины, но и на маггловские науки. К тому времени, когда правительство наконец осознало, что школа стала полноценной, закрыть её было уже невозможно. Да и глупо, ведь Академия решила проблему обскуров. Однако президент, не желающий, чтобы у Колдовстворца имелся серьёзный конкурент, вёл закон, ограничивающий численность студентов в «негосударственных» образовательных учреждениях. А также регуляцию изучаемых предметов. Был составлен список обязательных дисциплин, в который не включили маггловские науки. Большинство из них стали факультативами. «И слава богу, — подумал Дима. — Корпеть ещё над этими матанализами и квантовыми всячинами…» — Как бы ни пытался Свиридов отстаивать математику, химию, физику и биологию, закон запрещал делать их обязательными для всех студентов. Поэтому до сих пор не все в Полярис их изучают. Но так как программа во многом ориентирована на магглорождённых, школу выбирало всё больше студентов. И в конце концов Свиридов сумел снять ограничение числа учеников. Он доказал, что оно нарушает право волшебника на образование и распоряжение своей жизнью. Вот это было правильно даже с точки зрения Димы, который относил себя скорее к консерваторам, нежели к этим… даже не понятно, как их назвать, ведь от коммунизма здесь был только лёгкий запашок, что бы там за стенами Академии ни врали про общежития-казармы и тайные поклонения портретам Ленина и Маркса. И хоть некоторые особенности школы ему импонировали, определённые моментики в идеологии директрисы и профессоров он до сих пор считал не просто оторванными от реальности, но и откровенно странными. — Я учился в Колдовстворце и, к сожалению, не видел лично, каким было образование при Свиридове. Но однажды имел честь его встретить. Я ещё был ребёнком. Свиридов казался… закрытым. Хоть сейчас в массовом сознании он предстаёт в роли вдохновлённого, энергичного вождя, на самом деле выглядел он не так. Александр оставался тихим, не любил говорить, хотя при необходимости умел это делать и обладал ораторскими навыками. Он не производил впечатления человека с горящим сердцем, но, тем не менее, был им, потому что совершил для магглорождённых волшебников и для всей магической России очень многое. К сожалению, несчастный случай унёс жизнь Александра Свиридова. Он погиб в пожаре, а дело его жизни — чары, призванные спасать детей, находящихся в смертельной опасности — так и не было завершено. Он замолчал. В зале повисла такая тишина, что Дима услышал, как скрипнуло кресло под Лилией Альбертовной. Огромный портрет скромно глядел в пол, едва заметно покачиваясь. — Полярис пыталась продолжить его исследования, — выдержав паузу, недостаточно долгую, чтобы слушатели отвлеклись, вернулся к своей речи Карпель. — Однако случай, произошедший через два года после его гибели, растоптал всякую надежду. Профессор истории, Пистос Боженков, лучший друг Александра, всю жизнь, по мнению современников, ему завидовал. Он провёл группу мародёров-магглоненавистников в школу. Преступники разгромили библиотеку, лаборатории и кабинет покойного директора. Уничтожили разработки, похитили посох Хорса — сломанный, но всё ещё ценный и почитаемый артефакт. Всё произошло так неожиданно, что разбойникам даже не пытались помешать. Профессора эвакуировали детей. Только один студент вступил с ними в бой, практически не имея шансов. Карпель перевёл дыхание и сглотнул. — Этого студента звали Элефтерот Правдин. Разумеется, будучи ещё ребёнком, в одиночку он не сумел противостоять преступникам и подвергся проклятию, — Карпель, может быть, намеренно, а может, и неосознанно, провёл рукой над волосами, намекая на конкретное последствие. Диме отчего-то стало немного смешно, хотя он понимал, что забавного тут мало. Полярис, несмотря на свои странности и загоны, не заслуживала такого презрительного отношения, каким одаривало её общество на протяжении десятилетий, и Элефтеротом, вставшим на пути мародёров, следовало восхититься. Сегодняшний политик Диме не нравился, а вот школьник пятидесятилетней давности (подумать только, Правдин выглядит довольно молодо даже для колдуна!), несомненно, совершил героический поступок. Пусть и глупый. Задумавшись, он не обратил внимания на окончание речи Карпеля и вздрогнул, когда все в зале вдруг вскочили в зашлись в аплодиментах. — Да здравствует Александр Свиридов! — кричали слушатели, не отдавая себе отчёта в том, как это звучит в отношении мёртвого. Впрочем, не исключено, что болезни существовали и на том свете, а значит, пожелания здравия были не лишни. Дима неохотно поднялся и захлопал, не желая ни выделяться вялой реакцией, ни усердствовать в восхвалении того, перед кем не преклонялся.