Истекая болью

Ласковой душе — железное платье

      Микаса смертельно устала.       Ей пришлось копать землю руками. Уставшими, онемевшими, провонявшими гнилью пальцами. Когда грязь так глубоко забилась под ногти, что стало больно, Микаса сняла с себя ремень и продолжила рыть металлической пряжкой.       Чудо, что ей удалось добраться до острова. Где-то в середине пути она перестала в это верить. А позже просто перестала что-либо воспринимать. Подобие осознанных мыслей вернулось только здесь, под деревом. В месте, где она похоронит Эрена.       «Эрен», — Микаса перестала копать, перенесла вес с колен на бедра и разбитым взглядом посмотрела на останки, завернутые в ее шарф. Она должна была заплакать: слезы подступили, обожгли веки и… так и остались невыплаканными.       Вот сейчас. Она сделает это: попрощается с Эреном, укроет его холодным земляным одеялом и, наконец, завершит свой путь.       Ее рука потянулась к мертвой голове. Пальцы коснулись кончика шарфа. Она знала, что увидит, если приподнимет ткань, чтобы взглянуть на любимого человека в последний раз. Знала, потому что уже сделала это день или два назад. Она помнила, как ее рвало желчью от увиденного и как дрожали руки. Микаса легонько дернула головой: нет — она запомнит его другим. Его глаза… когда он посмотрел на нее в последний раз. Они останутся в памяти навечно: вечной любовью и вечным наказанием для нее.       Начался дождь. Холодный, проливной, какой бывает осенью. Крупными каплями он бил по грязному лицу, затвердевшей одежде и усталым плечам. Превращал взрыхленную недавно землю в грязную кашу.

Там мне и место.

      Микаса откусила с губы засохшую корку и обнажила этим недавнюю ранку — на языке тут же появился солоноватый привкус. Плечи затряслись от холода — она легла на мокрую траву и обняла себя. Усталость придавливала к земле черным, налитым водой небом, и Микаса закрыла глаза, не сопротивляясь: она выполнила свою задачу.       Весь свой длинный сон витавшая в бездонной пропасти небытия, она проснулась от голоса, звавшего ее по имени:       — Микаса?..       Ресницы склеились, покрылись коркой, и открыть глаза почти не представлялось возможным. На мгновение она даже смирилась со своей вынужденной слепотой, но голос заговорил снова:       — Микаса, это ты? Как ты здесь оказалась? — голос стал громче — его обладатель наклонился, опустив свою руку на плечо Микасы. — Эй, ты жива? Почему ты здесь?       Настойчивый звонкий голос вырвал из глубин памяти образ — Хитч Дрейс. Микаса все-таки разлепила глаза и приняла более-менее вертикальное положение.       — Ты могла бы так не кричать? — голова раскалывалась от боли, а язык еле ворочался: она слишком давно ни с кем не говорила вслух.       — Ох, она и правда жива! — Хитч воодушевленно воскликнула и обернулась на своего спутника: солдата, сидевшего верхом, но так и не решившего спешиться. Снова повернулась к Микасе. — Мы думали, тут лежит мертвец — увидели издалека тело на холме. А тут ты! Хотя… — она скривила лицо, придирчиво разглядывая Микасу, — на живую ты не очень похожа. Что с тобой случилось?       — Хитч, отойди, пожалуйста, в сторону.       Та стояла левым сапогом на земле без травы, и Микаса неуклюже ударила ладонью по голени Хитч.       — Почему… ой, а что… тут?..       — Здесь похоронен Эрен, — совсем спокойно пояснила Микаса.       — Эрен Йегер?.. — Хитч неосознанно сделала шаг назад. — В смысле? Так он все-таки…       — Да.       — И ты вернулась обратно, чтобы упокоить его здесь?       — Да.       — Так вот почему ты так выглядишь, — Дрейс присела на корточки и сглотнула, косясь влево и стараясь не думать о том, почему могила была такой крохотной. — На, попей, — она протянула Микасе флягу, и та с жадностью начала глотать воду. — Ты должна рассказать мне все! У нас еще нет никаких новостей!       — Нет, — Микаса отдала флягу и поднялась на ноги. — Дождитесь официальной информации. Кто-нибудь пришлет вам ее… Армин или еще кто.       — Так он тоже жив!       — Да. Все живы.

Кроме меня.

      — Но куда ты?!       Микаса сделала несколько шагов вниз по холму и обернулась. Хитч смотрела на нее с недоумением.       На самом деле, Микаса не думала, куда идти. Она не собиралась просыпаться, уснув под деревом, и теперь была в растерянности: так далеко не планировала. Окинув взглядом развалины Сигансины, решила спуститься к ним. Раз она еще жива, то хотя бы от могилы Эрена далеко уходить не будет.       — Здесь ведь еще не живут, верно? — она махнула рукой в сторону города.       — В Сигансине? После падения стен сначала бы столицу восстановить… А отсюда же всех эвакуировали, сама же знаешь… люди в эти дома вернутся не скоро. Если вообще вернутся. Стой, — Хитч нахмурилась. — Ты тут остаться хочешь?!       — Думаю, да.       — Не дури, Микаса! Давай отвезем тебя к Хистории! Только сначала отмоем, — она поморщилась.       — Не стоит. Я здесь ненадолго.       — В каком смысле?       — Хитч, спасибо за предложение помощи, но, правда, не надо. Я очень устала и хочу только найти место, где смогу прилечь и укрыться от дождя.       — Подожди, — она окликнула ее, когда Микаса снова сделала шаг. Ее голос вдруг стал мягче и чуть тише. — Подожди, — Хитч подбежала к своей лошади, покачала головой, встретившись взглядом с ничего не понимающим напарником, достала из сумки сверток и вернулась к Микасе. — Возьми. Здесь немного еды — наш дорожный паек. Голодная, небось… И… мне жаль, что так… — она обернулась к могиле, продолжая держать руки Микасы в своих, — с Эреном.       — Спасибо. Я сама приду к Хистории через пару дней. Просто дайте мне отлежаться.

Врешь ведь.

      Дождь прекратился. К телу вернулась дрожь — идти опять стало тяжело. Первые несколько рядов домов были сильно повреждены, и желание забиться в угол в любом из них почти пересилило здравый смысл. Солнце село совсем недавно, но тяжелое небо не пропускало угасающий свет — темнело быстрее, чем ожидалось. Микаса пробиралась через развалины домов и встречающиеся повсюду обломки стены, где-то большие, где-то совсем мелкие камни. Силы были на исходе. Где только она не спала во время своего долгого путешествия: в ущельях, на земле, под тентом в лодке и даже в глубокой яме, оказавшейся отпечатком стопы одного из титанов. А сейчас искала уцелевшую крышу. Словно что-то толкало ее в спину.

Иди.

      Дом из красного кирпича стоял по левую руку — она чуть не прошла мимо. Один из его углов осыпался: видимо, попал валун. Табличка слетела со стены. Под окном лежал разбитый глиняный горшок с высохшим цветком. Само окно было разбито. В остальном дом выглядел целым.       Дверь не была заперта, только покосилась немного. Стопка дров на входе, печь, вязаный коврик на пороге скромно обставленной гостиной: стол, кресло-качалка, платяной шкаф. Микаса кивнула самой себе и распахнула дверцы шкафа. Внутри нашлись несколько одеял и стопка постельного белья. Она сложила одеяла на пол в углу, с кресла взяла маленькую подушку. Легла. Взгляд зацепился за наброшенную на стул шаль. Микаса поджала губы и все же снова встала. Она уже в чужом доме и трогает чужие вещи. Под шалью стало тепло.       Последнее, что она услышала перед тем, как крепко уснуть, был шорох встрепенувшихся крыльев за разбитым окном.

Я ощущаю свою великую вину. И если бы не крылья, отчего-то не дающие мне упасть, я бы врезался в скалы, превратился в пыль и стер бы из людских голов любую память обо мне. И это действительно было бы для меня наказанием: я так хотел быть важным в чужих жизнях, хотел чего-то стоить, желал повлиять на ход истории. Быть главным ее героем. Смешно, ведь им-то я и стал. Горделивым дураком. И ничего уже не исправить. А самое страшное в том, что вряд ли бы я выбрал другой путь, даже если бы у меня была возможность. Но сейчас, рассекая воздух и обгоняя ветер, я сожалею только об одном. О том, что невозможно выправить никак… Этот город так красив с высоты полета. Даже разрушенный, даже в темноте, он пылает нашей историей, Микаса. Мне так жаль, что я испортил тебе жизнь. И этого я никогда себе не прощу.

      Она сощурилась от яркого солнца и проснулась. Опять проснулась. «Когда же это прекратится?» Желудок скрутило голодным спазмом, не дав развить горькую мысль. Обняв занемевшее плечо, Микаса дошла до стола, где оставила сверток с едой. Вареный картофель съела сразу, даже не присев. Хлеб и два яблока она все-таки отложила на потом. Помедлив, отломила кусок хлеба и с ним вышла на улицу. Села на ступеньки и принялась медленно жевать, откусывая по чуть-чуть. С крыши капало. Из-за нее вылетела птица, покружила и мягко опустилась рядом. Не думая, Микаса поделилась с ней хлебными крошками. Потом огляделась: на лавке, недалеко от дома, стояли два таза, доверху наполненных дождевой водой. Чуть не подскочив, Микаса бросилась к ним, внезапно ощутив изматывающую жажду. Вода! Лучше бы Хитч дала ей воды.       Напившись и умывшись, она вернулась в дом. Оказалось, что из гостиной можно было попасть в небольшую кухню. И еще две двери вели в спальни. Одна — в детскую. На полу брошенно смотрели в потолок две игрушки: деревянная кукла с разрисованным лицом и сшитый из мешковины заяц. На полке — яркая книга с картинками. А в углу стояла детская не заправленная кровать. Одна ножка у нее сломалась, не выдержав веса обрушившихся камней.       Так вот, куда попал валун.       Микаса осторожно прикрыла дверь и заглянула в другую комнату. Там была хозяйская спальня: большая кровать, укрытая зеленым покрывалом, широкое кресло, рядом — корзина с нитками и спицами, на окнах красиво расшитые занавески. Здесь жила семья. Микаса присела на край кровати. Когда и кем их размеренная жизнь была разрушена? Тогда же, когда умерла мама Карла? Или позже, когда пали стены? Многие ведь вернулись сюда после освобождения Сигансины. В любом случае, им снова пришлось бежать. Тем, кто выжил, конечно.       Микаса вдруг подскочила, осознавая, что села на чужую чистую кровать. До омерзения грязная. Когда она обходила дом и территорию, нашла туалет, но не нашла даже бочки с водой. А кожа при этом чесалась, одежда стояла коркой. Смыть с себя грязь она хотела сейчас сильнее, чем умереть.       Она знала, что в паре километров от этого района города была река. Туда Микаса и направилась, прихватив с собой полотенце, кусок мыла и почти без сожаления украденное хозяйское платье.       В свете дня полуразрушенный город выглядел еще более скорбно. Разбитые стекла, осколки которых перемешались под ногами с потерянными в бегстве личными вещами. Чей-то светло-синий платок уже успел стать частью земли: через него пробивалась трава. Стены домов повсюду были в следах от пуль, все было усыпано гильзами. Совсем недавняя бойня. Зато последняя.       Что-то стучало по каменному дому за углом. Микаса прислушалась и завернула направо: на ветру качался привод УПМ — крюк торчал из стены выше. Второй валялся на земле. Микаса потянула за привод, сверху посыпалась каменная крошка, а следом с громким стуком упал и крюк. Огляделась. Ни боксов для лезвий, ни останков, ни крови. Куда делся этот солдат? Она ясно представила, как кто-то из них мчался от преследования, выбрасывал вперед привод и как один из крюков не сработал или же улетел выше крыши. Представила, как солдат был расстрелян из винтовки марлийцами или съеден одним из вновь обращенных титанов. Микаса услышала весь этот шум и гул и тут же зажмурилась. Несколько недель она была в пути — так мало времени прошло с тех пор, как этот мир затих, а она уже привыкла к мертвой тишине. И теперь эти крики, нескончаемый свист УПМ, грохот выстрелов, пусть даже в воспоминаниях, заставили ее по-настоящему закрыть ладонями уши. Не сразу придя в себя, Микаса подняла упавшее полотенце и пошла дальше. А кровь… ее наверняка просто смыло дождем.       Река была такой же рекой. В детстве им не разрешали в ней плавать. Но детство закончилось много лет назад, и рядом не осталось никого, кто мог бы хоть как-то прокомментировать желания Микасы. Не говоря уж о запретах.       Раздевшись догола, она подошла к краю берега, и пальцы на ногах непроизвольно поджались, стоило им коснуться ледяной воды. Кожа мгновенно покрылась мурашками, и на мгновение Микаса даже задумалась, не разумнее ли сходить туда-обратно с ведрами с десяток раз и как-нибудь разогреть воду в доме? Но, покосившись на убогую кучу снятой с себя одежды и лишь на миг представив, что придется каким-то образом натягивать ее на себя снова, Микаса уверенно нырнула в воду.       Лучше бы она этого не делала. Все мышцы моментально сковало словно цепями — настолько холодной была вода. Сознание отключилось от реальности, но оголилось всеми возможными чувствами: вынырнув, Микаса четко увидела круживших над рекой воронов, ясно услышала, как ветер разносит по воздуху их крики, а в нос ударил запах подгнившей листвы с берега. И сердце… оно стучало так громко, что казалось, вот-вот не выдержит и взорвется.       Держаться на плаву было подобно пытке: ни руки, ни ноги ее не слушались, сведенные судорогой, и тогда Микаса перестала пытаться. Под водой все стало еще понятнее. Уже не так холодно, не так больно. Под водой не обжигают слезы и не рвутся шрамы. И не бьется уставшее сердце. Покой — вот что было под водой. Хватило бы одного глубокого вдоха, чтобы перестать себя истязать. Покончить с этой мукой. Никто и никогда не найдет ее здесь — в этом забытом богинями месте. Возможно, даже не станет искать. Она теперь совсем ненужная. Без Эрена. Лишняя.

Не смей.

      Сквозь толщу воды Микаса смогла расслышать бешено заголосивших воронов.

Всплывай сейчас же!

      Не успев сделать смертельный вдох, она вдруг зашевелила руками, задергала онемевшими ногами и устремилась к свету над водной гладью. Воздух обжег голодные легкие, и совсем скоро ступни коснулись твердого дна. Пройдя еще немного, Микаса выбралась на берег уже стоя на коленях. Обессиленная, она рухнула на землю, уткнувшись щекой в траву, перемешанную с грязью. Слезы вернулись, горькие и безудержные. Даже это ей не по силам. Даже такой пустяк, где от нее не требовалось ничего, оказался ей не по зубам.       Тогда что же ей осталось? Взять высохший кусок мыла, колючую щетку и растереть себя до красноты: смывая остатки грязи и оголяя незамеченные до этого раны, полученные по пути на Парадиз. Какие-то из них вновь кровоточили, некоторые успели надежно затянуться. Но самая большая — невидимая дыра в ее груди — сочилась бесконечной неутихающей болью.       Микаса не могла себя убить. У нее никак не получалось. Так может, это и было ее наказанием? Жить. И помнить, что она натворила.       Она думала об этом, греясь у разведенного огня. В жарком пламени сгорала ее старая форма: пропитанная кровью и потом рубашка, ремни от УПМ, так и не стянутые полностью с брюк, истертые до дыр сапоги. Пламя злилось, шипело и трескалось. Но согревало. Микаса стояла в чужом шерстяном платье, обнимая себя руками. Эмоции снова схлынули, и внутри осталась пустота: ни слез, ни боли, ни желаний. Она даже не дождалась, пока потухнет огонь, а после не могла вспомнить, как добралась до дома, в котором остановилась для ночлега.       Ладно. Она пробует здесь еще день. В отсутствие целей спешить ей было абсолютно некуда.       Постель бывших хозяев дома оказалась чистой, удобной и теплой. Микаса легла в нее, когда солнце еще даже не собиралось скрываться за горизонтом. Ее голова коснулась подушки, и горестные мысли не успели в нее проникнуть: глубокий сон мгновенно укрыл тяжелым одеялом.

Я помню, для нас с Армином ты сшила куклы, похожие на нас. Я сказал тогда, что это мило, но не хотел показывать, как это на самом деле тронуло меня. Знаешь, ведь у меня никогда не было много друзей — у меня был ужасный характер, особенно в детстве, ну… ты знаешь. И уж точно никому и никогда я не был так особенно важен, кроме родителей. А потом в нашей семье появилась ты. Запуганная крошечная девочка. Мне стоило защищать тебя. И, честно сказать, я пытался. Но ты так ловко меня в этом переиграла… Я вдруг стал слабым и беззащитным мальчишкой, которого ты стала оберегать. Почему ты это делала? Потому что обещала моей маме или потому что считала себя должной? Я ведь так и не удосужился узнать. Лишь тратил время на злобу, пока остальные вокруг видели меня слабаком. Особенно рядом с тобой. И мне так жаль, так безумно жаль, Микаса, что я разорвал ту куклу в минуту неконтролируемой ярости, да еще и у тебя на глазах. Я повел себя отвратительно тогда. Я обидел тебя. И не только тогда. Много, много, много-много раз. И ни разу… не извинился. Перед человеком, которому я был дороже, чем кому-либо. Мне выпал шанс, которым я не воспользовался. Отпихнул от себя, как что-то ненужное. И в конечном счете потерял тебя. И себя. Всех потерял. Я не жду твоего прощения теперь. Я лишь горюю, что больше никогда не смогу сказать тебе этих слов.

      О стекла с шумом бились чьи-то крылья — это разбудило Микасу. Дезориентированная после глубокого сна, она подскочила с постели и спешно открыла окно. Птица вспорхнула, потом опустилась на откос. Микаса медленно потянулась к ней рукой и снова ощутила давящую тоску под грудью: казалось, это ощущение и не покидало ее, но после внезапного пробуждения в темноте ночи оно жгло с новой силой. Слезы брызнули из глаз — Микаса прикрыла рот ладонью, приглушая рвущееся наружу рыдание. Захлебываясь им.       Ей бы крылья.       Или удавку.       Птица почему-то не улетала. Смотрела ясным взглядом и не двигалась: белое пятно на черном покрывале ночи.       — Я не знаю, зачем жить без тебя, — обреченно произнесла Микаса вслух. Ее окутала слабость, оставляя внутри опустошение, и тогда она села на пол, держась рукой за подоконник. — Не знаю, как.       Она убила его. Она!       Убила.       Убила.       Убила.       Убила.       Убила! Не сделала ничего, чтобы спасти. Принесла Эрена в жертву ради людей. Ради тех людей, что ненавидели всех, кто был ей дорог. Кто принес столько боли. Ради них убила Эрена. Эта мысль задушила Микасу, не давая сделать ни вдоха.

Ты не виновата.

      Виновата. Навеки виновата.

Все, что произошло… в этом нет ни доли твоей ответственности. Я так хочу, чтобы ты жила. Забыла обо мне и жила счастливую жизнь. Вы все. Пусть память обо мне сотрется и потеряется, пусть имя мое исчезнет в небытии. Только живи. Я ведь умер ради этого, Микаса. Возможно, если я перестану наблюдать за тобой… возможно, тогда в твоем сердце поселится покой?

      Птица взмахнула крыльями, щелкнула клювом и быстро улетела — Микаса подняла заплаканное лицо.

Я больше не буду тревожить тебя. Прошу, стань свободной, Микаса.

      Она поднялась на ноги, чтобы проводить взглядом ночного гостя — и ничего не увидела, словно никого и не было. Тылом ладони вытерла остатки слез и глубоко вдохнула холодный воздух.       И вдруг замерла, не веря своим глазам.       Показалось? Она прищурила взгляд. Невозможно.       В окне дома напротив мерцал слабый огонек керосиновой лампы. Микаса зажмурилась и снова посмотрела — видение никуда не исчезло. Ей потребовалась секунда для осознания: глаза округлились, и она рухнула на пол, прячась от чужой слежки.       Неужели здесь еще кто-то живет?! В полуразрушенной одинокой Сигансине… В это совсем не верилось.       А ее саму кто-то видел? Наверняка. Тогда оставалось неясным, почему к ней не пришли узнать, кто такая и зачем забралась в чужой дом.       Микасе стало страшно. Ведь на самом деле, она пришла туда, где давно никого не знала, уверенная, что эта местность совсем безжизненная. И что теперь? Тьма окутывала ее, не защищала, а лишь таила в себе неизвестные опасности.       Остаток ночи Микаса провела на полу, в углу комнаты, снова уснув только под утро.

***

      — Есть кто дома?       Негромкий голос из открытого настежь окна разбудил и заставил подскочить на ноги. Микаса продолжала вжиматься в стену и пыталась разглядеть через подрагивающие занавески внезапного гостя.       — Да ты не бойся, ишь как сжалась вся. Меня Мари зовут. А ты кем будешь?       Микаса сделала несмелый шаг вперед, показывая свое лицо. Что-то дрогнуло внутри: воспоминания сыпались — она хотела ухватить одно — ускользающее. Этот голос… это выраженное родимое пятно на скуле. И запах молока.       — Тетя Мари?       — Ты меня знаешь, девочка? Ты из этих мест? Кто ты?       Микаса переступила с ноги на ногу, облизнула пересохшие губы и заправила волосы за уши. Давящим комом в горле опять встали слезы.       — Послушай, можно я зайду? Смотри, я не с пустыми руками, — она подняла вверх стеклянную банку, наполненную молоком.       Микаса только кивнула, чувствуя, как заурчало в животе. И кто она такая, чтобы не впускать человека в дом, к которому она не имеет никакого отношения.       — Я Микаса, — выдохнула она, как только Мари перешагнула порог. — Микаса Аккерман. В детстве Карла Йегер отправляла нас с Эреном к вам за молоком и яйцами.       Женщина остановилась, поправила под платком прядь седых волос. Вздохнула.       — Вы не помните меня?       — Отчего же? — она как-то печально улыбнулась. — Помню. Просто… тебя не узнать, милая.       Микаса сгорбилась и опустила голову. Конечно, не узнать. Что осталось от той маленькой девочки? Имя?       — Ты извини за мою реакцию. Время сейчас такое. Да и не ожидала здесь тебя встретить — столько лет прошло, столько всего случилось. Ты же в армию пошла, да? Слышала о тебе немного.       — Да, все верно. А вы… вы проходите, пожалуйста! Туда, — Микаса махнула рукой в сторону кухни. — Я сейчас вернусь.       Она почти выбежала на улицу, чуть не слетев с крыльца. Остановилась в полусогнутом положении, растирая ладонью грудь. Прошлое снова обрушилось на Микасу с появлением этой женщины. Воспоминания вихрем кружились вокруг: сталкивались, разбивались, ранили память. Каждые четыре дня мама Карла отправляла их с Эреном через половину города к славной тете Мари, у которой было лучшее молоко в округе. По пути они вдвоем иногда болтали, чаще молчали. Но если Эрен не витал в своих мыслях, то всегда рассказывал Микасе интересные истории, которые сам же только-только выдумал. Однажды, когда Эрен принимал из рук Мари очередную банку, он ее не удержал. Уронил и разбил. Ему тогда было десять, и Микаса увидела, как его глаза наполнились слезами. Но они так и не успели пролиться: Мари махнула рукой, улыбнулась и наполнила для них новую банку бесплатно.       Микаса умылась водой из таза и обернулась на дверь. Человеческая доброта… тоже существует.       Вернувшись в дом, она замерла на пороге кухни. Солнечный свет стелился по комнате, играя россыпью пылинок в воздухе. Мари растапливала печурку, чтобы… — Микаса увидела на столе мешочек с крупой — приготовить кашу?       — Вот, все-таки нашла целую, — Мари указала на свою находку и улыбнулась. — Почти все мыши окаянные погрызли. И немудрено. Давай, садись. Кормить тебя буду.       Пустой желудок Микасы снова напомнил о себе. Когда она ела нормально в последний раз? Уже и не вспомнить. С силой надавив на живот, ощутив жгучий голод, Микаса послушно села за стол.       — Так как ты здесь оказалась, милая? И почему одна?       Что она могла ответить?       — Мне больше некуда было идти.       Почти правда.       — Что ж, такое случается, — из маленького ковшика уже приятно тянуло запахом молочной каши. Мари обернулась. — Мы ведь победили? Раз ты вернулась.       А победили ли?       Какая жизнь досталась теперь им, победителям?       — Эрен погиб, — Микаса опустила голову, стиснула пальцы. — Он сражался за нас до последнего.       Почти правда.       Мари тихонько постучала деревянной ложкой о стол, засмотревшись в окно.       — Я заняла чужой дом, — Микаса перевела тему. — Думала, в городе вообще никто не живет. Не знаете, у него есть хозяева?       — О, семья Беллинсов давно отсюда переехала, — Мари отвернулась и помешала кашу. — Не волнуйся.       Абсолютная ложь. Шестилетней девочке раздавило череп обломком, когда она спала в своей постели. Ее мать, обезумев от горя, притащила ребенка на руках к месту эвакуации в полной уверенности, что та еще жива. А если бы это было и так, обе остались погребены под ногами толпы. Отец семейства об этом даже не узнал: он погиб в этот же день, сражаясь с титаном в рядах гарнизона.       Рассказывать эти подробности Мари не стала.       — На, — она поставила перед Микасой миску с кашей. — Поешь. На тебя смотреть страшно.       Мари села на стул напротив, сложила руки в кулак под подбородком и стала молча наблюдать за тем, как Микаса медленно ест. По ее подсчетам Микасе было… лет двадцать? Тогда что же с ней стало? Серая кожа, темные круги под остатками глаз, ни разу не поднявшиеся уголки губ, сгорбленные плечи, а ложку она держала, так изогнув запястье, словно она страдала от болезни суставов: Мари было шестьдесят четыре года, но выглядела она едва ли старше нее. "Из этой девочки будто высосали жизнь," — так с огорчением думала Мари.       — Спасибо, — тихо произнесла Микаса и отодвинула пустую тарелку.       — Значит, так, — Мари энергично поднялась из-за стола, чем заставила Микасу вздрогнуть. — Не знаю, какие у тебя были планы на день, но вечером я буду растапливать баню. Видела, как ты ходила мыться к реке, — Микаса подняла взгляд. — Не дело — в ледяной воде купаться. Придешь ко мне — мой дом прямо напротив окна, где мы с тобой сегодня встретились. Тебя нужно согреть, милая.       Микаса проводила взглядом женщину, запоздало кивнув. Посмотрела на стол у печки — там осталась банка с молоком, наполненная наполовину. Она подошла, закрыла ее крышкой и убрала под окно, где было попрохладней. Посидела рядом на коленях несколько минут: что-то тянуло в груди, но странно — не болело.       Поднявшись на ноги, она вернулась в спальню. Солнце уже ярко светило в окно, осенний ветер играл занавесками. Тело, после короткого сна и впервые за много дней ощутившее сытость, захотело спать. Микаса не сопротивлялась и забралась под одеяло. Есть и спать. Спать и есть. Она была согласна на такую жизнь, если дыра в сердце перестанет сочиться болью.

***

      Ее разбудило мелодичное пение синиц за окном и нагретый за день воздух, ласкающий затылок и оголившееся плечо. Она открыла глаза, уткнувшись взглядом в серую подушку рядом. Странно, что в безжизненном пустом городе так красиво пели птицы. Микаса села в постели, подтянула к себе колени и оперлась на них щекой, поворачивая голову к сумеркам за окном. Получалось, не такой уж город и безжизненный.       Снова покопавшись в чужом шкафу и уже точно понимая, что за этой одеждой никто не вернется, Микаса подобрала себе теплую длинную юбку, блузу и вязаную розовую кофту. Немного посомневавшись, нижнее белье тоже отправила в стопку. По пути она стянула с веревки сушившееся со вчерашнего дня полотенце и отправилась в гости.       — Наверное, я рано, — Микаса застенчиво прижала одежду к груди, найдя Мари во дворе. — Извините, я не знала, когда надо приходить.       — Глупости! — хозяйка дома несла стопку дров на сгибе локтя по направлению к небольшой постройке, из трубы на крыше которой шел густой дым. — Совсем скоро пойдем с тобой греться, — она дружелюбно подмигнула и пошла дальше.       Микаса сложила вещи на деревянную лавку и осмотрелась. Маленький двор, несколько грядок, колодец, дровница и небольшой сарай. В отдалении, вроде как, коровник. Рядом с дровницей, где хранилось не очень большое количество поленьев, лежал топор и были грудой свалены распиленные части деревьев. «Сколько же сил у этой женщины», — подумала Микаса и взялась за топор. Отплатит хоть чем-то. Уж дрова-то колоть она умеет.       Через четверть часа у нее заныли и руки, и спина, а горка готовых дров была такой скудной, что Микасе стало стыдно. К горлу подступил ком разочарования — почему так? Почему она так ослабела за какую-то неделю?       — Ну ты даешь, девочка, — из ниоткуда появилась Мари. — Не женское это дело — дрова колоть.       — Но вы же… как-то справляетесь, — она отвела взгляд, смаргивая подступившие слезы.       — Я?! — Мари рассмеялась. — Не смеши мою старость, дорогая. Ко мне сын приезжает из Троста каждую неделю. Он и помогает. Пойдем, уже все готово.       В предбаннике Микаса замерла. Здесь еще не было жара, но густой запах дерева уже обволакивал, а тепло приятно касалось кожи. Мари закрыла за собой дверь, и время будто остановилось.       — Раздевайся, — бодро произнесла она и сама начала снимать одежду.       Эта женщина, судя по всему, ни капли не переживала по поводу своей наготы, так что и Микаса, хоть и ощущала стеснение, последовала ее примеру. Внутри было тесно — она не могла выпрямиться в полный рост — и жарко. Настолько, что кожа моментально покрылась испариной, а горло обожгло горячим воздухом. И целая вселенная запахов и звуков: пар над каменкой, приглушенный, почти живой скрип половицы, причудливые тени на стене. Время словно остановилось.       Мари шепотом велела Микасе сесть на лавку. А потом вдруг быстро вылила на нее целый таз горячей воды — Микаса подскочила от неожиданности.       — Спокойно! — Мари рассмеялась ее испуганному виду и на себя воду тоже вылила. — Вон, на лавке мыло и мочалка. Мойся.       Атмосфера поменялась. Стало… весело? Микаса натерла спину Мари, та помогла вымыть волосы. Они снова ополоснулись водой, после чего Мари легла на лавку.       — Что смотришь? — она усмехнулась. — Бери веник. Сначала ты меня, потом я тебя. Сильно не лупи.       Микаса и не собиралась. Размягченные концы связанных веток, напитанные теплом, приятно легли в ладонь. Спустя несколько минут она вошла во вкус, а на лице даже появилась непроизвольная улыбка. Дыхание сбилось, волосы липли к лицу, как и листья веника к коже Мари.       — Теперь ты.       Сначала Микаса легла на живот. Мари замахнулась, но рука зависла в воздухе. Микаса повернула голову, наблюдая за чужим встревоженным взглядом.       — Все нормально, — она знала: внимание привлек страшный шрам, тянувшийся через всю спину. — Он давно зажил.       Мари молча кивнула и начала ритмично стучать теплым веником по телу Микасы. Тепло проникало все глубже через кожу: к мышцам, костям… к мыслям. Они таяли — плавились под этим жаром, что-то высвобождая наружу. Микаса перевернулась на спину. Еще больше ударов. Вспышка. Словно вот она — настоящая. Без маски, без чужих ожиданий и чужого груза на своих плечах. Нагая и… живая.       Но Эрен был мертв.       Ее плечи дрогнули, из глаз брызнули слезы. Мари отбросила веник на лавку, потянула Микасу за руку, вынуждая сесть, и крепко прижала к себе.       — Ну-ну, милая, — она водила рукой по ее спине, пока Микаса громко плакала в подставленное плечо. — Ну что же ты так.       — Он умер, — промычала она и обняла Мари свободной рукой. Та в ответ еще сильнее прижала к себе. — Я убила его. Я, — всхлип. — Мне пришлось.       — Ты же знаешь, что он натворил. Уверена, у тебя просто не было другого выбора.       Получается, ей даже не нужно было объяснять, о ком она плакала. Хотя, казалось, Мари понимала, что Микаса плакала не просто об Эрене, а о целой жизни: побитой, искалеченной. Потерянной навсегда. И ей это было так нужно! Вот так выплакаться на чужом плече. Чтобы ее поняли и просто пожалели. Жалость, которую она никогда не терпела по отношению к себе, внезапно стала такой необходимой.       — Что бы ни случилось, дорогая, — Мари отстранилась и посмотрела в лицо Микасы, — все это теперь позади. Ты молодая и, — она окинула ее взглядом, — посмотри, какая красивая. Ты даже представить себе не можешь, сколько всего еще впереди. Понимаю, сейчас в это сложно поверить, но все пройдет. Ты думаешь, что жизнь закончилась, и ты имеешь на это право. У тебя есть время на горе. Но не сдавайся ему полностью. Слышишь? — она заботливо провела ладонью по волосам Микасы. — Человек всегда больше, чем его боль. И ты не исключение. А теперь — заканчивай. Чего удумала — реветь в бане! Так и сердце может не выдержать!       Микаса еще раз всхлипнула и вытерла пальцами глаза. Глубоко вздохнула. Она еще много слез прольет — она это знала. Но на сегодня, и правда, было достаточно.       Спала она долго и крепко. С Мари разошлись только поздней ночью, после нескольких чашек горячего чая с вишневым пирогом. И после теплых разговоров, от которых Микасе снились спокойные сны, полностью лишенные волнений.       Ближе к обеду она решила, что стоило навестить могилу Эрена. Позднее осеннее солнце светило так ярко, что Микаса не сразу заметила на холме чужой силуэт. Сначала она остановилась, прищурившись, затем ускорила шаг, так и не разглядев незнакомца.       Сердце споткнулось.       Спиной к ней стоял Армин.       Она побежала вперед, сбивая дыхание, путаясь в юбке.       Он услышал и обернулся.       — Микаса, — Армин выдохнул ее имя и побежал навстречу. Они столкнулись в объятии. — Микаса!       — Армин…       — Я не знал, где искать тебя, — затараторил он, не выпуская из своих рук, — не знал, жива ли ты. Но Хистория сказала, что тебя видели здесь, я и не думал…       — Почему ты здесь, Армин? — не удержавшись на ногах, оба опустились на колени. Микаса мягко гладила его ладонью по щеке, он продолжал держать ее плечи. — Разве ты не должен…       — Прости меня! — выпалил Армин и взял ее ладони в свои. — Я такой идиот!       — Что ты…       — Как я мог тебя отпустить! Одну! Когда понял, что натворил, я все бросил и начал искать возможность вернуться. Догнать тебя… ты ведь могла… — он пытался сдержать слезы, но голос все-таки дрогнул. — Ты ведь могла умереть, Микаса.       — Армин, — она всхлипнула и улыбнулась. Он выглядел таким мужественным. Таким сильным. Самый близкий ей человек во всем белом свете.       — Но ты смогла, — он сел на землю и повернул корпус в сторону, оглядываясь. — Он ведь здесь, да?       — Да, — тихо ответила Микаса.       — Не знаю никого преданнее тебя, — он надавил пальцами на глаза.       — Как видишь, это всегда выходило мне боком, — она невесело усмехнулась, дернула травинку и растерла ее в пальцах.       — Ты здорова? — Армин вдруг взволнованно поднял взгляд. — Нет никаких травм?       Микаса развела руки в стороны и улыбнулась, давая понять, что все хорошо. Болела у нее только душа. Но и с этим она теперь справится.       — Не могу поверить, что ты здесь, — она потянулась к нему и опять взяла его ладонь в свою. — Как же ты всех оставил там?       — Я не обязан один отвечать за целый мир. В первую очередь я несу ответственность за тебя. И пока я не буду уверен, что с тобой все в порядке, никуда не уеду. Не дам тебе сгинуть. Ты больше никогда не будешь одна, Микаса.       Солнце грело. Листва лениво опадала с одинокого дерева на холме, под которым упокоился Эрен. Его друзья рядом обнимали друг друга и знали, что вместе смогут построить новую жизнь, которую он им подарил. Он знал, что принес много боли, знал, что виноват. Но он делал так, как умел. И пусть все вышло до отвратительного ужасно — сейчас Армин и Микаса вместе и живые. Они справятся. А ему… пора.       Птица бесшумно вспорхнула с вершины дерева и улетела навсегда, оставшись незамеченной.