Я только твой

В комнате стоял запах жасмина, стиранного белья и вечернего воздуха. Окно открыто нараспашку, занавеска лениво покачивалась от лёгкого ветра. Мара стояла вцепившись пальцами в подоконник так сильно, что побелели костяшки. Она всматривалась куда-то вдаль, где ещё розовело за крышами небо, но не видела ничего, кроме расплывчатых силуэтов прохожих. Люди внизу смеялись слишком громко, кто-то держался за руки, кто-то шагал в наушниках, отгородившись от всего мира. А её собственный мир медленно мучительно расползался по швам, как старая ткань, которую слишком долго тянули в разные стороны. Обида и ревность застряли где-то в горле. Горячий удушливый ком, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. Каждый вдох давался с усилием, будто воздух стал густым и колючим. Она чувствовала, как эмоции обволакивают сознание, оседают на сердце, а потом медленно, липкими холодными пальцами поднимаются выше. Сжимают шею, давят на сонную артерию, заставляют пульс стучать в висках неровно, болезненно. Мара злилась. Злилась на себя за то, что не может просто выключить это чувство как лампочку. На него — за каждую минуту, которую от отдавал не ей. Злилась, потому что знала, сколько времени он проводит в студии с другой, записывая песню. «Успокойся, — твердил уже уставший и охрипший от повторений разум. — Не драматизируй, это просто работа». Но сердце не слушало. Сердце болело. Тупо, глубоко, будто кто-то медленно вдавливал в него холодный металлический прут и проворачивал. Эта боль была уже не острой вспышкой, а долгой, выматывающей судорогой, которая поселилась где-то под рёбрами и не отпускала. Иногда казалось, что если сейчас нажать ладонью слева от грудины чуть сильнее, можно будет нащупать под кожей эту пульсирующую, живую рану. Дверь за спиной мягко хлопнула. Звук был слишком тихим, чтобы разорвать тишину, но достаточно резким, чтобы сердце Мары болезненно сжалось. Она слышала его тихие, уверенные шаги за спиной. Каждый из них отдавался в её рёбрах, как удар молотка по тонкой мембране. Она слышала его дыхание. Тяжёлое, чуть сбитое, с едва уловимым запахом алкоголя и студийного воздуха. Но не посмела даже шевельнуться. — Солнышко, я… — Замолчи, — вырвалось резко, почти криком. Голос дрожал, но она не дала ему сорваться в плач. Ноа остановился всего в паре шагов. Достаточно близко, чтобы Мара почувствовала тепло его тела в прохладком сквозняке от окна. — Какое на этот раз оправдание, Ноа? — девушка наконец развернулась, сильно прижимаясь поясницей к подоконнику, чтобы не упасть. Или чтобы не шагнуть к нему. В нос ударил его запах — резкий, обволакивающий. Древесные ноты, тёплый белый мускус и это проклятое «что-то ещё», от которого всё сжималось. Виски. Именно виски. Горьковатый, дымный, чужой. Тот самый, который она любила и ненавидела одновременно, потому что этот запах всегда был на нём после хорошего вечера. Только теперь этот вечер был не с ней. — Я… — он вздохнул, хмурясь, провел рукой по волосам. Знакомый жест, от которого раньше у неё всё плавилось внутри. Теперь только резало. — Мы закончили с альбомом и решили выпить немного… Короткий, резкий смешок вырвался у неё против воли. Он разлетелся по полупустой комнате, отразился от голых стен, вернулся эхом — насмешливым, одиноким. Отличная акустика. Хоть бери и устраивай здесь концерты. Или похороны. — Я ждала тебя вчера. Ждала сегодня, — прошептала Мара, и каждое слово давалось с болью, словно осколки стекла царапали горло и грудь изнутри. — Готовила ужин. Накрывала на стол. Ждала, что мы просто… побудем вместе. Но тебя снова не было рядом. Она закрыла глаза. Зажмурилась слишком надолго, пытаясь задушить в себе рвущийся наружу всхлип. Когда открыла — перед ней стоял его тёмный, высокий силуэт, подсвеченный слабым светом уличных фонарей. Чёрная рубашка, две расстёгнутые верхние пуговицы, приподнятый воротник. Слишком красивый. Слишком знакомый. И слишком чужой одновременно. — Я устала, Ноа, — её глаза горели, слёзы уже стояли на ресницах, но она не позволяла им пролиться. — Устала искать оправдания твоему отсутствию в моей жизни. Устала проверять телефон каждые десять минут. Устала ждать. Я… Ноа ничего не ответил. Только сделал шаг ближе. Запах стал невыносимым. Он кружил голову, вписался в кожу, забивался под веки. Виски, мускус, его кожа, его тепло — всё смешалось в один удушающий коктейль, от которого хотелось одновременно прижаться и оттолкнуть силой. — Иди спать, Ноа, — голос вышел холодным, почти чужим. Она уже начала разворачиваться к окну, когда его пальцы мягко, но крепко поймали её правую руку. Большой палец лёг на внутреннюю сторону запястья — прямо на пульс. Он бился сумасшедше, выдавая всё, что она пыталась спрятать. Он чувствовал его. Конечно, чувствовал. И от этого становилось только хуже. — Мара, — тихо, почти умоляюще прошептал он. Кожа под его пальцами горела. Помнила. Помнила, как эти же пальцы гладили её по спине, как обхватывали талию, притягивая ближе. Помнила тепло его ладоней на пояснице. Помнила, как это тепло было единственным местом, где ей было спокойно. Она дёрнулась, но хватка осталась — нежная, упрямая, невыносимо знакомая. — Я не хочу тебя видеть сейчас, — выдохнула Мара, глядя куда-то мимо его лица. Голос дрожал. — Отпусти. Девушка открыла рот, хотела выдать что-то острое, ядовитое, чтобы оттолкнуть его раз и навсегда. Но слова застряли где-то в горле. Ноа сделал еще один шаг и теперь стоял так близко, что Мара могла видеть, как слегка расширились его зрачки в полумраке, как дрожат его губы. А потом он просто… упал на колени. Отпустил её руку резко, будто обжёгся, и уткнулся лбом в её живот. Руки обхватили её бёдра крепким, почти болезненным кольцом. — Прости меня, солнышко, — шептал он прямо в её живот, голос глухой, надломленный. — Я идиот. Я знаю… — Он прижался сильнее, вдохнул её запах, будто хотел впитать в себя. — Постоянно пропадаю. Редко бываю рядом. Я идиот, знаю… Мара застыла. Никогда. Никогда она не видела его таким… поникшим. Сломанным. Его почти чёрные глаза поднялись. Блестящие, полные вины и отчаяния. И в этот момент что-то внутри неё треснуло. Она могла бы простить. Могла бы. Если бы… Ревность кольнула под рёбра остро, как игла. Потому что Поппи была… яркой. Милой. Сияющей. А Мара… Мара смотрела на себя в зеркало и видела только впалые скулы, бледную кожу, тусклые глаза и короткие волосы, которые она обрезала месяц назад в приступе злости к себе и теперь жалела каждую секунду. Она не была такой красивой. И убедила себя в этом настолько хорошо, что это стало её правдой. — Солнышко, я люблю тебя, — прошептал Ноа, не отрывая взгляда. — Только тебя. — Ей ты говорил то же самое, да? — прошипела девушка, дёрнувшись, пытаясь вырваться. Ноа только сильнее прижал её к себе, нахмурился, покачал головой. — Дурочка… — выдохнул он тихо, ласково. — Дурочка моя… Он снова уткнулся лбом в её живот, обдавая кожу горячим, прерывистым дыханием сквозь тонкую ткань футболки. Мара сжала кулаки. Хотела оттолкнуть, ударить, закричать. Но тело помнило… Помнило и отвечало. Предательски, против воли. Ноа коснулся пальцами края её футболки. Медленно, почти благоговейно поднял ткань вверх. Прохладный воздух коснулся живота и тут же сменился его горячим дыханием. Мара выдохнула резко, судорожно вцепилась в его волосы. Не то чтобы оттолкнуть. Не то чтобы притянуть ближе. Пальцы дрожали. Он нежно, медленно поцеловал открытую кожу, будто просил прощения каждым прикосновением губ. Потом зубами подцепил резинку шорт, потянул вниз. Ткань соскользнула по бёдрам, упала к щиколоткам. Всё это время он не отрывал от нее тёмных, горящих глаз, полных такой мольбы, что сердце Мары болезненно врезалось в грудную клетку. Оно колотилось так сильно, что казалось сейчас вырвется из груди и упадёт к его ногам. — Я люблю только тебя, Мара, — выдохнул он, касаясь носом её белья, вдыхая её запах так глубоко, будто хотел запомнить навсегда. — И мне никто кроме тебя не нужен. Она стояла, дрожа всем телом. Хотела оттолкнуть его голову. Хотела закричать, что он лжёт. Что она понимает, почему он выбрал другую. Но его дыхание жгло кожу сквозь тонкую ткань, его руки держали её бёдра так, будто она была единственным, что ему нужно, а губы… губы уже коснулись её через бельё. Лёгкий, почти невесомый поцелуй. И тело ответило. Жар разлился внизу живота, ноги подкосились, а пальцы в его волосах сжались сильнее. Не оттолкнуть, а удержать. Слёзы потекли по щекам — горячие, злые, отчаянные. Она ненавидела себя за эту слабость. Но еще больше хотела простить. — Н-ноа… — выдохнула она, и в голосе смешались ненависть, мольба и что-то очень похожее на любовь. Она всё ещё отчаянно хотела его оттолкнуть. Но уже не могла. Ноа снова коснулся её через тонкую ткань белья и замер на мгновение, чувствуя, как кружево уже пропитывается влагой, хотя он ещё даже не прикоснулся по-настоящему. Она всё ещё хочет его. Несмотря на слёзы, несмотря на злость. Мара чуть прогнулась в пояснице, невольно подаваясь навстречу. По телу прокатилась дрожь — горячая, электрическая волна, от которой закружилась голова, а колени подогнулись. Ноги едва держали. Ноа медленно отпустил её бёдра, пальцы скользнули по коже, оставляя горячие следы. Затем он коснулся белого кружева, подцепил край и стянул бельё вниз, оставляя её полностью открытой перед ним. — Я только твой, — произнёс он вдруг серьёзно, почти жёстко, глядя снизу вверх. — Слышишь? Только твой. Мара не ответила. Слова застряли где-то в горле вместе со всхлипами. Вместо этого она сильнее прижала его лицо к себе, пальцы вцепились в волосы почти до боли. Она ждала. Ждала того самого расслабления, той разрядки, которую умел дарить ей только он. Той, после которой мир на миг становится тише, а обида — меньше. Язык Ноа не заставил себя ждать. Его руки снова легли на её бёдра, крепко удерживая, не давая упасть. Медленно, мучительно медленно он раздвинул её складки. Мара тяжело выдохнула, звук вышел почти стоном. Спина выгнулась дугой, а пальцы в его волосах сжались сильнее, потянули ещё ближе. Когда кончик языка начал медленно кружить вокруг клитора — лёгкими, дразнящими касаниями. Она не выдержала. Стоны вырывались громкие, рваные, перемежаясь со всхлипами. То, что он творил языком было невыносимо знакомым и то же время новым. Каждый круг, каждый лёгкий нажим отзывался вспышкой жара внизу живота. Она чувствовала, как собственной смазки становилось всё больше. Как она уже стекала по внутренней стороне бёдер, оставляя влажные дорожки. Ноги дрожали неконтролируемо. Его язык был настойчивым, горячим, точным. Знал все её слабые точки лучше, чем она сама. Права рука соскользнула с бедра, пальцы нашли её влажный вход, и он погрузи сразу два, медленно, уверенно. — Н-ноа! — стон вырвался громким криком, полным отчаянного удовольствия. Ещё немного и она сорвётся. Оргазм уже подкрадывался тяжёлой, сладкой волной. Ноа оторвался от клитора и поднял взгляд. Его пальцы внутри неё продолжали двигаться — неспешно, глубоко. Он согнул их, надавил на ту самую точку, и Мара чуть не рухнула. Вторая рука мгновенно обхватила её талию, удерживая на месте, прижимая к себе. — Только моя… — прошептал он хрипло, снова касаясь языком чувствительной точки. — А я только твой… Это добило её. Оргазм накрыл с головой. Резко, безжалостно. Тело зашлось крупной дрожью, стоны перешли в крик — долгий, рвущийся из груди. Внутри разливалось невыносимое тепло, переходящее в жар, от которого хотелось вцепиться в него сильнее, раствориться, забыть всё. Стенки сжимались вокруг его пальцев. Ноа чувствовал каждое сокращение. В ней было так горячо, так влажно и тесно, что его собственное возбуждение стало почти невыносимым — болезненным, пульсирующим. Алкоголь всё ещё горел в крови, подливая масла в огонь. Хотелось рычать, ворваться в неё, почувствовать себя внутри, заполнить её полностью. Голова кружилась. Комната вдруг стала душной, несмотря на распахнутое окно. Вечерний воздух Лос- Анджелеса казался густым и липким. Когда её хватка в волосах ослабла, пальцы разжались, дрожа, Ноа медленно отстранился. Поднял взгляд, пытаясь поймать её глаза. В них плясали искры. Зрачки расширены до предела, ресницы мокрые от слёз, щёки горят, губы приоткрыты, дыхание сбитое, резкое. — Теперь ты простишь меня? — спросил он тихо, с лёгкой хрипотцой. Пальцы внутри неё продолжали двигаться — медленно, дразняще, не давая прийти в себя. Мара тяжело выдохнула. Посмотрела прямо в его почти чёрные, бездонные глаза, в которых теперь не было раскаяния. Там был голод. Отчаяние. Любовь. Всё сразу. — Только этим… ты не сможешь вымолить прощения, — прошептала Мара, чувствуя, как новая волна возбуждения уже закручивается в тугой узел внизу живота. — Вот как? — Ноа приподнял бровь, медленно вынул влажные пальцы. Они выскользнули с тихим, неприличным звуком, от которого у него всё сжалось. Она была такой мокрой. Такой готовой. Только для него. Эта мысль ударила в голову сильнее алкоголя — его девочка, его Мара, мокрая, дрожащая, податливая только в его руках. Ноа медленно поднялся с колен, накрывая её хрупкую фигурку своей тенью. Стоял так близко, что она чувствовала жар его тела сквозь слои одежды. Глаза в глаза — нежно, страстно, почти до боли. Хотелось прижаться к нему всем телом, утонуть в этом тепле, забыть обиду хотя бы на миг. А лучше навсегда. Себастьян мягко взял её руку в свою, большая ладонь полностью накрыла её пальцы, и повёл в сторону спальни. Щёки Мары пылали, тело всё ещё подрагивало после оргазма — ноги слабые, кожа покрыта мурашками, между бёдер горячо и мокро. Он остановился у кровати, потянул руки к её футболке. Пальцы коснулись плотной ткани у талии, медленно потянули вверх. Мара послушно подняла руки, и светлая ткань соскользнула через голову. Она стояла перед ним обнажённая, и в свете уличных фонарей её кожа казалась почти прозрачной, мерцающей. — Люблю тебя, — прорычал он низко, беря её лицо в ладони. Губы нашли её губы. Он целовал жадно, посасывая и зализывая ранки, которые она оставила себе сама. Поцелуй был таким чувственным, таким настоящим, что обида и ревность наконец утихли окончательно, оставив после себя жгучее желание принадлежать только ему. Пока он принадлежит только ей. Ноа провёл дорожку горячих поцелуев от подбородка вниз по шее, туда, где бешено бился пульс. Руки легли на талию и сильно сжали, почти до синяков. Он слегка посасывал кожу, вдыхая её запах. Такой родной. Такой нужный. Мара откинула голову назад, подставляясь под его губы. Руки легли на его плечи, пальцы впились в мышцы, сжимая. Она чувствовала, как его дыхание обжигает грудь. Ноа наклонился ниже. Влажное дыхание коснулось соска, и правая рука накрыла грудь, сминая мягко, но настойчиво. Рот захватил чувствительный бугорок — посасывал, облизывал, обводил языков круговыми движениями, пока другая рука продолжала ласкать вторую грудь, перекатывая сосок между пальцами. Член дёрнулся в брюках — больно, требовательно. Он был на пределе. Ещё чуть-чуть и сорвётся. Ноа шумно выдохнул, пытаясь отвлечься на её запах, на вкус её кожи, но то, как она дрожит под ним. Он с пошлым звуком выпустил сосок и поднял голову. В полумраке спальни она казалась неземной: глаза блестят от слез и желания, губы приоткрыты, грудь поднимается и опускается с каждым тяжёлым вздохом. Такая хрупкая. Его. От этого вида голова шла кругом — и это было вовсе не от виски. Он мягко уложил её на кровать. Спина коснулась холодных простыней, отчего кожа покрылась мурашками. Сам поднялся, пальцы потянулись к оставшимся пуговицам рубашки. Мучительно медленно расстёгивал, не отрывая от неё глаз. Видел, как в свете фонарей её кожа блестит от пота, как между ног мерцает влага возбуждения. Она была готова. Полностью. Для него. — Скажи мне, — голос опустился до хриплого шёпота. — Скажи, чего ты хочешь… Ноа навис над ней, раздвигая её ноги своим коленом, медленно, властно. — Скажи, — повторил мрачнее, почти угрожающе. Руки Мары обвили его шею, притягивая ближе. Она чувствовала, как безумно бьётся его пульс — тук-тук-тук — прямо у неё в груди. Его сердце сходило с ума. Как и её. Она заглянула в его глаза. — Тебя… — нежно, ласково выдохнула Мара, — я хочу только тебя. Губы Ноа накрыли её мгновенно. Поцелуй вышел страстным, нетерпеливым, жадным. Рука скользнула ниже, обхватывая налитый кровью член. Провел головкой по её мокрым складкам, дразня, наслаждаясь её дрожью. — Пожалуйста… — всхлипнула она, впиваясь ногтями в его спину. Он вошёл медленно, растягивая ей тугие стенки. Мара выгнулась, принимая его глубже, выдыхая прямо в его губы. Когда он вошёл полностью, её ногти впились в его влажную кожу сильнее, оставляя красные полумесяцы. Словно хотела сказать: «Ты мой. Только мой». — Солнышко, расслабься, — прохрипел он ей прямо в ухо, — ты слишком тесная… Мара закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании. Он был внутри — большой, горячий, заполняющий её полностью. Сначала тело сопротивлялось. Слишком тесно, слишком много его. Но она заставила себя выдохнуть, расслабить мышцы, привыкая к размеру. За окном продолжалась чужая жизнь. А их мир сузился до их тел, до его хриплого дыхания рядом с её ухом. Правая рука Ноа легла на её бедро — тяжёлая, тёплая ладонь. Пальцы слегка впивались в кожу, удерживая. Вторая упиралась в матрас рядом с её головой — мышцы напряжены, чтобы не навалиться на неё всем весом, не раздавить эту хрупкую девушку, которую он так отчаянно боялся потерять. Когда Ноа почувствовал, как она наконец расслабилась, — стенки мягче обхватывали его, дыхание стало ровнее, — он медленно качнул бёдрами. Один толчок, и её пульс взорвался в висках, дыхание сбилось, превращаясь в короткий всхлип. Он нежно покусывал мочку её уха, обводя горячим, влажным дыханием, и постепенно наращивал темп — неспешно, словно хотел растянуть каждую секунду. Мара отвечала на каждое движение. Приподнимала бёдра, позволяя войти глубже, ещё глубже. Ногти царапали его спину, оставляя красные полосы, которые он завтра будет ощущать с тайной гордостью. Она выдыхала рвано, почти болезненно. И каждый выдох смешивался со стоном. Ноа прикусил кожу на её шее, оставляя лёгкий горящий след, и тут же провёл по нему языком, усиливая ощущения. Темп ускорился — резко, почти жёстко. Он вбивался в неё глубже, сильнее, словно хотел стереть расстояние, которое копилось между ними неделями, стереть все те ночи, когда её постель была холодной. Правая рука сжимала бедро так сильно, что пальцы оставляли белые пятна на коже. Завтра они превратятся синяки в форме его хватки, и от этой мыли у Мары внутри всё сжималось — больно, сладко, собственнически. Он прижимался всем телом, не оставляя ни миллиметра воздуха между ними. Она чувствовала каждый его мускул, каждый удар сердца — бешеный, неритмичный, отдающийся прямо в её рёбрах. Его кожа горела, была влажной от пота, скользкой, и от этого трения по телу разливался ещё больший жар. Внутри неё он ощущал всё. Как её стенки обхватывают его — тесно, влажно, ритмично сжимаются и разжимаются с каждым толчком, словно пытаются удержать. Каждый раз, когда он выходил почти полностью и входил снова — резко, до упора, — она отвечала невольным спазмом, коротким стоном, который вырывался из её горла против воли. Это подталкивало его ближе к краю. Мучительно. Невыносимо близко. Комната наполнилась их звуками — густыми, неприличными, живыми. Влажные шлепки тел друг о друга, громкие, как удары сердца. Хлюпанье — откровенное, стыдное, от её собственной влаги, которая уже стекала по бёдрам, пачкая простыни. Прерывистые стоны — её высокие, срывающиеся всхлипы, его низкие, рычащие выдохи. Жалобный скрип кровати. Мара царапала кожу его спины до крови, оставляя жгучие борозды. Она не хотела отпускать. Не хотела, чтобы это заканчивалось. Потому что пока он внутри неё, пока он двигается так отчаянно, так жадно, в ней не остается места для ревности и обиды. Есть только он. Ноа чувствовал, как она дрожит под ним — мелкой, неконтролируемой дрожью, как её выдохи становятся всё короче, как стенки сжимаются сильнее. Он и сам был на грани — мышцы напряжены до боли, член пульсирует внутри неё, каждый толчок отдаётся электрическим разрядом по позвоночнику прямо в мозг. Ещё немного, и он взорвется. — Н-ноа… я близко… — всхлипнула она, голос дрожал, ломался. Он стал двигаться ещё быстрее, ещё жёстче. Пальцы впивались в её кожу до синяков, но она не чувствовала боли, только жар. Ноа поднял голову, накрыл её губы своими, язык скользнул внутрь, сплетаясь с её языком в жадном поцелуе. Дыхание смешалось, стало одним целым. Мара вдруг замерла. Оргазм накрыл её резкой волной, проходясь от кончиков пальцев ног до макушки. Тело выгнулось дугой, стенки запульсировали вокруг него. Жар разлился внутри, по венам, по коже, заставляя мелко дрожать. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули искры. Ноа замедлился на миг, чувствуя каждую волну её оргазма. — Я люблю тебя, — выдохнул, отрываясь от её губ, и снова увеличил темп. Он толкался в неё глубоко, отчаянно, уткнувшись лицом в изгиб шеи, вдыхая её запах. Оргазм приближался — тяжёлый, неизбежный. Ещё пара толчков, и он вышел, изливаясь густыми горячими струями на её живот. Тело прошибло током, мышцы свело приятной судорогой, дыхание вырывалось с хрипами, глаза закатывались. Ноа свалился рядом. Пальцы нашли её руку, сплелись крепко, не отпуская. Они лежали, глядя в потолок, пытаясь выровнять дыхание. Сердце всё ещё колотилось — громко, в унисон. — Я прощаю тебя, Ноа, — выдохнула Мара, когда тело наконец полностью расслабилось, стало тяжёлым и сонным. Себастьян мягко улыбнулся. Притянул её к себе, обнял одной рукой, прижал к груди. Уткнулся носом в её макушку, вдыхая запах её волос. — Дурочка… я только твой…