Приглашение в вечность

Тилль звучно чихает, и это первое его действие после пробуждения. Вокруг него комната, наполненная кучей коробок, мебелью, что накрыта тканью, и прочими неопознанными предметами интерьера, паутиной, большим слоем пыли с грязью. Тем не менее, помещение не выглядело заброшенным, скорее складским и забытым. И Тилль не может даже предположить, как оказался здесь, сколько времени он проспал и как ему отсюда выбираться. Последнее, что он помнит: как добирался до дома, как спешил, собирая лицом ветки, потому что по щекам хлестали капли дождя, а дорога лежала размытой колеей от телеги через густой лес. Была ночь, гроза, сильный ливень, и Тилль заплутал. Это не было чем-то, через что он проходил впервые, а потому ночевать в заброшенных, накренившихся, дырявых в крыше сарайчиках Тилль, отчасти, привык. Но в этот раз ему повезло наткнуться на весомых размеров поместье. Территория его была так огромна, что пройдя за ржавые ворота, Тилль не смог разглядеть хотя бы крышу через лесную стену, что хаотично выстроилась здесь из-за отсутствия людей. Тилль шёл дальше, пробираясь через толстые ветви уже немолодых елей, и надежд на относительно приемлемый ночлег становилось меньше с каждым новым шагом. Но с усталостью и уменьшением веры в лучшее, вопреки, поместье оказалось немыслимо огромным и почти нетронутым природой. Несколько цельных этажей без видимых дыр, относительно целые ступени крыльца, по которым Тилль смог забраться внутрь здания. Массивные главные двери особняка были даже не заколочены, что могло быть тревожным звоночком. Брошенное и жуткое поместье, словно зазывало заглянуть внутрь и передохнуть сладкой песней, а у Тилля не было сил сопротивляться этому. В такой ливень немудрено наткнуться на опасность и потеряться в канаве из-за оползня. Рисковать Тилль не хотел – у него было куда возвращаться, была цель спешки, но между не добраться до дома вовсе и опоздать, он выбирал меньшее из зол. Поэтому, юркнув за массивные двери, как маленькая мышка, он оказался в огромном зале, внушающем небольшую тревогу. Архитектура особняка поражала: высокие потолки с лепниной, величественная главная лестница из мрамора на второй этаж, множество элементов декора, покрывшихся пылью, и даже треснувшая на полу плитка выглядела слишком дорогой для такого маленького грязного и уставшего Тилля с несколькими грошами в кармане. Он ничего настолько дорогого в своей жизни не видел, даже если это всё было вот так легко брошено людьми. Сверкнувшая в разбитых окнах молния привлекла внимание Тилля к огромному портрету на стене над лестницей. Молодая пара знатных господ: серьёзный мужчина, стоящий позади кресла, на котором восседает статная женщина, около её ног – девочка лет шести. Тилль в темноте не сразу замечает кулёк на руках у женщины, он в принципе, плохо видит черты их лиц и одежды. Но эта картина однозначно укладывается в его голове ощущением жути, мурашками по спине. Как будто здесь, прямо в центре этого зала, прямо на этих потёртых и разорванных коврах произошло что-то грандиозно ужасающее. Тилль привык оказываться в местах, где умер человеческий быт. Большую часть своего времени он находится на ногах, в разъездах, в беготне, в поиске, в спешке, и в основном, без лишних грошей на ночлег в кармане. Но конкретно этот особняк по сравнению с маленькими умершими домиками, вызывал в Тилле не столько тоску о чьей-то трагедии, сколько ужас и тревогу. Но выбора у него, кроме как продолжить подниматься по этой лестнице, не было. Лучше переночевать здесь, чем под ёлкой в лесу с угрозой быть растерзанным голодным зверьём. Второй этаж встретил Тилля множеством комнат. У некоторых проходов отсутствовали двери, другие вовсе были завалены провалившимся верхним этажом, и среди этого разнообразия Тилль обнаруживает самую аккуратную закрытую дверь. Казалось, что открой он её, то тут же встретится с кровожадной ловушкой – недавно тут кто-то был. И всё же, Тилль с особой осторожностью скрипит дверью, почти слетевшей с ржавых петель. Комната встречает его пустотой. Только рваные тряпки на полу, небольшие размеры между стенами и маленькое цельное окошко под невысоким по сравнению с другими комнатами потолком. Скорее всего, во времена, когда этот особняк был наполнен жизнью, это помещение выступало подсобкой. Но сейчас это было самым оптимальным местом для сна, которое Тилль мог себе позволить в этих условиях. Он снимает с себя мокрый плащ, вешая его на забившуюся в углу доску, и раскрывает походную сумку, которая только чудом не промокла под таким ливнем. Тилль кладёт её под голову, а укрывается найденной мешковиной неподалёку – лучше, чем ничего, когда по полу ходит холодный ветер. Тилль закрывает глаза с невероятной усталостью, навалившейся на его тело, и сон тут же настигает его без лишних тревожных мыслей. Только всю ночь за дверью слышится оживлённый шум, грохот, быстрые шаги, но Тилль никак не может выбраться из лап грёз, чтобы хотя бы оформить мысль, что нужно проснуться и проверить. “Всё равно сюда никто не заходит, что бы там не происходило,”— кажется думает он в полусне, сильнее зарываясь в мешковину. И в конце концов, Тилль просыпается уже здесь – во вдруг наполненной вещами комнате спустя приличное количество времени, судя по головной боли и жару по всему телу. Он в растерянности потирает нос, всё ещё чешущийся из-за обилия пыли, и даже не успевает оглядеться получше, как дверь в каморку раскрывается: — Тунеядец! — восклицает невысокая фигура женским голосом. Позади неё в это маленькое складское помещение проникает луч света, и Тилль не сразу может разглядеть вошедшую, только внутренне сжаться в этой темноте. Он даже на смысле произнесённого слова не может сосредоточиться под действием испуга. Его рука уже шарится в поисках кинжала под импровизированной подушкой. То, что Тилль чувствует ясно и всем своим ослабевшим вмиг телом – опасность, таящаяся в этом голосе. — Все работают, носятся, а он отдыхает здесь, когда рабочих рук и так не хватает! — Тилль не отводит от неё взгляда, от того как сверкают… Клыки. Два тонких, длинных, но наверняка прочных клыка. И Тилль задумывается не сошел ли он с ума, не бредит ли в температуре после ливня, под который попал. Все уверяют, что вампиров не существует. Ни вампиров, ни оборотней, ни гномов, ни орков, русалок, сирен, мумий и прочих – все людские выдумки. И те охотники на нечисть, которых редко можно было увидеть на различных рынках – воришки, да шуты под прикрытием. Тилль верил наполовину. Одна его половина – та, что здравая – отрицала существование нечисти. А вторая – та, что была создана отчаянием – твердила, что он просто обязан найти охотника за нечистью, поймать его за рукав и слёзно умолять: “отведите меня к торговцу”. Торговцы, которые продавали особенные товары из мира нечисти, которых невозможно найти, будучи обычным человеком, особенно, если в дырявом кармане не было ни гроша. Тилль как раз был таким – тем самым человеком, сапоги которого почти стёрлись до дыр в пятках. Но он готов был поставить свою душу в качестве оплаты за информацию, а потом выложить свой мозг на весы за нужный товар. Лишь бы это помогло. — Что ты встрял? — её голос звучит недовольно, она проходит внутрь комнаты, и Тилль мгновенно отмирает, но податься среди груды хлама всё равно некуда. Он просто ждёт неизбежного: либо сон, либо реальность настигла его за нерасторопность, слишком уж долго ему везло в таких моментах. Свой кинжал Тилль так и не нашёл. Он не был наёмником или рыцарем с выдающимися боевыми навыками, чтобы смочь защититься от нечисти. Если с диким зверем или воришками Тилль мог разобраться даже грубой силой, которой у него было в избытке – чего не скажешь по его хилому виду, – то такому противнику, как вампир, Тилль был не ровня. С одиночными бандитами он разбирался достаточно часто, а большие группы успешно избегал, имея для этого достаточно опыта. С дикими животными было ещё легче, поскольку их поведение было предсказуемым, а мясо – хорошим, сытным ужином для уставшего человека с пустыми карманами. Вряд ли Тилля можно было назвать путешественником или скитальцем из-за цели этих постоянных походов и поисков конкретного, но он знал как выживать в таких условиях, он постоянно был на ногах и весь в работе. Однако, с нечистью у Тилля не было опыта – один удар, укус, и он хладный труп. Тилль даже не зажмуривает глаза, он вообще редко это делает при опасности. Этот рефлекс ушёл у него почти сразу, как только он понял, что никто кроме него самого не защитит его. Но вместо того, чтобы вцепиться в шею, вампирша хватает его за запястье и ведёт прочь со склада, заканчивая это не сильным, но ощутимым пинком ноги ниже спины. Это несколько дезориентирует, а ещё Тилль оставил там свою сумку. — Сходи за новым секатором для садовника в подсобку. Старый хрыч жаловался, что его совсем пришёл в негодность, — тон у вампирши такой недовольный, что сразу становится понятно всё её отношение к садовнику и попытку избежать встречи. Тиллю так только лучше. Он буквально светлеет в лице, вытирая при этом об одежду свои потные от пережитой вспышки адреналина ладони. На лице вампирши возникает абсолютно противоположное какой-либо радости выражение. — А ещё переоденься по дороге, — она прикладывает два пальца между бровей, пытается разгладить хмурость. Видимо, Тилль вызывал неплохую такую головную боль своим абсолютным незнанием окружающей обстановки. — Сбежать от работы у тебя не получится, даже не пытайся. “Да я с удовольствием поработаю, только потом отпустите меня домой, пожалуйста,” — Тилль был готов даже взмолиться, что вообще не в его характере. Тилль был достаточно смелым, чтобы встретиться лицом к лицу с опасностью, всё-таки он уже многое пережил. Однако, в вампирском логове был впервые. Тилля смущала радушность приёма. Да, его пнули под зад, да, заставили работать, но при этом даже не попытались высушить его в сухофрукт, словно приняли за своего. И это напрягало больше любой агрессии. Тилль вообще считает, что достаточно хорошо справляется со сложившейся ситуацией. Он никогда не был человеком, который мог бы управлять мнением окружающих с помощью притворства. Тилль наоборот лез на рожон, пытался добиться справедливости даже там, где стоило бы промолчать, чтобы потом не тратить деньги – которых и так было ничтожно мало – на бинты и заживляющие мази, помогал людям иногда в ущерб себе. Если бы Тилль был вынужден получить сотню ударов плёткой, он бы стойко вытерпел это. И одновременно с этим, он никогда не терпел пустых издевательств, даже если его врагом был высокопоставленный человек или изнеженный аристократ. Тилль готов был кусаться до последнего, осознавая весь груз последствий за свои действия. В нынешнем же положении пытаться отбиться не будет иметь никакого смысла. Тилль просто выполнит “свою” работу, найдёт путь наружу из этого странного особняка и вернётся домой, где его уже заждались. На словах всё казалось простым, но оглядываясь вокруг, наблюдая роскошный интерьер поместья, Тилль осознавал всю сложность. Спрашивать что-либо компрометирующее похожее на: “а где здесь прачечная?” — Тиллю мало хотелось. Поэтому приходилось брать всё в свои руки и искать, что с такими впечатляющими масштабами особняка может занять вполне себе добрую половину дня, если не большую его часть. И он всё ещё не забрал свою сумку из той каморки – просто не смог, когда на него так осуждающе смотрели. Он лишь бегло осмотрел окружение, чтобы запомнить где и какая именно дверь из множества в длинном однообразном коридоре та, что ему нужна. Долго прачечную искать не пришлось. Буквально за поворотом он наткнулся на двух горничных. — Ну и суета сегодня, — непринуждённо заговорила одна из девушек, утрамбовывая массивную ткань. Тилль спрятался за углом, чтобы не смущать горничных своим бессмысленным нахождением рядом, но даже с такого расстояния он заметил короткие сверкающие клычки. — Давно не было такого. — Конечно, сегодня ведь такой важный вечер, — вторая горничная выжимает тряпку в ведро с водой, проходится по стеклу окна в финальных движениях. — Подобные приёмы случаются крайне редко. Тилль чувствует как внутри него рушатся надежды. Есть в этом и хорошая, и плохая новости. Первая: большое количество народу и суета позволит ему потеряться в толпе, что, возможно, даст больше шансов сбежать. А вторая заключалась в том, что его наоборот могут загрузить работой из-за нехватки рабочих рук, и тогда по-тихому удрать уже не выйдет. Он выходит из-за угла с таким видом, словно не подслушивал их разговор последние несколько минут, показывает своё присутствие, подходит ближе – никаких резких движений. Всё же, девушкам будет тяжело нести столько на себе, Тилль не может не помочь – заодно его отведут в прачечную. — Давайте я вам помогу, — предлагает Тилль, поднимая с пола вместительный тяжёлый таз. — Ой, спасибо тебе большое, — говорит одна из горничных – она невысокого роста, с русыми короткими волосами и карими глазами, – которая до этого и утрамбовывала эти шторы. Вторая же девушка поднимает с пола ведро, все попытки Тилля помочь и ей, она баррикадирует на стадии зачатка. — Я справлюсь, — уверяет она, и Тилль просто следует за ней, надеясь, что идёт туда, куда нужно. Высокие потолки, широкие и длинные коридоры, куча картин, раскидистых растений в вазах по дороге – это всё очень шикарно выглядит. Одновременно с этим, бросает в дрожь от одного только контраста. Буквально полчаса назад Тилль видел эти стены в разбитом состоянии. Умерщвлённый особняк среди еловых верхушек. Брошенный и никому не нужный, словно с жуткой историей в потемневшем портрете над главной лестницей. А теперь он цвёл жизнью, суетой, и Тилль был насильно втянут в эту суету, словно ему здесь найдётся место. Но он всегда наблюдал лишь гиблый быт, след, оставленный людьми позади. И жители, не являющиеся людьми, почти ничем не отличались от тех, кого он видел раньше, с кем контактировал до этого. Мелкие подработки ради заработка проходили ровно таким же образом, как и сейчас, когда в его руках тяжёлый таз. Единственное только: почему все так спокойно к нему относятся, даже если он человек? Неужели не чувствуют как он пахнет? Тилль засматривается в окно, где распласталась огромная территория ухоженного и аккуратного сада. На небе светило солнце, а за забором возвышались всё те же еловые макушки – довольно доброжелательно для вампирского логова. Тилль просто надеется выбраться отсюда в порядке и как можно скорее. Тревога заполняла его, вдруг за это время дома что-то случилось? Он не мог этого допустить. — Ты здесь новенький? Не видела тебя раньше, — спрашивает у него девушка, опуская ведро с водой рядом с окном, где стоял Тилль. Он слегка подпрыгивает, испугавшись – глубоко ушёл в себя. Этим он вызывает у горничной улыбку. — Марта, проводи его до прачечной, — обращается она к девушке, у которой Тилль забрал таз. — И позаботься о том, чтобы выдать ему форму. Всё оказалось даже проще, чем он ожидал. Тилль может просто пользоваться статусом новичка, который ещё не успел выучить расположение комнат в особняке. Как он не догадался об этом? Марта – как её назвала та горничная – любезно проводила его до прачечной, вместо самого Тилля поругалась со старшей за форму для него и с улыбкой рассказала куда идти, чтобы дойти до склада. Тилль решил сначала заглянуть – поплутать по коридорам – за своей сумкой, заодно и переодеться там. В саду крайне много места, и это значит, что спрятать свои вещи в каком-нибудь Богом забытом кустике не составит труда, да и времени, чтобы осмотреться у Тилля будет достаточно. На складе один из работников ему сказал, где конкретно может находиться садовник, и что дурачок-новичок Тилль сразу его узнает и увидит. Только вот для этого придётся плутать по садам за особняком, где зачем-то располагался буквально лабиринт – то ещё развлечение. Всё это действительно ощущалось сказочным. Словно Тилль умер под завалом пока спал в той самой комнате заброшенного особняка, где остановился на ночь, а происходящее всего лишь те самые последние минуты жизни мозга. Иначе Тилль всё ещё не понимал почему все спускают ему с рук его человечность и так просто относятся к его персоне. Что это может быть, если не бредни умирающего сознания? “Но почему тогда не воспоминания из детства?” — одновременно с этим, размышлял Тилль, пока плутал меж зелёных стен. Он мог бы пробраться сквозь эти кустики, но они, как назло, были колючими, что лишало возможности смухлевать, и приходилось бродить под палящим солнцем. Видимо именно оно так повлияло, что он ударился в воспоминания не в том месте, и не в то время. Тилль редко когда позволял себе расклеиваться в меланхолии, но в такие моменты, как сейчас – вокруг лишь стенки лабиринта и ни души, ни звука – он особенно остро ощущал, что хочет домой. Ему пришлось рано повзрослеть, и Тилль никогда на это не жаловался. В этот самый момент растерянности, он тоже вряд ли смог бы кому-нибудь поведать о своих тревогах. Каждый раз когда он вспоминал об этом, то стискивал зубы и шагал, бежал, дрался дальше. И возможно, именно эти счастливые воспоминания о сладком петушке на палочке и тёплых руках матери позволяли ему каждый раз идти до конца. Его размышления прерывает не пойми откуда взявшаяся рука, что выхватывает у него из ладони секатор. Тилль находит себя у очередного тупика лабиринта, следует за удаляющимся секатором взглядом и встречается с паукоподобным созданием. По спине проходится табун мурашек, а его лицо, вероятнее всего, очень невежливо бледнеет, потому что паук с человеческим телом всеми своими глазами, направленными на него, выражает раздражение. Отчасти Тилль его понимает, потому что будь он таким ужасом во плоти, тоже раздражался бы от каждой подобной реакции. — Новенький что ли? — спрашивает его старческий голос, и теперь Тилль понимал насмешки тех вампирёнышей из кладовки. Вот он – тот самый старик-садовник, с которым так не хотела встречаться та горничная, что выгнала его из каморки. И вот её Тилль понимал уже безгранично. — Что ты пялишь? — старик сужает несколько своих глаз, а другие направлены на деятельность рук, стригущих неровные кусты лабиринта. — И раз инструменты уже с тобой, иди залатай вон ту дырку в заборе, — одна из свободных рук указывает в одну из сторон света, но Тилль с высоты своего роста вообще не видит о какой дырке идёт речь. И, чёрт, желание съязвить зарождается в нём таким знакомым чувством, что Тилль просто прикусывает язык в надежде промолчать. Садовник ему помогает. Садовник поднимает его над землёй своей рукой и перетаскивает через ограду лабиринта, пока Тилль начинает нелепо дрыгать ногами в воздухе и хватает его же ртом для возмущения. Но к моменту его возмущённого писка, старик уже опустил его на землю и вернулся к своим делам. Тиллю ничего не остаётся кроме как пойти к забору, что отделял особняк от леса. Правда он ничего так и не увидел – был занят удивлением вперемешку с возмущением, – поэтому пришлось искать пробоину путём обхождения стены по периметру всего особняка. Однако, существование пробоины – крайне хорошая для него новость. До этого Тилль планировал сбежать, спрятавшись под сидением кареты, а потом выскочить во время остановки в лесу, что было крайне рискованным по нескольким причинам. Первая заключалась в том, что карета вовсе не будет останавливаться по пути, а при разгрузке его быстро обнаружат. Тилль мог бы сломать колесо, но это будет нести в себе ещё больше рисков и слишком высокую вероятность аварии с летальным исходом. Он не был готов к подобному риску и откровенно преступлению хотя бы против совести. Вторая же – он в этот ящик под сиденьем может не поместиться или просто не продержаться там, почти без воздуха, столько, сколько это нужно. Но сейчас этот ненадёжный план отложен в категорию “Б” на крайний случай. Тилль только надеялся, что пробоина будет нужного размера. Инструментов у него с собой, кстати, нет. То, что старик назвал ими было всего лишь его вещами. Неужели его сумка настолько плохо выглядит? Далеко уходить не пришлось, небольшая пробоина в заборе показала себя почти сразу, однако, углы у неё такие странные, словно кто-то пытался порвать каменную ограду на манер бумаги. Но её размера вполне достаточно, чтобы Тилль мог пролезть. Он даже голову просунул, чтобы проверить и обнаружил крайне интересную вещь. Снаружи забор выглядел старым и разбитым. В состоянии, которое Тилль наблюдал, когда зашёл в особняк, чтобы переночевать и переждать дождь, то есть в заброшенном. Однако, словно рамка на картине, вокруг бреши была окантовка совсем ухоженной каменной кладки. Словно кто-то нацепил на забор полотно и забыл про порванную его часть, что неприметной кляксой красовалась в углу. Тилль вообще не стал бы заделывать эту дыру. Это слишком хорошая возможность сбежать отсюда, и он бы осуществил её прямо сейчас. Но он не может ни схалтурить, ни воплотить своё желание в жизнь, потому что восьмиглазый садовник бродил неподалёку. Тилль боялся, что его тут же поймают и сдадут. А попадать под юрисдикцию стражников или, чего похуже, сразу в тюремную камеру ему не хотелось. Самое худшее, что тогда он будет иметь дело с хозяевами особняка, и это станет последним днём его жизни. Поэтому Тилль тихо, мирно забивал гвозди на досках, которые до этого лежали рядом, своим кинжалом – он всё-таки нашёл его в той каморке, аккуратно лежащим на пыльном полу. И рассчитывал лишь на суматоху, при которой на него всем будет глубоко душевно наплевать. Что ж, Тилль ошибся. В один момент его схватила за шкирку уже знакомая с подсобки горничная и с лепетом о нехватке рук на кухне повела его обратно в особняк. Повезло только то, что он не успел доделать пробоину. А то, что успел – схалтурил как только смог схалтурить. Его снова переодели – чуть ли не насильно, – туго повязали галстук и отправили разносить подносы. Дальше всё происходило как в тумане: Тилль крутился как белка в колесе, как мышка от кошки бегал из одного угла в другой. Он принёс одно и сразу же после ему нужно было нести другое в абсолютно другое крыло особняка. Из-за нехватки рук на кухне приходилось отвлекаться на мытьё посуды и таскать туда мешки с продуктами со склада. И на протяжении всей этой беготни Тилль размышлял, когда же про него наконец забудут. Ну и ещё он неплохо сдружился с Минджи – той самой горничной, что так любезно пнула его в начале дня. Они вдвоем сваливались в свободные пять минут на стопку дров в углу кухни и просто сетовали на окружающий мир, потом снова брались за работу. Но Тилль чувствовал в ней что-то родственное – стойкость и работоспособность. Но солнце спускалось с зенита, клонилось к земле и совсем скоро главные ворота поместья открылись. Тилль увидел это в окне, когда перебегал из одного крыла в другое и услышал ржание лошади. Роскошные кареты заезжали друг за дружкой колонной, и Тилль понял, что всё уже совсем скоро начнётся. В итоге мероприятие, к которому так кропотливо готовили всю территорию поместья и снаружи, и внутри здания, оказался балом. И Тиллю “повезло” попасть не на обычный приём, которые проводят по несколько раз за год, а на какой-то особенный, где собирается вся вампирская родня. И вот, как бы он ни сопротивлялся, как бы ни пытался взять на себя другие задачи, Тилль здесь – в бальном зале рядом со столами, полными едой. И ладно он был бы ответственен за столы с деликатесами для всей этой нечисти. Какие-нибудь глазики в желе Тилль пережил бы со спокойной душой, но не ароматные человеческие закуски, из-за которых его живот неприятно тянуло. Он не ел весь день, он жутко уставший и проголодавшийся. Все втихую схваченные на кухни остатки после готовки не располагали к насыщению, но благодаря им, он хотя бы держится на ногах более менее стойко. Народ в украшенном зале медленно набирался. Знатные дамы в пышных роскошных платьях, с блестящими украшениями на ключицах, в полупрозрачных перчатках подходящего оттенка и на высоких каблуках с аккуратно уложенными волосами; и джентльмены в изысканных фраках с орденами – что несколько удивило Тилля – и вышивкой золотыми нитями, брюках со стрелками и лакированных ботинках или высоких сапогах. Тилль берет со стола поднос с бокалами шампанского – лишь бы не стоять рядом с этим ярко пахнущим едой столом – и идёт раздавать их. Больше всего внимание Тилля привлекла пара, зашедшая в бальный зал под бурное обсуждение. Невысокий статный блондин в белом костюме с аккуратными, почти спрятанными под верхней губой клыками и его высокая смуглая леди с длинными темными волосами в обтягивающем чёрном платье. Обычно в таком ходили куртизанки, но эта девушка не была на них похожа ни своей боевой внешностью, ни белесыми шрамами на открытых участках тела. Она явно была закалена боевым опытом, но это внушало лишь исходящую от неё уверенность в себе. Тиллю нравились такие люди, готовые идти против системы с высоко поднятой головой. А ещё она точно не была вампиром. Он подошёл к ним специально и протянул поднос с бокалами шампанского, на что девушка отреагировала горящими глазами – даже руку своего кавалера отпустила. — Не та настойка, что делает Исаак, но тоже сойдёт, — говорит она словно сама себе, с тоном привереды. — Дорогая, не налегай на алкоголь слишком сильно, — включается её кавалер-вампирёныш с золотыми глазёнками. Он глядит на неё так жалобно, что Тилль предпринимает решение поскорее ретироваться от них подальше, свою задачу он всё равно исполнил. И это было хорошей идеей, потому что сразу после к ним подошёл не менее разодетый в чёрный фрак с красным плащом брюнет. Тилль не успевает сделать и пяти шагов: — Ты, — резко и громко звучит от кого-то обращение со спины, и Тилль чувствует пронзительный взгляд на себе. Он, конечно, мало в это верит, но всё равно оборачивается ради собственной безопасности. Он не делал ничего, что могло бы выделить его или не совершил ни одной грубой ошибки – вроде. Вряд ли это обращение было к нему. Тот самый брюнет показывает своим пальцем точно на Тилля, что вообще невежливо даже среди простых людей, не говоря уже о высшем обществе – не говоря уже о высшем обществе всякой хтони. У брюнета короткие, почти чёрные прямые волосы, зрачок красного цвета, а радужка наоборот непроглядно чёрная, да клыки разного размера – левый длиннее правого, – что вообще ужасно нелепо. Но эта нелепость не портит его внешний безупречный вид, и это несомненно бесит. Получается, что к нему. Тилль бледнеет, остолбенев. Проблема только в том, что многие остальные в бальном зале теперь тоже глядят на Тилля очень жадными взглядами. — Я? — на всякий переспрашивает Тилль с последней толикой глупой надежды, что он ошибся, и дело не в нём. — Да, ты, — вампир ухмыляется, обнажая клыки ещё сильнее. Видимо, ему ужасно весело. Но не Тиллю, Тилль в ужасе. Все тут же начинают шушукаться, всё больше людей собирается вокруг разворачивающейся сцены. Большая часть слов неразличима, но те, что долетают до ушей Тилля более менее разборчиво, ожидают – можно сказать, что жаждут – как бедного слугу сейчас низвергнут до грязи под ногами и выгонят взашей. Но в противовес этого не случается. Наоборот, что-то невероятно глупое, абсурдное: — Потанцуй со мной, — вампир не предлагает, он приказывает, смотрит своим хищным взглядом и всё ещё улыбается. В Тилле закипает желание схватить поднос и кинуть его прямо в лоб надменного упыря, потому что какого хрена вообще происходит? Какого хрена он оказался втянут в эту ситуацию? И почему именно он? Вокруг столько людей, которые гораздо привлекательнее и выше статусом! — Рядом с Вами, э-э.., — буквально секундная неловкая пауза, возникшая в его голосе, родила такую бурю возмущения среди зевак и такое растерянное – даже немного по-детски милое – выражение лица у темноволосого упыря, что Тилль теряется ещё сильнее. — …молодой господин.., — кажется Тилль звучит не слишком уверенно. — …столько девушек, которые не прочь потанцевать. Буквально рядом с ним стоит – когда она успела подойти? – достаточно привлекательная, невысокая и явно знатных кровей девушка. Она смотрит на Тилля слишком агрессивно, и это заставляет его потеть ещё сильнее – Тилль надеется, что вонь его потного тела повлияет на этого утырка как чеснок. Он здесь вообще-то ни капли не виноват! Не надо так на него смотреть, он ничего плохого не сделал, чтобы обратить на себя такой гнев небес. — Я хочу с тобой, — стоит на своём упёртый кровососущий баран, и Тилль глубоко вздыхает, чтобы успокоиться – он готов кричать матом. Утырок сам же позорится, отказывая в танце одним этим предложением всем дамам в зале. Но Тилля-то, планировавшего слинять по-тихому, зачем тянуть за собой? — Я очень занят, — врёт Тилль и вырывает у рядом стоящего напряжённого слуги поднос. Его потные руки после короткой битвы победили чужие потные руки – почти всухую. — Дела могут и подождать, я разрешаю, — снисходительно обещает упырь с крайне умным видом. А ведь он сначала поверил в статность и интеллигентность этого господина – хочется дать себе из прошлого пощечину. — Я не умею танцевать, я же обычный безродный слуга, — пытается сопротивляться Тилль, вразумить чужую пустую голову, что это плохая идея. Никому же не понравится, если им будут наступать на ноги каждые пять секунд? — Ничего страшного, даже если ты ошибешься, я не буду тебя наказывать за это, — вампир наклоняется, протягивая руку в предложении, всё ещё пристально смотрит исподлобья, довольная улыбка не сходит с губ, и это конечная для Тилля. — Это так любезно с вашей стороны, — из горла выталкивает Тилль сквозь зубы и идёт вампиру навстречу, поскольку сопротивляться приказу у него нет права, отговорок не осталось, а чужое терпение не будет вечным. Между ними достаточно большое расстояние для такой ситуации, которое давит на него с каждым приближающимся шагом. Тилль небрежно вкладывает свою ладонь в чужую, и вампир её целует даже сквозь перчатку. Это за гранью понимания даже для Тилля, не говоря уже об окружающих знатных персонах. Но его тут же за талию утаскивают в танец. Первые пару движений проходят в полной тишине под нелепый скрип подошвы ботинка Тилля по полу, но спохватившиеся музыканты быстро принялись играть душещипательную мелодию для медленного парного танца. Мир вокруг в мгновение закрутился, руки на его талии были ужасающе холодными, напоминая, что он танцует не с человеком, а с самым настоящим высшим вампиром знатных кровей. Но даже в этой размытой карусели Тилль чувствовал его – пристальный и неотрывной взгляд. Он обращает свой расфокусированный на партнёра и замечает крайнее удовольствие – Тилль никогда не узнаёт в нём восхищение. Но их неполноценный танец, где Тилль ненамеренно из-за неумения давит чужие ноги, совсем того не стоит. — Просто положись на меня, — шепчет вампир, и его дыхание на коже уха ощущается, словно сама Смерть с косой сделала ему тихое откровение. Тилль позволяет вести, прекращает свои жалкие попытки соответствовать темпу и движениям, когда совсем не обучен этому. Не то чтобы у него был выбор на данном этапе. — Да, вот так, — хвалит вампир, не сильно сжимая руки на его талии, — Молодец. Всё это до невероятности напрягает мышцы его тела, натягивает струной беспокойства и тревоги. Но интимность момента, сам факт танца, само его течение, плавность чужих умелых движений и умиротворение – заставляют Тилля путаться в своих ощущениях. Он до жути напуган происходящим, но он впервые танцует, и это нечто невероятное. Даже если он ведомый, даже если его принудил опозорившийся перед окружающими вампир. Его приподнимают за талию двумя руками, кружат вокруг в воздухе как маленькую принцессу, стопы Тилля оказываются поверх чужих, что пачкает дорогую обувь. И Тилль нелепо краснеет, осознавая, что с ним только что сотворили, что он поддаётся моменту. Как бы в отместку, он сжимает чужую ладонь в своей, хмурит брови, хоть и розоватость не сходит с его лица. Это вызывает у партнёра-утырка низкий, словно беззлобный, смешок – но мягкий до ужаса. Тиллю кажется, что над ним издеваются. И убеждается в этом, когда под последнюю ноту мелодии рука сползает на поясницу, заставляя его прогнуться в ней, а потом ловит под лопатками, пока вторая держит его поднятую ногу. Компрометирующая поза, они прямо в середине зала, запыхавшийся Тилль и абсолютно непринужденный улыбающийся вампир, чьё лицо находится слишком близко к лицу Тилля. — Иван! — звучит гневное восклицание откуда-то с другого конца зала, что вампир аж отрывается от пристального осмотра лица Тилля и переводит взгляд в сторону источника звука. Тилль понимает: либо сейчас, либо он будет втянут в ещё большие проблемы, чем имеются у него сейчас, и, возможно, он окажется заперт в этом особняке на долгие года. Тилль так хотел сделать всё тихо, и вселенная так мешала этому осуществиться. Он упирается в чужую грудь двумя руками и отталкивает вампира от себя. Тот из-за неожиданности отпускает его, и Тилль нелепо валится спиной на пол, но тут же вскакивает и кидается к дверям. Кажется, никто не собирается его ловить, решив, что сбегающий со стыда слуга вполне себе логичный исход. Тилль покидает зал через черный выход для прислуги, расталкивает народ в коридоре, даже не извиняется на возмущённые восклицания и бежит, бежит, не останавливаясь, не оглядываясь. Одинаковые, но уже знакомые коридоры смешиваются все как в один, и Тилль теряется на чувстве адреналина. И только в этот момент он услышал за собой шаги и ругань погони. — Стой, где стоишь! Не смей двигаться! — кричит стражник, внезапно возникший перед ним из-за угла. Путь назад так же отрезан, и Тилль решается на немного сумасшедший поступок. Он ставит ногу на подоконник и поднимает стекло окна – второй этаж, он не успел дойти до лестницы. А затем прыгает вниз прежде, чем его успели бы схватить за одежду. — Что стоите, бегите за ним! — приказывает, судя по всему, командир. Тиллю повезло спрыгнуть в кусты. Хоть они и были достаточно колючими, что оставило множество неглубоких царапин и порвало одежду, тем не менее, он не переломал себе конечности. Адреналин заглушает почти все окружающие звуки, даже те, что были важными. Он слышит только бешеную трель своего сердца, пока безостановочно бежит до той пробоины. Тилль падает перед этим проломом на колени. Руками, всаживая занозы, отрывает плохо прибитые доски, хватает из кустов рядом свою сумку, предусмотрительно достаёт оттуда кинжал, выталкивает её за стенку и с кинжалом в руке падает на землю животом. Сквозь этот набат своего дыхания в ушах, Тилль с трудом, но понимает, что стражники приближаются и без должной аккуратности начинает пролезать наружу. Цепляется волосами за торчащий осколок бетона, и не мелочась, изворачивается, чтобы срезать волосы чуть ли не под корень одним движением. После чего хватает свою сумку, и несмотря на точечную незначительную боль по всему телу, убегает от особняка прочь в неопределенную сторону. Тиллю откровенно плевать сейчас на это. На диких зверей, на луну высоко в небе, на порванную одежду – это всё второстепенное, но именно поэтому он хотел слинять тихо. Потом разберётся, как только скинет хвост погони. — К сожалению, мы упустили его, — командир стражников поджимает губы. — Но мы знаем, что он покинул территорию особняка через эту брешь. Иван смотрит на сломанные доски, на торчащие из стены гвозди. Совсем не подходящий ремонт. Как он вообще смог забить гвозди в цельный камень? — Я могу собрать поисковой… — Иван останавливает его поднятой ладонью. Он присаживается перед проломом и поднимает с земли длинные для мужчины серые пряди волос – знакомые. Это ему в дальнейшем понадобится. Его внимание вдруг привлекает совсем неприметная маленькая плетёная звёздочка – брелок. Она была явно поношенной, но видно, что обладатель ею дорожил, такой маленькой и аккуратной, что помещалась у Ивана на ладони. — Нет, не нужно, — улыбается Иван, поворачиваясь к командиру. Он аккуратно прячет брелок в кулаке вместе с чужими прядями волос.