С приколами

      — Тебе какая предпочтительнее, Федь? Здесь есть: клубничная, банановая, киви, вишнёвая, личи, мультифрукт…       — В следующий раз лучше не будем использовать смазку вместо варенья, Коль, и купим, наконец-то, само чёртово варенье.       — Значит клубничная.       От услышанного сквозь тонкую картонную стену Сигма едва не давится чаем и заходится в приступе надрывного кашля до тех пор, пока Иван по доброте душевной не стучит по спине и не подаёт стакан воды, налитой из-под крана, — а то реально ещё откинется посреди общей кухни и придётся объяснять коменданту, что не Гончарова то вина, — какой тот с благодарностью принимает и старается взять себя в руки.       Горло жжёт, глаза слезятся, и это вообще не добавляет серости жизни красок и очарования.       Скорее, наоборот, толкает в пучину раздражения на основе смущения чужими словами, произнеся которые привычно в своей комнате, — что аккурат рядышком с кухней, не славящейся хорошей звукоизоляцией, — Фёдор никак не ожидает звуков умирающего тюленя и выползает в коридор чисто проверить происходящее, а не от большой необходимости прерывать ленивый завтрак перед началом пар в колледже через сто метров, куда можно не торопиться и успеть выкурить за гаражами сигаретку и подумать о сущности бытия.       И никакого раненого животного в узком коридорчике, однако, не наблюдается: это столь же редкое явление, как сытый, выспавшийся и некурящий студент, довольный той суммой, что приходит на карточку раз в месяц от стен альма-матер, хватает которую только на оплату мобильного и разок сходить за хлебом в ларёк за общежитием.       Фёдор лишь видит перед собой краснощёкого, как маковые поля за городом, Сигму из сорок восьмой комнаты, студента по обмену из Лондона, ещё никак не привыкшего к местному колориту и приколам из обители по соседству, криво улыбается и салютует правой рукой с зажатой меж тонких пальцев сигаретой.       Тем ещё засранцам, к слову.       Курить-то в коридорах общежития нельзя, о чём конкретно говорит табличка на стене вместе с запасным выходом рядом с планом эвакуации при чрезвычайной ситуации и памяткой не забывать свои вещи в душе на цоколе. Комендант разозлится, если учует табачные пары, устроит дикий разнос, на допросе с пристрастием головы полетят у большинства, и отдуваться со стопроцентной вероятностью придётся старосте этажа.       Конечно же, Ивану, «как самому адекватному», как нарекает его эта странная женщина, приходится следить за порядком, худо-бедно распекать первокурсников, первое время не до конца понимающих, что не в сказку попали. Однако в любом месте можно выжить, если быть хитрее и следовать советам уже давно варящихся в общежитной системе старших курсов, проживающих здесь больше двух лет и уже набивших себе шишек ради комфортного обитания в кажущихся дикими условиях.       Даже если соседи слегка чудные, но к этому тоже привыкнуть можно, подружиться, и уши, может быть, не завянут.       Стены же здесь тоньше картонной коробки, слышно хорошо, как мухи трахаются.       О чём Гончаров, вынужденный делить с иностранцем двенадцать квадратов общей жилплощади с двумя узкими кроватями у противоположных стен в обоях в дурацкий «бабкин» цветочек, и это вовсе не так уж тяжко и не неловко, новенького предупредить не собирался до конца его побывки в ссылке в русскую глубинку на окраине, что на карте не разглядеть без лупы. Только под микроскопом если.       И не потому что настолько крохотная деревня или как модно говорить «посёлок городского типа» с населением с тысячи полторы душ, что как-то мифически способно повлиять на студента, почти всю жизнь прожившего в совсем иных условиях и не видевшего серости и задрипанности в реальности, а не на картинках в сети.       В реальности всё куда до первоначального культурного шока глубже и хуже: без слёз не взглянешь.       Просто Сигма — парень чувствительный и изящный, и выглядит большую часть времени как потерявший маму котёнок, или как белая-фиолетовая ворона из-за двойного сплита длинных волос, собранных в аккуратную французскую косу, струящуюся по изгибам оголённых плеч в подобии вбитых в фарфоровую кожу чернильных линий тату-машинки.       Возможно, это точно явное упущение со стороны Ивана, чья пепельная макушка показывается в дверном проёме, поглядывая на происходящее в коридоре без энтузиазма, давит тяжёлый вздох и глаза закатывает под чёлку. Будто таким занимательным образом старается разглядеть серые извилины, иногда работающие не в том направлении до злободневного вопроса: а какого, собственно говоря, хрена вообще творится на третьем этаже общежития и как до сих пор никому в голову не пришло разобраться? Но по давно известному и понятному сценарию Всевышнего дальше пометки в голове дело не продвигается. Иван всё сильнее походит на музейную античную скульптуру, на чьём безмолвном каменном лице написана бегущей строкой смертная скука, мол, «не обращай внимания, сам три года в этом дурдоме живу и в хуй не дую, и тебе того же советую».       Привычный, потому что. Гречка, закипающая в кастрюле на плите, вызывает куда больше интереса, чем жители небезызвестной сорок девятой комнаты, где постоянно что-то происходит: то гремит на весь этаж, то искрит, то взрывается что-то среди ночи и воняет на половину этажа, а разговоры, вырванные из контекста, кажутся не просто двусмысленными, а буквально орут всем и каждому случайному свидетелю о безобразии и отсутствии стыда как минимум одного из жильцов проклятых стен в тот же розовый бабкин цветочек.       Чего стоит только один Николай Яновский-Гоголь, чьё нынешнее место работы больше не является предметом осуждения и закатывания глаз, — после должности кладбищенского сторожа кассир секс-шопа кажется самым безобидным цветочком после ягодок и не вызывает бурной реакции и насмешек, будто в этом есть что-то постыдное.       Подумаешь, видит искусственные члены чаще реальных и никак не реагирует на грубые подколы одногруппников, наоборот вкидывая в заходящий не в ту степь разговор шутку, приправленную горькой правдой, пожёстче, на которую почему-то многие обижаются, но хотя бы больше не шутят про размер достоинства — у них оно точно отсутствует.       Подумаешь, курьёзные ситуации с его работы, коих немерено, слышит половина этажа, и реакция может быть от истерического смеха до воя в окно от тупости индивидуумов «пятьдесят плюс», думающих не той головой и пытающихся выпросить скидку на таблетки для потенции своими тупыми подкатами.       Грязные разговоры там так себе: после них вянут уши, а сексуальное напряжения между Николаем и кроватью с ортопедическим матрасом куда выше, чем от пьяного «Твоя задница настолько узкая, что я бы кончил внутрь», заставляющего только закатить глаза и нажать на тревожную кнопку, ведь послать клиента по тому же символическому маршруту нельзя, а вот натравить бравых крепких ребят на горе-пикаперов очень даже приветствуется при непонимании по-хорошему. Бесят старые ублюдки, после них желание бросить эту работу растёт, но студент на одну стипендию проживёт только при гастрите от быстрорастворимой лапши и потратит больше на врачей и препараты от желудка.       Приходится, стиснув зубы, терпеть и улыбаться, за неимением возможности дать хорошего леща. Начальство, к сожалению, бить клиентов запрещает. Но такими темпами терпения никакого не останется к концу года.       Подумаешь, в их комнате давно водится смазка на любой вкус и цвет на завтрак, обед и ужин, а под кроватями и на полках валяются пробники различных девайсов (в коробках, конечно), истинное предназначение которых во избежание сохранности психического благополучия и девственности зрительных нервов лучше не узнавать в интернете на наглядном примере.       Издержки профессии, шутит Николай, притаскивая очередную штуку только для того, чтобы разобраться в управлении и подумать, как правильно преподнести тот же экстендер потенциальному покупателю, до сих пор надеясь на повышение, а не чтобы опробовать на флегматичном Фёдоре, уже ко всему привыкшем.       В медицинском же учится, чего стесняться каких-то странных прибамбасов? Хуже этого только ожившие трупы в морге, где побывать всё равно, что попасть в Рай: трудно, нужно зарабатывать очки стойкости и быть паиньками, чтобы пробиться в святую святых, после посещения которой ждёт либо химчистка, либо халат на выброс, либо пять обмороков из семи вызвавшихся поглазеть на процесс вскрытия добровольцев.       — Вы… Вы там что, это, — голос англичанина дрожит, а щёки становятся по цвету окрасом с переспелый, залежавшийся помидор на рыночной лавке. Кажется, судя по столь ошарашенному виду, Сигму вот-вот хватит удар под рёбра, где должно быть сердце, но рука почему-то прижимается к подреберью справа. От нервов конечно, а не потому что анатомию не знает: за это нагоняй можно получить, — вы… Вы вместе?!       — Смотря что ты имеешь ввиду под «вместе», — пожимает плечами Фёдор, вскинув брови от странной формулировки вопроса. — Мы типа вместе живём, вместе едим и вместе на пары ходим. Что именно тебя интересует?       Русские речевые конструкции для иностранцев кажутся сложными, но вряд ли тот забыл словосочетание «трахаться в смысле спать», что в понимании Достоевского большое упущение со стороны этого невинного существа, чьи кончики ушей, неприкрытых волосами, ещё больше наливаются краснотой то ли от недовольства, то ли от смущения.       — А… Оу.       Неужели понял сам? Что ж, это даже миленько немного. Не придётся ничего объяснять на прямую и тратить слова на пояснения довольно очевидных вещей.       У стен действительно есть уши, а студенты — не только девушки — падки на слухи. Скоро начнётся жужжание, прохода не дадут, как и спокойной жизни.       А правда, что встречаются?       Это настолько важно уточнять, что ли.       Как минимум большинство соседей догадывается, что за обсуждением кинков в «образовательных» целях от Николая скрывается желание ненавязчиво узнать предпочтения и воспользоваться этим на будущее как памяткой и не упасть в грязь лицом перед Фёдором, активно вступавшим в этот странный диалог сначала от большой скуки, что со временем перерастает в искренний интерес и захлопнувшуюся пасть венериной мухоловки.       Попался и даже не жалеет об отданном одногруппнику сердце.       Не жалеет, что умеет в грязные разговоры гораздо лучше клиентов и знает, что Николаю нравится слушать похвалу, а не приевшиеся пошлости про задницу, которая, будем честны, действительно красивая и стоит хвалебных од под окнами. Но хватает Фёдора только на прерывистый шёпот, от какого его сосед дуреет и расползается по кровати вязким желе.       О том, как сильно ему нравится его лицо, и никакой шрам, тянущийся через правый, чуть подслеповатый глаз, его не портит. Николай вообще падкий на комплименты и искренность слога, и Фёдор более чем рад удовлетворить эту его маленькую потребность в болтологии.       О том, как ему нравится смотреть на него любым, а не только во время секса, немного неловкого: все звуки приходится глушить подушкой и быть тихим, когда хочется не сдерживаться и быть настоящим, громким и переполненным любовью.       О том, как сильно ему идут пальцы внутри, размашисто двигающиеся хаотично и задевающие ту самую точку, попадание по которой выбивает стоны из прокуренных почерневших лёгких чище, чем в любом порно, Фёдор будет повторять до тех пор, пока Николай не поймёт и не изольётся на испорченные простыни в третий раз подряд под аккомпанемент из хрипов.       «Мне особенно нравится твоё лицо, когда ты кончаешь».       Работает безотказно.       Такой Николай всхлипывает громко, тычется лицом в шею и кусается, зализывая красные метки на плечах. Его захлёстывает буря эмоций, стоит только получить желаемое и в действительности сдаться на милость победителю.       В их серой реальности из красочных мыслей вырывает тяжёлый вздох Сигмы, по-прежнему смущённого открывшимся в его глазах чудом света, и прикосновение к плечу. Коля появляется в дверном проёме, как по щелчку пальцев материализуясь на месте преступления, с широкой улыбкой виснет на шее соседа, полусонно тычась под руку словно кот, выпрашивающий сметану, а не толчок под рёбра. Фёдора размазывает от тактильности, хватив лишь на щелчок по кончику носа и руки в волосах, перебирающей высветленные пряди.       И не скажешь, что это пятничное утро может закончиться так… по-домашнему, будто на самом деле тепло и странно комфортно. Не напрягает ни взгляд Ивана, косящегося сквозь штору волос, ни Сигма, кажущийся очаровательным в своём смущении, подталкивающем того делать вид, что гречка в чужой кастрюле действительно интересует его больше этой странной парочки.       Идиллия, что тут скажешь.