Канун дня влюбленных

До полуночи оставалось около трех часов, когда Ликс понял, что совершил фатальную ошибку. Торговый центр задыхался от предпраздничной лихорадки. Эскалаторы гудели под ногами тысяч покупателей, стеклянные витрины слепили праздничной иллюминацией, а из динамиков лилась одна и та же приторная песенка про любовь, заставляя зубы сводить от сладости. Феликс лавировал в этом людском море с отчаянием человека, который уже три часа не может попасть домой, и проклинал свою идею фикс сделать всё самостоятельно. Хёнджин, конечно, предлагал пойти вместе, но Феликс настоял на том, что справится сам — хотелось сделать сюрприз, выбрать что-то особенное, то, что заставит глаза мужа загореться тем самым теплым светом, который он так любил. В руках у него болтались четыре тяжелых пакета (он сбился со счета, сколько именно, потому что дважды докупал пакеты для пакетов), картонный стаканчик с давно остывшим кофе и нелепая игрушка. Огромный плюшевый лис с рыжей пушистой мордой и хитрыми карими глазами то и дело норовил зацепиться хвостом за чью-то сумку или ногу. Рыжий мех переливался под ярким светом ламп, большие глаза смотрели насмешливо, а пузо было таким мягким, что пальцы сами тянулись его потискать. Феликс купил его спонтанно, увидев в витрине и замерев на месте. Этот взгляд — ленивый, чуть насмешливый, с прищуром — был до неприличия похож на то, как Хёнджин смотрел на него по утрам, когда только просыпался и еще не разлепил толком глаза, но уже тянул руки, чтобы притянуть к себе и зарыться носом в волосы. Телефон, зажатый между ухом и плечом, норовил выскользнуть в самый неподходящий момент. Феликс подхватил его свободным пальцем, переложил пакеты, чуть не уронил лиса, поймал его коленкой, выругался сквозь зубы и наконец-то услышал в динамике долгожданный щелчок. — Ну почему ты не берешь трубку? — простонал он в пустоту, в очередной раз перехватывая пакеты. — Алло! Черт... Хён, ну ответь ты уже! Я тут уже полчаса вещаю в пустоту, как призрак оперы! У меня тут лис, между прочим, скоро начнет самостоятельную жизнь, если я его еще раз уроню! В динамике что-то щелкнуло, и раздался знакомый голос, от которого у Феликса внутри всегда разливалось тепло, даже когда он злился: — Я здесь, сладкий. Просто наслаждался тишиной. Знаешь, есть такой кайф — просто лежать и ничего не делать. Смотреть в потолок, слушать, как за окном машины ездят, и представлять твое лицо, когда ты войдешь в дверь. — Лежать и ничего не делать он собрался! — фыркнул Феликс, но в голосе его не было и капли настоящего возмущения. — А я тут, между прочим, по торговому центру ношусь как угорелый, локтями расталкиваю бабушек, чтобы добыть для тебя подарок! Ты вообще представляешь, что здесь творится? Люди с ума посходили! Я уже три раза чуть не подрался с какой-то бабулькой из-за последнего набора свечей! Она меня локтем пихнула, представляешь? Локтем! Я чуть кофе на себя не вылил! — Бабушек, говоришь? — в голосе альфы послышалась усмешка. — Надеюсь, ты хотя бы выиграл этот бой? Я должен гордиться своим мужем? — Очень смешно, — Феликс закатил глаза, хотя Хёнджин этого не видел. — Слушай, я тут стою в отделе, и там такие свечи... С запахом яблока и корицы, как ты любишь. Помнишь, ты рассказывал, что у тебя бабушка такие пироги пекла? Или сандал взять? Ты же сандал обожаешь, когда рисуешь. Я никак не могу решить. — Ликс. — Что? — Замри на секунду. Выдохни. И послушай меня. Феликс послушно замер посреди отдела с кожаными изделиями, прижимая к груди лиса. — Мне абсолютно всё равно, что ты там купишь, — голос Хёнджина звучал ровно и серьезно, без привычной ленивой растянутости. — Хоть кактус в горшке. Хоть дырявый носок. Хоть этого лиса, который, я уверен, стоит бешеных денег и будет занимать полкровати. Единственное, что имеет значение — это то, с какими глазами ты будешь мне это вручать. Я хочу увидеть твой восторг. Твою улыбку. Всё остальное — просто пыль. — Хёнджин... — Я серьезно. Ты у меня самый лучший подарок уже пять лет. Остальное — просто приложение к бесплатному приложению. Усек? Феликс почувствовал, как щеки заливает румянцем. Стоя посреди торгового центра, с дурацкой игрушкой под мышкой и пакетами в руках, он вдруг ощутил себя так, будто они только вчера познакомились и этот голос в трубке всё еще может заставить его сердце биться быстрее. В груди что-то сжалось, защипало, и он понял, что еще немного — и расплачется прямо здесь, и тогда люди точно решат, что ему только что сделали предложение. — Ты неисправим, — выдохнул он. — Совершенно неисправимый человек. Самый лучший дурак в мире. — Я знаю. И ты меня за это любишь. Давай, заканчивай там и дуй домой. Я жду. Скучаю. И между прочим, твой запах с подушки почти выветрился, так что имей совесть. Я уже почти согласен нюхать твою футболку из корзины для белья. — Выветрился? — Феликс хихикнул, чувствуя, как настроение поднимается. — Так ты понюхай мою футболку, я вчера в ней спал, она в корзине для белья лежит. Только не вздумай при мне потом рассказывать, что ты там с ней делал! — А что я могу с ней делать? Нюхать? Обнимать? — в голосе альфы появились те самые порочные нотки, от которых у Феликса мурашки бежали по спине. — Хотя если ты намекаешь на что-то более интересное... мой грязный маленький омега? — Хёнджин! — Ладно-ладно, молчу. Просто приезжай. Я скучаю. И суп в холодильнике заждался. — В смысле суп? Ты не ел? — Феликс мгновенно переключился в режим наседки. — Я же вчера специально сварил, в синей кастрюле! Ты опять целый день голодный? — Ждал тебя. Вместе вкуснее. — О господи, — выдохнул Феликс, чувствуя, как сердце сжимается от нежности. — Ладно. Я реально последний магазин. Честное слово. Беру и сразу в такси. Люблю тебя. Невообразимо. Целую прямо в нос. Жди. — Жду, — ответил Хёнджин, и в этом коротком слове было столько тепла, столько обещания, столько любви, что Феликсу захотелось бросить всё и рвануть домой прямо сейчас, сию секунду, не разбирая дороги. Он отключился, сунул телефон в карман и с новыми силами рванул к кассе в отделе каллиграфии. Потому что именно там лежал тот самый набор, который он высмотрел еще месяц назад — деревянная коробка, покрытая лаком темного дерева, с инкрустацией из латуни, настоящие гусиные перья в бархатном футляре, тушь в стеклянных пузырьках, похожих на старинные флаконы, и плотная бумага кремового цвета, которую хотелось гладить пальцами. Хёнджин как-то обмолвился, что хочет попробовать каллиграфию — увидел в каком-то фильме, как герой красиво выводит буквы, и загорелся. Феликс запомнил. Он всегда запоминал. Даже те мелочи, которые альфа бросал мимоходом, потому что для него не существовало мелочей, когда речь шла о любимом человеке. Кассирша пробивала товар, улыбаясь какой-то своей мысли, а Феликс уже предвкушал завтрашнее утро. Как он вручит подарок, как Хёнджин будет разглядывать коробку, проводить пальцами по гладкому дереву, открывать пузырьки с тушью и нюхать их, как потом посмотрит на него своими лисьими глазами и скажет что-нибудь теплое и дурацкое. И тут внутри что-то щелкнуло. Сначала Феликс подумал, что ему просто душно. В торговом центре реально натопили, плюс беготня, плюс нервотрепка. Он расстегнул пуховик. Потом размотал шарф. Потом расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Стало только хуже. Жар поднимался откуда-то из живота, растекаясь по телу горячими волнами. Ладони вспотели, сердце забилось быстрее, где-то внизу живота появилось тянущее, ноющее ощущение, которое он слишком хорошо знал. Феликс нажал на терминале цифры пин-кода, но пальцы не слушались — они дрожали, скользили, не попадали по нужным кнопкам. Раз, два, три, четыре — ошибка. Еще раз — ошибка. Терминал пискнул и показал блокировку карты. — У вас все в порядке? — спросила кассирша, с беспокойством глядя на покрасневшего парня. Ее взгляд скользнул по его лицу, по дрожащим рукам, по тому, как он часто и поверхностно дышит. — Да-да, — выдавил Феликс, чувствуя, как между ног становится влажно. Сначала просто влажно, а потом — мокро, горячо, невыносимо. Как тонкая струйка начинает сочиться, пропитывая ткань белья, просачиваясь сквозь него, добираясь до джинсов. Мышцы внутри сжались в сладкой, пульсирующей судороге, требуя наполнения. — Просто… жарко. Очень жарко. У вас тут, наверное, отопление на полную… Он ввел код с четвертой попытки, когда пальцы наконец-то попали куда надо, схватил пакет и рванул к выходу, лавируя между людьми, сшибая все на своем пути. Лис бил его по ногам, пакеты гремели, кто-то возмущенно крикнул вслед, но Феликс ничего не слышал. В голове стучала только одна мысль: только не сейчас, только не здесь, только не в такси, когда до дома двадцать минут, только не когда Хёнджин так далеко. Запах ударил в ноздри, едва он выскочил на улицу. Сладкий, приторный, густой — запах собственной течки. Он заполнил все вокруг, смешался с холодным воздухом, и Феликс запаниковал. Если кто-то из альф окажется рядом, если кто-то почует… Он привалился к стене, пытаясь отдышаться, прийти в себя, но тело не слушалось. Мышцы внизу живота сокращались снова и снова, выжимая из него новую порцию влаги. Трусы промокли насквозь, джинсы начали темнеть в самом интимном месте, и Феликс зажал это место пакетами, молясь, чтобы никто не подошел, не учуял, не понял. Такси пришлось ждать целую вечность. Целых семь минут, которые показались семью часами. Он стоял, вжавшись в стену, мелко дрожа, и считал секунды. В машине он забился в угол заднего сиденья, прижимая пакеты к животу. Водитель, пожилой мужчина с усталыми глазами, бросил на него взгляд в зеркало заднего вида. — Холодно? — спросил он. — Да, — выдохнул Феликс, хотя его трясло от внутреннего жара. Он закрыл глаза и принялся считать про себя. Раз, два, три, четыре… Каждая кочка, каждый поворот отдавались внутри новой волной влаги. Каждая мысль о Хёнджине — о его руках, его запахе, его голосе — заставляла сердце биться быстрее, а тело — сжиматься в сладкой истоме. Перед глазами мелькали картинки, от которых хотелось застонать в голос. Двадцать минут. Двадцать минут ада. Дверь квартиры он открывал вслепую. Слезы застилали глаза — то ли от отчаяния, то ли от возбуждения, то ли от облегчения, что он наконец-то добрался. Ключ дважды выскальзывал из дрожащих пальцев, со звоном падая на кафельный пол. Он подбирал его, снова тыкал в замок, снова ронял, ругался сквозь зубы, и наконец — щелчок, дверь открылась. Пакеты полетели на пол прямо в прихожей. Лис с грохотом упал сверху, глядя на него своими дурацкими глазами. Феликс даже не стал снимать обувь — просто рванул по коридору туда, откуда доносился родной запах. Запах мужа, красок, скипидара и чего-то такого домашнего, что могло принадлежать только их общей жизни. Студия встретила его теплым светом ламп и беспорядком, который царил здесь всегда. Холсты стояли вдоль стен, на столе громоздились тюбики с краской, кисти торчали из банок, как сухие стебли. И посреди всего этого на диване лежал Хёнджин. Он уже поднимался, почуяв неладное за несколько секунд до того, как дверь распахнулась. Запах течки ударил в него еще из коридора, заставив все внутренности сжаться. Он уже был на взводе, когда Феликс ворвался внутрь, споткнулся о коврик, о банку с кистями, которая с грохотом покатилась по полу, и рухнул бы, если бы Хёнджин не подхватил его в последний момент. — Ликс? — его голос изменился мгновенно, стал ниже, тревожнее, вибрирующим от беспокойства и уже зарождающегося желания. — Что случилось? Ты в порядке? — Хён… — Феликс рухнул в его объятия, вцепляясь в футболку, в плечи, в волосы. Он вдыхал его запах — терпкий, мужской, такой родной — и чувствовал, как паника отступает, сменяясь чистым, животным желанием. — Прости, прости, я не специально, оно само началось, я думал, еще неделя, а оно в магазине… Я стоял на кассе, и вдруг… Я думал, умру без тебя, думал, сойду с ума в этом такси… — Тсс, тихо, — Хёнджин прижал его к себе так крепко, будто боялся, что его сейчас отнимут. Одной рукой он обнимал за талию, второй зарылся в растрепанные, влажные от пота волосы, вдыхая этот пьянящий, сводящий с ума аромат. — Я здесь. Ты дома. Все хорошо. Ты у меня. — Я хочу тебя! — выкрикнул Феликс, начиная рвать на себе одежду. Пуговицы с рубашки летели в разные стороны, одна отскочила от стены и покатилась куда-то под диван. Молния на джинсах заела намертво, и он всхлипнул от отчаяния, дергая ее снова и снова, чувствуя, как очередная волна влаги выплескивается наружу, пропитывая джинсы окончательно. — Помоги мне, я не могу, мне нужно, чтобы ты был во мне, прямо сейчас, сию секунду, иначе я сойду с ума! Я чувствую себя пустым, Хён, я не выдержу! — Тише, любимый, — Хёнджин перехватил его дрожащие руки, прижал к губам, целуя каждый пальчик, каждый суставчик. — Тише. Сейчас я все сделаю. Только дыши. Дыши со мной. Вдох. Выдох. Еще раз. Он раздевал его медленно. Очень медленно, хотя внутри самого всё горело, рвалось наружу, а член уже давно стоял колом, упираясь в ширинку до боли. Каждая клетка тела кричала: "Быстрее! Сильнее! Возьми его!", но Хёнджин заставлял себя тормозить. Феликс дрожал, плакал, он был в таком состоянии, когда любое резкое движение могло сломать что-то важное. Тонкую нить доверия. Чувство безопасности. Хёнджин не мог позволить себе грубость. Только нежность. Только любовь. Он стянул с него рубашку, обнажая бледную грудь. Кожа Феликса была горячей, влажной от пота, и на ней, как звезды, проступали россыпи родинок — те самые, которые Хёнджин мог рисовать с закрытыми глазами. Соски — твердые, набухшие, темно-розовые — умоляли о прикосновении. Хёнджин припал губами к ключице, чувствуя, как под кожей бешено колотится пульс. Провел языком по ложбинке, слизывая соленый пот, чувствуя на языке вкус любимой кожи, смешанный с запахом течки. — Хён, пожалуйста, не дразни… — простонал Феликс, выгибаясь навстречу, вжимая его лицо в себя. — Я на грани, я почти… — Тш-ш-ш, — выдохнул Хёнджин ему в кожу. — Я знаю. Я чувствую. Он справился наконец с заевшей молнией — просто дернул сильнее, и она поддалась, разъезжаясь в стороны. Одним плавным движением стянул джинсы вместе с бельем, оголяя стройные, чуть подрагивающие ноги. И замер. Внутренняя поверхность бедер влажно блестела в теплом свете ламп, переливаясь, как будто покрытая тонким слоем жидкого янтаря. Прозрачные дорожки тянулись от самого паха вниз, поблескивая при каждом движении. Между ног всё сочилось, всё текло, всё было мокрым, горячим и невыносимо готовым. Тягучая влага стекала по промежности тонкими струйками, смешиваясь с тем, что уже успело вытечь раньше и засохнуть тонкой блестящей пленкой на коже. Запах ударил в лицо такой густой, такой пьянящий, что у Хёнджина потемнело в глазах, а член мучительно дернулся, упираясь в ширинку. — Посмотри на себя, — выдохнул он хрипло, раздвигая коленом ноги омеги, которые и так уже были раскрыты, приглашая, умоляя. — Только посмотри на себя, малыш. Какая же ты красота. Как же ты течешь. Ты всю дорогу такой ехал? Сидел в такси и тек, думая обо мне? — Всю дорогу… — всхлипнул Феликс, запрокидывая голову. Горло открылось, на шее пульсировала жилка. — Я там всё залил, сиденье мокрое, водитель, наверное, подумал что-то ужасное… Мне так стыдно, Хён… — Плевать, — Хёнджин опустился на колени прямо перед ним, на холодный пол, заляпанный краской. — Мне нет дела до чужих мыслей. Никто не имеет права чувствовать твой запах. Видеть тебя таким. Только я. Он провел языком по влажной коже внутренней стороны бедра, смакуя, слизывая выделения. Вкус был терпким, сладким, таким родным, что у него перехватило дыхание. Феликс вскрикнул, вцепившись в его волосы, прижимая ближе. — Хён… — выдохнул он. — Пожалуйста… Хёнджин поднялся, подхватил его под бедра и в одно движение уложил на свой рабочий стол — широкий, деревянный, заляпанный краской, идеальный для таких целей. Столешница была прохладной, и Феликс вздрогнул от контраста с горячей кожей. Одним движением руки Хёнджин смахнул на пол всё, что там лежало. Кисти с тихим стуком покатились по паркету, банка с водой опрокинулась, разливаясь прозрачной лужицей, в которой тут же отразился свет ламп. Карандаши, уголь, пастель, тряпки, какие-то баночки — всё полетело в хаотичном беспорядке. Портрет, над которым он работал последние дни, отлетел к стене, стукнулся деревянной рамой и замер, уткнувшись лицом в угол, будто деликатно отвернувшись, чтобы не смотреть на то, что сейчас происходило с его оригиналом. — Там твоя работа! — слабо пискнул Феликс, пытаясь приподняться на локтях, чтобы посмотреть, не повредился ли холст. — Хён, ты же столько дней рисовал… — К чёрту работу, — Хёнджин навис сверху, заслоняя собой свет, загораживая своими широкими плечами весь обзор, всё пространство, весь мир. — Ты — моя работа. Ты — мой главный проект. Всё остальное неважно. Он вошел пальцем сразу — без предупреждения, но медленно, бесконечно медленно, давая почувствовать каждое мгновение. Палец скользнул внутрь легко, почти не встречая сопротивления, утопая в горячей, влажной, пульсирующей плоти. Феликс был настолько мокрым, настолько готовым, настолько жаждущим, что любое проникновение было желанным, необходимым, спасительным. Феликс вскрикнул. Не от боли — от облегчения. От того, что пустота наконец-то начала заполняться, что он не один, что его слышат, что его чувствуют. Он выгнулся навстречу, вцепляясь ногтями в плечи альфы, оставляя красные полосы на коже, которые завтра превратятся в синяки — отметины страсти. — Больно? — выдохнул Хёнджин, замирая, давая привыкнуть, хотя самому хотелось двигаться, входить глубже, быстрее, сильнее. — Нет! — замотал головой омега. Волосы разметались по столу веером, в них запуталась какая-то сухая травинка — наверное, принеслась с улицы. — Хорошо. Так хорошо. Еще. Пожалуйста, еще. Не останавливайся. Второй палец вошел легче первого. Влаги было так много, что она текла по запястью Хёнджина ручьями, капала на пол, смешиваясь с пролитой водой, создавая на паркете причудливые разводы. Альфа двигал пальцами медленно, с почти научной тщательностью исследуя каждую чувствительную точку, каждую складочку, нащупывая то самое заветное место, от которого Феликса выгибало дугой. — Здесь? — он надавил именно туда, куда указывали инстинкты, и Феликс закричал, выгибаясь. — Да-да-да! Там! Именно там! Хён, не останавливайся, прошу! — Какой ты тесный, — прошептал Хёнджин, глядя, как его пальцы исчезают в горячей, пульсирующей, сжимающейся плоти. — Какой горячий. Как ты сжимаешь меня. Как будто не хочешь отпускать. — Не хочу… — выдохнул Феликс. — Никогда не хочу… Он добавил третий палец, и Феликс застонал уже по-другому — глубже, ниже, почти на грани боли, но боли приятной, желанной, той самой, которая нужна, чтобы чувствовать себя живым, настоящим, любимым. Хёнджин растягивал его медленно, аккуратно, раздвигал, давая привыкнуть, давая раскрыться, давая принять больше. — Слишком много? — спросил он, внимательно следя за выражением его лица, за каждой эмоцией, за каждой тенью боли или удовольствия. — Нет, — выдохнул Феликс сквозь зубы, прикусывая губу. — В самый раз. Идеально. Ещё. Можно ещё. Я выдержу. Я для тебя всё выдержу. Хёнджин начал двигать пальцами быстрее, входя и выходя, растягивая и дразня. Феликс стонал открыто, уже не пытаясь сдерживаться, не думая ни о чём, кроме ощущений. Он выгибался навстречу руке, толкался бедрами в такт движениям, пытаясь насадиться глубже, поймать ритм, стать одним целым с этими пальцами, с этим мужчиной, с этой любовью. — Хён, пожалуйста, — выдохнул он, когда пальцы снова задели ту самую точку, и внутри всё взорвалось миллионом искр. — Я сейчас, я почти, я уже на грани, я не могу больше терпеть… — Нет, — твёрдо сказал Хёнджин, замедляя движение, почти останавливаясь. — Не смей. Рано. — Хёнджин! — в голосе Феликса послышались слёзы отчаяния. По щекам потекли соленые дорожки, смешиваясь с потом на губах. — Не мучай меня! Я не могу больше, это слишком, я сейчас сойду с ума! — Можешь, — альфа наклонился и поцеловал его в соленые от слез губы. — Ты у меня сильный. Ты подождёшь. Я хочу, чтобы это длилось как можно дольше. Я хочу, чтобы ты запомнил этот вечер навсегда. Каждое мгновение. Он вошёл пальцами снова. Теперь двумя, но так глубоко, как только мог, сгибая их, надавливая, растягивая, находя самые чувствительные места и дразня их, доводя до исступления, но не давая разрядки. Внутри омеги всё горело, пульсировало, сжималось вокруг пальцев, умоляя о большем, о финале, но Хёнджин был неумолим в своей нежности. — Ты такой красивый, когда мучаешься, — прошептал он, глядя, как Феликс кусает губы, как по щекам текут слёзы, как тело выгибается в бессильной попытке поймать ускользающее удовольствие. — Такой мой. Только мой. — Я твой! — выдохнул Феликс, сжимаясь вокруг пальцев в очередной судороге. — Весь твой. Каждая клеточка. Каждая капля крови. Только не останавливайся, пожалуйста, не надо… Хёнджин ускорился снова, входя тремя пальцами глубоко, ритмично, точно. Феликс уже не сдерживался, кричал в голос, выгибаясь, вцепившись в край стола, пока мир не взорвался миллионом осколков, и он кончил — мощно, обильно, горячо, разбрызгивая сперму по своему животу и груди, выгибаясь дугой и крича имя мужа. Хёнджин не остановился. Он продолжал медленно двигать пальцами внутри, не выходя, продлевая оргазм, растягивая удовольствие, чувствуя, как внутри пульсирует, сжимается, выжимает последние капли. — О… — выдохнул Феликс, когда способность говорить вернулась к нему. Голос охрип от криков, в горле першило. — О, Хён… Это было… Я даже не знаю… Это было невероятно. — Ещё не всё, — улыбнулся Хёнджин той самой хитрой, лисьей улыбкой, за которую Феликс и купил сегодня того дурацкого плюшевого лиса. — Лежи пока. Он осторожно извлёк пальцы и замер, заворожённо глядя на открывшееся зрелище. Из растянутого, припухшего, раскрасневшегося, влажно блестящего отверстия лениво, тягуче вытекали соки, смешанные с остатками смазки, а из члена всё ещё сочилась сперма, смешиваясь с прозрачными выделениями омеги и создавая на животе причудливый узор. — Красиво, — выдохнул он восхищённо. — Невероятно красиво. Ты даже не представляешь, Феликс, как это красиво. Это как рассвет. Как море. Как произведение искусства. — Что? — Феликс попытался приподняться на локтях, чтобы увидеть, что именно так заворожило мужа, но Хёнджин мягко, но настойчиво надавил ему на грудь, укладывая обратно на прохладное дерево стола. — Лежи. Отдыхай. Я ещё не закончил. — В смысле не закончил? — Феликс удивлённо моргнул, всё ещё находясь в сладкой, расслабленной истоме, когда тело не слушается и не хочется шевелиться, только лежать и улыбаться в потолок. — Ты же только что… Мы только что… Я вообще не уверен, что смогу пошевелиться в ближайшие полчаса, не то что… — Я говорю не об этом, — Хёнджин улыбнулся, поправил джинсы, даже не пытаясь скрыть всё ещё стоячий, напряжённый член, и направился к упавшему портрету. — Я говорю о подарке. Ты же знаешь, я рисую твой портрет. Остались последние штрихи. — И… при чём тут… — Феликс обвел рукой окружающий хаос: разлитую воду, рассыпанные краски, собственное обнажённое тело, лужицы на полу, в которых отражался свет ламп. — Я тут разлёгся, всё залил… Холст вообще у стены валяется, носом в угол… — Всё в порядке, — Хёнджин уже поднял портрет, поставил его на мольберт, поправил, отошёл на шаг, оценивающе сощурился. — Всё именно так, как нужно. Как и должно быть. Он подошёл к столу, провёл пальцами по влажной коже Феликса, собирая выступившую смазку, смешанную с его собственной спермой. Феликс вздрогнул от этого неожиданного прикосновения, всхлипнул, мышцы внутри снова сократились в сладкой судороге, но Хёнджин уже отвернулся, поднося пальцы к холсту. Он обмакнул кисть прямо в лужицу на столе — туда, где смешались капли влаги Феликса, остатки спермы, пролитая вода, немного синей и розовой краски, размазанной по дереву в хаотичном, живописном порядке. Кисть впитала эту странную, пахнущую сексом и страстью субстанцию, блестящую и переливающуюся в мягком свете ламп. — Что ты делаешь? — Феликс приподнял голову насколько мог, наблюдая за тем, как Хёнджин подносит кисть к холсту. — Хёнджин, не смей! Ты что задумал? Это неприлично! Ты собираешься… — Рисую, — просто ответил тот, проводя первый мазок по щеке портрета, оставляя нежно-розоватый, полупрозрачный, сияющий след. — Ты же знаешь, я всегда ищу необычные материалы. Экспериментирую. Сегодня я нашёл идеальный. Самый лучший. — Хёнджин! — Феликс попытался сесть, но тело слушалось плохо, мышцы дрожали от пережитого оргазма, по коже всё ещё бежали волны послевкусия. — Ты с ума сошёл! Это же… это наши… это интимное! Нельзя же так! — Это ты, — Хёнджин провёл кистью по холсту, оставляя новый мазок — на скуле портрета, именно там, где у настоящего Феликса сейчас горел яркий, почти лихорадочный румянец. — Твой запах. Твой вкус. Моя любовь к тебе. Наша страсть. Всё это здесь. В этом портрете. Ты хочешь, чтобы это была просто картинка? Или чтобы в ней была душа? Феликс открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что так нельзя, что картины рисуют нормальными красками, купленными в магазине за нормальные деньги, а не тем, что вытекает из… Но не смог произнести ни звука. Он просто лежал, раскинувшись на столе, и смотрел, как его муж, самый красивый альфа на свете, его Хёнджин, с абсолютно серьезным, сосредоточенным, вдохновенным лицом дорисовывает его портрет. — Здесь не хватало света, — задумчиво произнес Хёнджин, добавляя блик на родинку возле глаза, делая ее объемной, живой, настоящей, почти светящейся изнутри. — Твое лицо всегда светится изнутри, когда ты счастлив. Когда ты только что кончил. Когда ты расслаблен и доволен. Когда ты мой. Вот этот свет невозможно передать обычными красками. А этими — можно. Смотри. Феликс смотрел. Он видел, как на холсте оживает его собственное лицо, но теперь в нем появилось что-то новое, что-то неуловимое, чего не было час назад. Какая-то глубина. Какое-то сияние. Какая-то правда. — Ты сейчас счастлив? — спросил Хёнджин, не оборачиваясь, продолжая водить кистью по холсту, растушевывая, добавляя тени, создавая свет. — Да… — выдохнул Феликс. — Очень. Невообразимо. — Вот и хорошо. Значит, портрет получится правдивым. Самый правдивый портрет в моей жизни. Портрет любимого человека в минуты счастья. Он рисовал долго. Очень долго. Тщательно, с тем же вниманием к деталям, с каким всего полчаса назад растягивал пальцами своего омегу, с каким ловил каждое движение любимого тела, каждый вздох, каждый стон. — Ты пахнешь так вкусно, — бормотал он, растушевывая тень на шее портрета, там, где обычно бился пульс, где он любил целовать Феликса по утрам, чувствуя, как жизнь бьется под кожей. — Я хочу сохранить этот запах навсегда. Чтобы даже через много лет открыть этот холст и вспомнить этот вечер. Тебя. Нас. — Ты ненормальный… — шептал Феликс, наблюдая за ним сквозь ресницы, чувствуя, как силы понемногу возвращаются к нему, как тело наполняется новой энергией. — Твой ненормальный, — соглашался Хёнджин. — Твой. Навсегда. В студии воцарилась странная, почти медитативная тишина — только легкий шелест кисти по холсту и их дыхание, постепенно успокаивающееся после бури. — Знаешь, — задумчиво произнес Хёнджин, не оборачиваясь, — я никогда не понимал старых мастеров. Ну тех, которые замешивали краски на яичном желтке, на вине, на каких-то странных смолах. Думал — ну зачем так усложнять? Купил тюбик в магазине и рисуй себе. — А теперь понял? — голос Феликса все еще звучал хрипловато после криков. — Теперь понял, — кивнул Хёнджин, добавляя тонкий блик на кончик носа портрета. — Они вкладывали в краски частицу себя. Свою жизнь. Свою энергию. Это уже не просто пигмент со связующим. Это магия. — Ты сейчас серьезно рассуждаешь о магии, стоя перед картиной, которую рисуешь моими... ну... — Феликс запнулся, покраснев еще гуще, хотя, казалось, краснеть уже было некуда. — Твоими выделениями, — спокойно закончил за него Хёнджин. — Да. И что? В этом есть что-то неправильное? Феликс открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом зачем-то посмотрел на дверь, за которой в прихожей остался лежать плюшевый лис, и почему-то именно этот мысленный образ дурацкой игрушки заставил его расслабиться. — Наверное, нет, — тихо сказал он. — Просто... это так странно. И так... интимно. — В этом вся суть, — Хёнджин наконец обернулся и посмотрел на него с той самой лисьей улыбкой. — Наш с тобой интим. Наша личная магия. Ни у кого такого нет. Только у нас. Феликс шмыгнул носом и понял, что снова хочет плакать. Гормональные качели течки делали его невероятно сентиментальным, но дело было не только в них. Хёнджин говорил такие вещи так просто, будто это было само собой разумеющимся, и от этого они проникали в самое сердце. — Иди сюда, — позвал он, протягивая руку. Хёнджин послушно подошел, присел на край стола, взял его ладонь в свою. Феликс переплел их пальцы и поднес к губам, целуя костяшки. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не испугался меня сегодня. За то, что не дал сойти с ума в такси. За то, что принимаешь меня любым. Даже таким — текучим, липким, безумным. — Ох, малыш, — Хёнджин наклонился и поцеловал его в лоб, в кончик носа, в губы — легко, почти невесомо. — Ты у меня всегда прекрасен. В любом состоянии. Даже когда злой, даже когда грустный, даже когда заливаешь мой рабочий стол своими соками. Особенно когда заливаешь мой рабочий стол. Феликс рассмеялся сквозь слезы и стукнул его кулаком в плечо. — Дурак! — Твой дурак, — согласно кивнул Хёнджин. — Ладно, лежи пока. Мне нужно еще немного. Самую малость. А потом пойдем ужинать. Обещаю. Он вернулся к мольберту, и Феликс снова провалился в наблюдение за тем, как оживает на холсте его собственное лицо. Это было завораживающее зрелище — видеть, как любимый человек переносит на холст не просто черты, а что-то гораздо более глубокое. Каждое движение кисти было наполнено такой любовью и вниманием, что у Феликса перехватывало дыхание. В какой-то момент он задремал. Не глубоко, так — на грани сна и яви, когда тело отдыхает, а сознание все еще цепляется за реальность. Сквозь дремоту он чувствовал, как Хёнджин укрыл его чем-то теплым, кажется, своим любимым вязаным пледом, который всегда висел на спинке дивана. Слышал, как альфа тихо напевает что-то себе под нос, продолжая работать. Чувствовал запах красок и его родной запах, смешанный с ароматом сандала от свечи, которая теперь горела на подоконнике. Очнулся он от того, что кто-то гладил его по голове, перебирая пряди волос. — Просыпайся, соня, — голос Хёнджина звучал мягко, как бархат. — Я закончил. Феликс открыл глаза. В студии стало темнее — Хёнджин погасил верхний свет, оставив только маленькую лампу у мольберта и свечу на подоконнике. Пляшущие тени создавали уютную, почти мистическую атмосферу. — Сколько времени? — спросил он хрипло. — Одиннадцатый час. Ты проспал около часа. — Ого, — Феликс сел, кутаясь в плед, и тут же поморщился от ощущения липкости на коже. — Мне надо в душ. — Успеешь, — Хёнджин протянул руку. — Сначала посмотри. Феликс позволил поднять себя, на мгновение прижался к мужу, вдыхая его запах, а потом повернулся к мольберту. И замер. Портрет был... живым. Это слово пришло в голову первым и оказалось самым точным. С холста на него смотрел он сам, но не тот Феликс, которого он видел каждое утро в зеркале, а какой-то другой — более настоящий, более глубокий. Расслабленные черты лица, полуприкрытые глаза, легкая улыбка на губах — в этом было столько умиротворения и счастья, что у Феликса перехватило дыхание. Родинки на скулах сияли каким-то внутренним светом, волосы разметались по подушке, и во всем этом чувствовалась такая интимность, такая беззащитность, что становилось немного стыдно — будто он подсматривает за собой в самый сокровенный момент. Но главное было не в этом. Главное было в том свечении, которое шло от картины изнутри. Тот самый свет, о котором говорил Хёнджин — он действительно был. Не передаваемый словами, почти невидимый, но ощутимый. Портрет буквально сиял тихой, теплой радостью. — Хён... — выдохнул Феликс. — Это... это гениально. — Это просто ты, — Хёнджин обнял его со спины, уткнувшись носом в макушку. — Я ничего не придумывал. Просто перенес на холст то, что вижу каждый день. — Но этот свет... как ты это сделал? — Ты знаешь как, — усмехнулся альфа. — Секретный ингредиент. Феликс фыркнул, но потом снова посмотрел на портрет и вдруг заметил деталь, от которой у него внутри все перевернулось. — Хён... а это что? Он указал на крошечную деталь в углу холста — почти незаметную, но если присмотреться, можно было разглядеть маленький иероглиф, вписанный в фон. — Наш брак, — просто ответил Хёнджин. — Дата, когда мы расписались. По-корейски. На вечной памяти. Феликс развернулся в его объятиях и посмотрел в глаза. — Ты... ты невероятный. Ты знаешь это? — Знаю, — улыбнулся Хёнджин. — Но приятно слышать. — Я серьезно! — Феликс ткнул его пальцем в грудь. — Ты самый лучший муж на свете. Самый талантливый художник. Самый... Он не договорил, потому что Хёнджин закрыл ему рот поцелуем. Долгим, глубоким, благодарным. — Спасибо, — прошептал альфа ему в губы. — За то, что веришь в меня. За то, что вдохновляешь. За то, что просто есть. Они стояли так посреди студии, обнявшись, и мир за окном перестал существовать. Были только они вдвоем, только что законченный портрет и свеча, догорающая на подоконнике. — Пойдем в душ? — предложил Хёнджин, когда они оторвались друг от друга. — А потом я выполню свое обещание и накормлю тебя. — Звучит как план, — кивнул Феликс. В ванной было тепло и парно. Хёнджин включил воду, отрегулировал температуру и затащил Феликса под струи. Вода смывала с них пот, смазку, остатки красок — все, что накопилось за этот безумный вечер. Феликс стоял, закрыв глаза, и позволял мужу намыливать себя, водить руками по плечам, спине, груди. — Хорошо, — выдохнул он. — Расслабься, — прошептал Хёнджин, массируя ему шею. — Ты сегодня много пережил. — Это ты много пережил, — фыркнул Феликс. — Я просто носился по магазинам и заливал такси. А ты меня тут успокаивал, потом рисовал моими... — Твоими соками, — закончил Хёнджин. — Можно говорить прямо, малыш. Мы уже достаточно близки для этого. — Все равно необычно, — пробормотал Феликс, но в голосе его не было смущения — только тепло. Они помылись, вытерли друг друга большими пушистыми полотенцами и, уже в халатах, пошли на кухню. Хёнджин разогрел суп — тот самый, в синей кастрюле — нарезал хлеб, поставил на стол две тарелки. Феликс сидел, поджав ноги, укутанный в халат, и смотрел на мужа. — Ты знаешь, — сказал он вдруг, — я сегодня, когда в магазине стоял, вдруг подумал: а что, если бы мы не встретились? Пять лет назад. Если бы я тогда не пошел в ту галерею? — Но пошел же, — Хёнджин поставил перед ним тарелку. — Встретились. И теперь ты мой. — А если бы опоздал? Если бы твоя выставка закончилась раньше? — Значит, встретились бы в другом месте, — пожал плечами альфа, садясь напротив. — Судьба, она такая — найдет способ свести тех, кому положено быть вместе. — Ты правда в это веришь? — Я верю в нас, — просто ответил Хёнджин. — А остальное неважно. Феликс улыбнулся и потянулся через стол, чтобы взять его за руку. Они сидели так, держась за руки, и ели суп, и это было самое обычное и самое невероятное счастье на свете. — А что там с моими покупками? — вспомнил вдруг Феликс. — Я все побросал в прихожей. — Там лис, — напомнил Хёнджин. — Я его видел, когда за тобой бежал. Он на меня так посмотрел, будто я ему должен. — Он похож на тебя, — хихикнул Феликс. — Когда ты спишь и еще не проснулся, но уже щуришься на свет. — Серьезно? — Хёнджин приподнял бровь. — Я похож на плюшевого лиса? — Очень. У него такое же хитрое выражение морды. — Ну спасибо, — рассмеялся альфа. — Буду знать, какой я в твоих глазах. — Самый лучший, — серьезно сказал Феликс. — Самый красивый. Самый любимый. — Ешь давай, — Хёнджин кивнул на тарелку, но в глазах его плескалось такое тепло, что Феликсу захотелось снова расплакаться. — А то остынет. После ужина они мыли посуду вместе. Феликс стоял впереди, а Хёнджин обнимал его со спины, положив подбородок на плечо, и они медленно покачивались в такт какой-то музыке, которую напевал себе под нос альфа. Вода текла теплая, мыльная, тарелки звенели, и на душе было так спокойно, как бывает только дома — с самым родным человеком. — Хён, — позвал Феликс, когда они закончили. — М? — Я люблю тебя. Очень-очень. — Я знаю, малыш, — Хёнджин поцеловал его в висок. — И я тебя. Больше всего на свете. Они пошли в спальню, забрались под одеяло, и Феликс привычно свернулся калачиком, прижимаясь спиной к груди мужа. Хёнджин обнял его, зарылся носом в волосы, глубоко вдохнул. — Твой запах возвращается, — сказал он довольно. — Течка отступает. — Угу, — сонно пробормотал Феликс. — Завтра буду в норме. — Жаль, — усмехнулся Хёнджин. — Мне нравится, когда ты такой... текучий. — Хёнджин! — Что? Я люблю тебя любого. Но в течке ты особенно прекрасен. — Ты невыносим, — Феликс ткнул его локтем в живот, но беззлобно, скорее ласково. — Я знаю, — прошептал альфа ему в ухо. — Спи, мой сладкий. Завтра будет праздник. — А подарки? — вспомнил вдруг Феликс. — Я же тебе так и не отдал то, что купил! — Утром отдашь, — успокоил его Хёнджин. — Никуда не денутся твои подарки. И лис никуда не денется. — Точно, лис! Он там в прихожей один лежит... — Переживет, — хмыкнул альфа. — Завтра познакомимся. Спи. Феликс хотел еще что-то сказать, но сон навалился на него внезапно, как теплая волна. Он провалился в него мгновенно, чувствуя себя в полной безопасности в этих надежных руках. Хёнджин еще долго не спал — лежал, гладил его по голове, перебирал мягкие светлые пряди, слушал ровное дыхание. Потом тихо, чтобы не разбудить, поцеловал его в макушку и прошептал в темноту: — Сладких снов, мое счастье. Спасибо, что ты есть. За окном шумел ночной город, где-то далеко гуляли люди, празднуя наступление Дня всех влюбленных, а в маленькой квартире на окраине было тихо, тепло и бесконечно уютно. --- Утром Феликса ждал сюрприз. Когда он проснулся, Хёнджина рядом не было, но на тумбочке лежала записка, написанная красивым каллиграфическим почерком — тем самым, которому он только учился: "Я пошел знакомиться с лисом. Жду на кухне. Завтрак готов. Люблю." Феликс улыбнулся, прижал записку к груди и пошел искать своего мужа — самого лучшего, самого любимого, самого невыносимого человека на свете. В прихожей лис сидел на тумбочке, и рядом с ним лежала маленькая открытка: "Доброе утро, братан. Похоже, мы теперь соседи. Будем дружить". Феликс рассмеялся в голос, представив, как Хёнджин это писал. На кухне действительно ждал завтрак — блины, ягоды, кофе с пенкой. И сам Хёнджин, который сидел за столом с чашкой в руках и довольно улыбался. — Познакомился? — спросил Феликс, садясь напротив. — Да, — кивнул альфа. — Мы поладили. Он сказал, что будет жить в студии и вдохновлять меня на творчество. — Он сказал? — Мысленно, — поправился Хёнджин. — У нас телепатическая связь. Как у всех лисов. — Ты сумасшедший, — покачал головой Феликс, но глаза его сияли. — Твой сумасшедший, — напомнил Хёнджин. — С праздником, любимый. — С праздником, — ответил Феликс. — А теперь я тебя поздравлю по-настоящему. Где там мои пакеты? Достав из прихожей все, что купил вчера, он торжественно вручил мужу набор для каллиграфии, свечи и, подумав, добавил к этому лиса. — Это тебе, — сказал он. — Чтобы писал красиво, пахло вкусно и всегда помнил, как я тебя люблю. Хёнджин смотрел на него и улыбался той самой улыбкой, за которую Феликс купил лиса. — Спасибо, малыш, — сказал он тихо. — Ты — лучшее, что у меня есть. — Я знаю, — Феликс улыбнулся в ответ. — И ты у меня тоже. Они сидели на кухне, пили кофе, ели блины, и за окном светило солнце — яркое, праздничное, обещающее счастье. В студии на мольберте стоял портрет. Тот самый, написанный необычными красками. И в нем действительно было что-то особенное — то, что нельзя купить, нельзя подделать, нельзя повторить. В нем была любовь. Настоящая. Большая. Навсегда.