Во грехе

Как же ее звали? Эту девочку… — Куроро свел брови, силясь вспомнить. На его еще молодом лице уже закладывалась морщина. Он коллекционировал красивых женщин так же, как интересные вещи, со странным, противным себе азартом. Она была одной из них. Глупая бабочка, летящая на огонь.

***

Неон потянула его за галстук, неумело привлекая к себе. Он несмело поцеловал ее влажные губы, почти нежно. В глубине души ему хотелось, чтобы она остановила его. Но Неон не стала препятствовать, и Куроро жадно предвкушал запретный плод близости. Бусины разорванного ожерелья звонко рассыпались по полу. Он навалился на нее, вдавливая ее тело в подушки. Куроро отстраненно водил по ее белому телу рукой в попытке найти в ней то, чего точно нет. Пот липкими каплями стекал по вискам и впитывался в его повязку. Неон потянула за ее край и обнажила крест на его лбу. — Знаешь, если с тобой что-то случится, я обязательно заберу себе эту часть, — она указала на его татуировку. — Если. Он встал и поежился — было непривычно зябко. Ему хотелось укутаться в закатанный мех любимой шубы. Когда тугая повязка снова перетянула высокий лоб, для него это был финальный аккорд их любви, для Неон же — только начало.

***

В безмолвной тишине старого храма Куроро беззвучно пал на колени перед каменным изваянием. — Прости меня, Господи. Я согрешил. Поддался мимовольной слабости, — Куроро сложил руки, глаза его были подняты к своду собора. По щеке скатилась скупая слеза, окрашенная красным отблеском цветного витража. Он ненавидел себя сейчас. Он поддался слабости, поддался страсти, как обыкновенный мужчина в невежестве. С низменными желаниями он справлялся легко, исключением было внимание к женщинам. Их тянуло к нему, а его тянуло к ним. Было в нем что-то трагическое. Куроро не просил о спасении, но всем хотелось его спасти — тем самым они его губили. И каждый раз он обещал себе, что больше они не смогут его искусить. И каждый раз его убежденность крошилась, как тонкая скорлупа под чувственными женскими взглядами. Они смотрели на него особенно, как на икону, на Бога, снизу вверх, и он не мог устоять. Он скинул привычную шубу и стал наносить по спине удары розгами. Кровавые подтеки неровно ложились на старые шрамы. Куроро что есть мочи сжал зубы и продолжил наносить удары. Кровь брызнула на пушистый воротник пальто. В его действиях не было места случайности. За случайности он себя презирал, как сейчас. Как смел он пасть так низко, чтобы накинуться на это глупое, избалованное существо? Выбор его одежды тоже был не случаен. Куроро скрывал спину… всегда. Скрывал шрамы и кровоподтеки — свои препятствия к Богу. Никто не должен был знать о его борьбе с собой. Грудь же он, наоборот, выставлял напоказ. Утаить это от любопытных взглядов пауков ему все равно не удалось. Они относились к этому прозаически: — Горе от ума, — как-то сказала Пакунода среди своих и пожала плечами. — Да и ладно. — Даже на солнце бывают пятна, — Шалнарк ответил, приложив палец к губам. — А в сыре дырки, — вмешалась Шизуку. Шал поддержал ее: — Бинго! Знали они также, что Куроро падок на женщин. Исключением была только семья. С пауками он не спал. Нравственные ограничители помогали Куроро держать страсти в узде, что приближало его к святым. Он в своей манере, вальяжно и медленно, пробирался туда, куда, казалось, путь ему заказан. К вере. Паку заметила, как его губы искривились от боли, когда он передернул плечами. — Опять? Он утвердительно качнул головой. Они были вдвоем. Куроро опустил голову ей на колени, и она ласково гладила его по волосам. — Паку, я не хочу больше женщин. Я устал… — он прикрыл глаза, и с его влажных ресниц сорвалась капля. Он проживал свою борьбу, а она — свою. Каждый раз, прикладывая руку к нему, наяву перед глазами крутилась лента его жизни. Она видела каждую его женщину, видела то, что желала бы никогда не зреть. Кино, частью которого ей никогда не быть. Паку была той, кто знал его очень хорошо. Она знала, что он не устоит. Как знал и он. Женщины для него — зависимость, болезнь хроническая, рецидивирующая и неизлечимая.