Ничего личного

Дыши, Ойкава. Дыши. ДышиДышиДыши У тебя нихуя нет, кроме мяча и долбаной сетки. И вот так вот оно нахрен бывает. Живёшь, живёшь свою лучшую жизнь, а затем осознаёшь, что всё лопнуло — мир исчез, как сраный мыльный пузырь. И ты больше не в порядке. «Неважно», — зачем-то говоришь мне ты. «Неважно», — зачем-то пробую на вкус я. Неважно. Я без понятия, как это началось. Вообще ни на йоту. Не было похоже на осознанное «ой, а я, кажется, влюбился по самые, мать его, яйца». Почему, блядь, никто не сказал, что это будет ощущаться вот так? Спроси кто угодно — и я отвечу, что всё это один большой бредовый сон. Очень большой и очень бредовый. Как будто кто-то уже выбрал за меня, что мне, блядь, делать. Будто кто-то отключил мне нахрен функцию под названием «думать и понимать» и сказал тыкать во всё подряд без разбора. И ты нихуя не можешь с этим сделать. А потом ты типа живёшь с этим, как все. Жрёшь, спишь, тренируешься. Неудачно прикладываешься больным коленом к скользкому полу. Возвращаешься с пробежки каждое утро. Ставишь кипятить чайник. Ставишь на повтор один и тот же трек, потому что в последнее время он почему-то перманентно засел у тебя в башке. И нихера не меняется. Живёшь как обычно, как нормальные люди, а потом мерзкий жирный червяк иррационального липкого страха селится у тебя где-то в области груди — и тут уже нихуя не попишешь. «Незначительно», — зачем-то вставляешь ты. «Незначительно», — вторю тебе мысленно я и закрываю глаза. Как если бы так становилось легче. Хотя бы на минуту, пока тебя снова не переебёт разрядом тока. Да в жопу. Подумай о чём-нибудь другом, Ойкава. Отвлекись, Ойкава. Иначе быть, блядь, в беде. Иначе быть в беде. Внезапно вспомнился матч в будничную среду где-то года три или четыре назад. Без понятия с кем и во сколько. Тогда мне было насрать. Тогда-то, наверное, я и проебался. Тогда-то это, наверное, и началось. Непрочный блок. Низкий бросок. Кривой пас. Непростительный, с-сука, проигрыш. Дебильное послевкусие во рту после. Будто кто-то дал сожрать тебе целый ящик апельсинов, на которые у тебя зверская аллергия, и у тебя нет права выбора. Потому что, оказывается, тебя держат под дулом. Херово, однако. Тогда я впервые увидел тебя в повседневной одежде. Ничего типа сверхъестественного. Утеплённый синий свитер, тёмные джинсы. Простые светлые кроссовки. Ничего необычного. Тогда я впервые понял, что ты можешь посещать чужие матчи просто так. Типа для удовольствия и всё такое. Как если бы ты вообще умел его испытывать. Тогда я ещё не знал, как тебя зовут. У тебя нихера нет, кроме талька на ладонях. Я делаю глубокий выдох и медленно откидываюсь на спинку дивана. Тогда ты впервые со мной заговорил. Тогда-то я думал, что ты нихуя не способен на такое. Забавно. — Неплохо, — как-то сухо бросаешь мне ты, а затем разворачиваешься и идёшь по направлению к выходу. Я делаю мягко удивлённую рожу и недоумённо пялюсь тебе вслед. Мне потребовалось каких-то две недели на то, чтобы стереть из памяти статичное воспоминание того, как тёмная ткань джинсов сидит на чужих крепких бёдрах. Неплохо. Действительно неплохо. Я нервно сглатываю вязкую слюну и тру ладонями веки. Размыкаю глаза и тупо уставляюсь в потолок. В последние дни я почему-то очень херово сплю. У тебя нихера нет, кроме твоей выигрышной леворукости. Я осознаю это с какой-то особой заторможенностью. Ничего необычного. Он просто левша. Он просто, сука, левша. Он просто, блядь, пробил нам очередной хренов блок. Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к этому. К твоим подачам. К твоей выносливости. К твоим сраным прыжкам. Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к тебе, и это нихера не просто. Нихера не просто держать себя в руках после очередного проигрыша. Невовремя увидел. Невовремя прыгнул. Невовремя сделал пас. И мы проёбываем целый сет. Обидно. — Плохо, — говоришь мне ты и больше на меня не смотришь. Плохо. Ради этого почти незначительного матча мне пришлось тренироваться в три раза усерднее, чем я до. Чем я вообще когда-либо мог. «Плохо», — говоришь мне ты. Плохо. И наскоро стираешь крупные капли пота с шеи небольшим свёрнутым полотенцем. Отвернись, Ойкава. Попей воды. Оглянись на визжащих девчонок с трибун. Прекрати себя, сука, закапывать. Мне почему-то на какое-то одно короткое мгновение — всего, блядь, на одно — хочется вжаться в чужую шею, пройтись языком, судорожно втянуть носом воздух, вгрызться в солёную кожу. Стать этим сраным полотенцем. «Плохо», — говоришь мне ты. «Плохо», — мысленно отвечаю тебе я и прерывисто выдыхаю. Действительно плохо. Тогда я впервые узнал, что ты можешь вести себя как обычный человек, а не сраный киборг. Пить воду, вытирать пот. Уставать. Нет, наверное, это всё-таки лишнее. Тогда я впервые узнал, что ты можешь сорвано, отрывисто дышать. Удивительная человеческая подробность. Давайте поаплодируем мне за то, что я такой, сука, внимательный. Чтобы избавиться от этого крошечного факта, мне потребовалось оставаться в спортзале до ночи как минимум раз семь. За всю эту неделю я не смог сделать ни один идеальный пас, как делал до. До этого. До тебя. «Хуёво», — мысленно говорю сам себе я и разматываю эластичные бинты, которые носил хреново количество часов. Кожа ощущается горячей и очень, очень стянутой. Я выкидываю бинты в урну и выхожу из спортзала. Тогда мне казалось, что отпустило. Тогда мне много что казалось. Тогда. Я медленно опускаю взгляд и смотрю на свои ладони. Ничего удивительного. Местами избиты и потёрты. Слегка трясутся. Это ничего. Так бывает. «Просто устал», — обнадёживаю сам себя я. Просто нужно отдохнуть. Просто в следующий раз нужно пасовать точнее. Я сжимаю ладони в кулаки и смотрю, как белеют костяшки. Иногда собственные руки кажутся мне чужими. Ничего нового. Однажды ты впервые пожал мне руку. Тогда мне казалось, что ты не умеешь контактировать с людьми вовсе. Ладонь оказалась широкой и тёплой. Совсем такой, какой я себе её и представлял. — До следующей игры, — сухо говоришь мне ты, смотря мне прямо в лицо своим каменным щачлом. И я почему-то осознаю, что не могу произнести ничего в ответ. Знаю, что нужно сказать. Знаю точную формулировку. И, блядь, знаю, что не скажу. Молчание становится таким плотным, что им, наверное, можно было бы задушить небольшое животное. Ты прерываешь касание первым. Мягко убираешь руку и идёшь размеренным шагом куда-то в сторону раздевалки. Я смотрю тебе вслед, как полный баран или типа того. И только спустя целую маленькую вечность осознаю, что моя ладонь всё ещё держится в воздухе. «Ничего, сука, не значит», — уверяю себя я и лёжа раскидываюсь на диване. Ничего не значит. Я зарываюсь рукой в собственные волосы и снова выдыхаю. Главное, чтобы у меня не было перенасыщения от сучего кислорода. Иногда я действительно забываю, для чего организму вообще нужны лёгкие. Например, когда вижу тебя. Например, когда ты аккуратно стягиваешь с плеч форменную кофту и закидываешь, не глядя, куда-то на край скамейки; например, когда ты — едва ли заметно — сводишь тёмные брови к переносице, когда мяч попадает на вашу сторону сетки, и почти неощутимо дёргаешь уголком губ — когда наоборот; например, когда ты тяжело выдыхаешь и расслабляешь затёкшие мышцы. Например, когда ты случайно задеваешь ладонью собственную футболку, и я краем глаза замечаю небольшой участок голой гладкой кожи. И воздуха внезапно становится настолько, сука, мало, что я пропускаю свисток судьи мимо ушей. Где-то вдалеке громко ревут трибуны. «Расслабься, — говорю я себе. — Блядь, расслабься». Матч давно проигран, так какого хуя ты злишься? Неважно. Нихера не важно. Это уже ничего не значит. Просто проигрыш. Просто какой-то там очередной проигрыш из всех возможных, что у нас были. Блестяще, сука. Так держать. «Дыши, — почти мягко говоришь мне ты. — Злость мешает тебе играть. Расслабься, Ойкава». Расслабься, Ойкава. Расслабься. Да я, мать твою, чертовски расслаблен. Я сучий дзен-Будда. Я автор пособия по сраному релаксу, ясно? И твои слова меня ни капли не трогают. Я заёбанно тру лицо руками. Башка болит нещадно. Под пульсирующие удары в висках можно записать неплохой бит. Я снова закрываю глаза и пытаюсь досчитать до десяти. Типа медитация, сечёшь, а? Сбиваюсь на семёрке и делаю вид, что так и было задумано. Пробую начать считать заново, но снова проёбываюсь. Иногда нужно сделать вид, что всё в порядке. Что твоя жизнь не идёт под откос хуй знает какой месяц подряд. Даже если в порядке не остаётся ничего. Даже если ты нихуя не можешь дышать. Несколько секунд мозг бешено шлёт случайные сигналы по всему телу. Дыши. Открой глаза. Сделай хоть что-то, блядь, из этого. Избавь себя уже от этих ебучих страданий и стань нормальным человеком, идиот. Ничего. К этому можно привыкнуть. К этому охуеть как можно привыкнуть. Привыкнуть можно вообще ко всему, ты в курсе, а? И к твоей сраной выдержке. И к твоим словам. И к твоему параличу лицевых мышц. И к тому, как чёрные пряди чужих волос спадают на лоб. Пересекают брови. Создают тень. Одна прядь чёрных волос выглядит лучше, чем когда-либо выглядел я. И вот тогда это, наверное, и начинается. Пялишься на секунду дольше, чем следует. Делаешь крошечные заминки. Совершаешь дохуя необдуманных вещей. Проёбываешь ещё один матч и внезапно осознаёшь, что нихрена не можешь с этим поделать. — Ты раздражён, поэтому снова проиграл, — как бы между делом бросаешь мне ты, и я делаю вид, что слушаю. Хотя на самом деле считаю, сколько времени нужно для того, чтобы всё окончательно пошло к чёрту. Запомнить бы время. Ты моргаешь и пялишься на меня с видом человека, которого уже всё в этом мире настолько заебало, что в принципе неплохо было бы застрелиться прямо сейчас. Или как человек, который каким-то магическим образом умеет читать мысли. Я ничуть не удивлюсь, если ты на такое способен. Ты снова ровно моргаешь. Сердце пропускает один удар. И только почему-то тогда я осознаю, что у тебя зелёные глаза. Охренеть, да? Не какие-то там карие или типа такого. А зелёные. Зелёные, сука, как грех. Мне нужна целая бесконечность и плюс один, чтобы переварить эту крошечную константу. Целая вечность и ещё очень, очень много кислорода. Я молчу тебе в ответ настолько долго, что ты просто уходишь. Опять, блядь. «Ничего», — гремит набатом у меня в башке. Теперь я, кажется, спокоен. На все сто с хреном процентов. И именно в этот момент всё катится к херам со скоростью реактивного самолёта. Ждёшь, ждёшь свой сраный латте из автомата, набитый вот таким вот подобным дерьмом под завязку, во время очередного матча в какой-нибудь будничный четверг и ни о чём не думаешь. Тычешь на одну и ту же кнопку, как идиот. Всё ещё ждёшь. Со стороны даже походишь на нормального человека, у которого нет проблем с башкой последние два месяца и который не собирается спать по четыре часа в сутки. Со стороны многое кажется лучше. Стоишь, стоишь, проёбываешь последние бабки на сучий кофе, чтобы потом тебе сказал какой-то мужик из-за поворота, что автомат уже с хренову тучу лет не работает, чуда не произойдёт, как бы ты в него ни верил, и иди вообще отсюда. Злишься, злишься, хочешь уже развернуться и уйти, забыть про этот автомат, про сраный кофе, про матч. А потом сталкиваешься с фигурой напротив, которая держит в руке небольшой пластиковый стаканчик. И, кажется, тоже хочет попытать счастье в этом автомате. И вот тогда этот типа почти успешный диалог и происходит. — Ничего не выйдет, большой парень. Автомат отправляется на сраную пенсию и останется там примерно до следующего века, — я складываю руки на груди и изображаю вид знатока с многолетним опытом за спиной, разбирающегося во всём, что касается поломанных и не поломанных автоматов. — Я не за кофе, — просто отвечаешь мне ты, и почему-то только тогда я замечаю заварочный пакетик у тебя в одноразовом стакане. Пялюсь как умственно отсталый на эту маленькую деталь и пытаюсь сопоставить два и два. «Как же ты проебался», — равнодушно подсказывает мне разум. Или совесть. Или мозг. Или хоть, блядь, что-то отрезвляющее. А в следующий момент я вижу, как ты подходишь к небольшому кулеру с водой. Неторопясь наливаешь горячую воду и ждёшь, пока та не заполнит стакан. Разрываешь пакетик и закидываешь в кипяток. Хватает секунд десяти на то, чтобы вода окрасилась в тёмный цвет и приобрела запах. Мне не помогает, блядь, ничего, чтобы оторвать взгляд от тебя и сраного одноразового стаканчика в твоих руках. А потом ты на пробу отпиваешь, делаешь первый глоток — и в этот момент я понимаю, что мне уже ничего, блядь, не поможет. Я замечаю крепкую шею с глубокой жилкой сбоку и крупным кадыком. Заострённый подбородок с крепкой челюстью. Смотрю на гладкую кожу, мягкую линию рта с губами, которые гипнотизируют меня уже секунд двадцать. Смотрю и чувствую, как отнимаются свои собственные. Господи, скажи мне кто-то, что через пару лет после первого проигранного матча против твоей команды я буду пялиться на тебя, как псина на кусок свежего мяса, — я бы, наверное, покрутил пальцем у виска и знатно так поржал. Потому что это походит на пиздец. Ты скручиваешь заварку, выжимаешь из неё остатки влаги, а затем выкидываешь. Бам. Слышно звук, с которым влажный пакетик летит в мусорное ведро недалеко от автомата. Собственное сердце, судя по всему, можно найти где-то там же. И это, наверное, раз пятый в жизни, когда мне приходится учиться дышать заново. Ты отпиваешь ещё раз, а потом просто уходишь, не говоря мне ни слова. Даже не смотря в мою сторону. Не то чтобы я это пиздецки как хотел, но просто, типа, можно было бы поблагодарить меня за то, что уберёг тебя от неудачного дня. Как жаль, что ты не пьёшь кофе. Я стоически пялюсь тебе куда-то в спину. Пробую моргнуть — реальность ожидаемо не изменяется, но попытка явно была. Как же ты проебался, Ойкава. Я реально без понятия, как это началось. Вот хоть нахрен убей, но я не вспомню, когда начал смотреть на тебя так, как смотрю сейчас. А смотришь ты так, будто хочешь его сожрать. Или засосать. Или всё, блин, вместе. Нихрена не вспомню, когда начал привыкать ко вкусу проигрыша, но когда осознал — то знатно так ебнулся. Нихрена не вспомню, как пришёл к тому, что начал видеть в тебе достойного соперника. Ни-ху-я. Скажи мне кто-то, что через пару месяцев после того случая с бракованным автоматом я признаюсь сам себе в этом, — то я бы, наверное, назвал этого чудака редкостным психом, а потом бы просто-напросто застрелился. Пустяки. Бывает, приятель. Отдохни, приятель. Завари себе домашний кофе из турки, приятель. Это гораздо лучше, чем думать о том, чего не может быть. Застрелись, приятель, потому что я, блядь, устал сидеть в твоей башке и слушать этот нескончаемый трёп. Залей себе в глотку кипяток и откинься, приятель. Ну же. Я шарю рукой по обивке дивана и натыкаюсь на пачку сигарет, спрятанных под подушкой. На всякий случай. На всякий, сука, случай. Расслабиться, понимаешь? Взял побаловаться. Сперва кто-то дал попробовать. Потом захотелось ещё одну. Потом взял целую пачку, чтобы не париться лишний раз. Просто так. Чисто расслабиться, сечёшь, а? Вытаскиваю одну из пачки и смотрю на неё, как на Христа-спасителя. Смешно, правда? Сейчас скурю — и полегчает. Сейчас скурю ещё одну — и станет легче. Сейчас, блядь, засуну себе всю пачку в рот и по-настоящему оторвусь. Расслаблюсь. Забавно, да? Сука. Это ж нихера не просто. Ты, наверное, в курсе, да? Нелегко. Непросто. Мучи-блядь-тельно. Тяжело. Тяжело смотреть на то, как чёрная футболка сидит на тебе в облипку, будто вторая кожа; тяжело смотреть на то, как ты пробиваешь нам блоки; тяжело смотреть на то, как ты надёжно шнуруешь кроссовки. Тяжело стоять в паре сантиметров от тебя и делать вид, что всё под контролем. Всё просто, блядь, в моих руках. В этот раз я уверен в себе как никогда. Не веришь мне, да? Ничего, с кем не бывает. Судья делает приглашающий жест, и я, нахера-то, протягиваю тебе руку. Хотя, конечно, я искренне надеялся, что это сделаешь ты. Но ничего. Я не выёбистый сукин сын. Мне вообще это ничего не стоит, приятель. Ты протягиваешь руку и мягко пожимаешь в ответ. Ладонь всё ещё кажется тёплой и широкой, как в первый раз. Я ухмыляюсь и говорю тебе что-то оскорбительное. — Посмотрим, насколько хорош твой прыжок сегодня, большой парень, — и улыбаюсь так, будто уже выиграл все возможные национальные матчи на десять лет вперёд. — Не называй меня так, Ойкава, — ожидаемо отвечаешь мне ты. Господи, что ещё, блядь, от тебя ожидать. Моя улыбка становится короче раза в два. Ты — снова — прерываешь касание первым и идёшь на свою сторону сетки. Я стою на месте, как истукан, и пытаюсь выбить из башки это твоё «Ойкава», сказанное вот таким вот тоном. Просто заткнись и не произноси ни звука до конца игры, ладно? Просто, блядь, заткнись. Матч мы ожидаемо проигрываем. Почти что с огромным разрывом в счёте. Почти что с капитальными потерями, потому что шатает меня знатно. Кто бы, блядь, сомневался. Кто бы был, блядь, в курсе того, что ты сегодня в форме как никогда. Поправочка: ты всегда в форме, но сегодня это просто выше, блядь, моих сил, понятно? И нихера я не сдался на середине матча, когда случайно оглянулся на табло очков. И нихера, блядь, не начал играть так, как будто вижу мяч впервые. Это просто случайность. Это просто бывает. Кто же знал, что твой прыжок сегодня ничуть не хуже, чем в прошлые разы. Кто же знал, что в конце матча ты решишь играть ещё серьёзнее, чем до. Кто же, сука, знал, что после всего этого у меня сорвёт крышу. Окончательно и бесповоротно. Когда вспоминаешь про сон и жрачку только в тот момент, когда твой организм начинает перерабатывать сам себя, непроизвольно становишься ебучим зомби, как из той мобильной игры для маленьких любителей выживания в апокалипсисе. Дебильное сравнение. Ты идиот, Ойкава. Сходи попей воды, вытри пот, спусти, сука, пар и живи дальше эту жизнь. Подцепи себе какую-нибудь девчонку и нажрись риса в какой-нибудь забегаловке. «Всё нормально», — говорю я себе, выкручивая кран с ледяной водой на полную мощность. Подставляюсь и тру ладонями лицо — всё, сука, чертовски нормально». Вот сейчас умоюсь и начну новую жизнь. Вот сейчас попью нормального кофе и заживу по-настоящему. Вот сейчас выбью из собственной башки это твоё «Ойкава» и стану самым, сука, счастливым человеком на свете. «Как же ты проебался, Ойкава», — говорю я кому-то в отражении в зеркале и механически утираю выступившие слёзы. Я не плакал уже хренову тучу времени и не собирался делать это сейчас. Но так бывает. Иногда нужно сделать вид, что ты живой человек, ясно? Опираюсь руками по обе стороны от раковины, опускаю голову вниз и тяжело, прерывисто дышу. Где-то в правом ухе безбожно звенит. Смотрю, как крупные капли слёз падают на светлую керамику, и нихера не могу сдержаться. Ком в горле становится таким, сука, огромным, что его вполне хватило бы на то, чтобы самостоятельно задохнуться. Господи, и когда я только начал шутить вот в таких вот случаях? Дыши, Ойкава. Дыши, сука, Ойкава. Дыши. Подними свою голову и прими сраный платок, который держат над тобой уже секунд двадцать, пока ты тут стоишь и наматываешь сопли на кулак. Ну или на раковину. Я медленно кошусь в сторону. Стою и жду, когда тело наконец догонит происходящее. Тело, как всегда, опаздывает. Смотрю в твою сторону и действительно замечаю в паре сантиметров от собственного лица вытянутую руку и чистый, аккуратно сложенный платок в ней. Смотрю, как обдолбанный, а потом поднимаю взгляд выше, скольжу по твоему лицу и чувствую, как слёзы катятся по собственному. И прямо сейчас я полностью готов уверовать в то, чтобы ты нахрен ослеп или стал аутистом. Но ты нихуя не тупой. Ты смотришь прямо мне в лицо и нечасто, ровно моргаешь. Продолжаешь держать в руках небольшой кусок ткани и изображать каменную статую. Серьёзно, блядь, где хоть одна твоя эмоция? У тебя всё в порядке, парень, а? Отвернись, блядь, пожалуйста. Выйди отсюда и закрой за собой сраную дверь. Может, сука, тогда мне полегчает. — Дыши, Ойкава, — просто говоришь мне ты, и я просто перестаю иметь такой навык. Ещё одна слеза катится по моему лицу и слишком громко падает на кафельный пол. Я начинаю молиться всем богам, чтобы ты ещё и ко всему прочему перестал нахрен слышать. Круто, да? Я грубо забираю платок из твоих рук и просто держу его несколько секунд в руке. Ощущаю чужое тепло, оставшееся на нём. Едва ощутимо провожу большим пальцем по ткани и сжимаю ладонь в кулак. Вижу, как капли попадают на ткань, делают её влажной, и сжимаю ладонь ещё сильнее. Откуда-то со стороны слышу, как глухо захлопывается дверь. Дыши, Ойкава. Как же ты проебался, Ойкава. Проходит ещё минут пятнадцать, прежде чем я принимаю человеческий вид и выхожу из туалета. Иду по коридорам, в которых сейчас почти нет людей, и крепко сжимаю лямку увесистой сумки на плече. Хочу найти автомат с напитками, но в какой-то момент понимаю, что это очень хуёвая идея, и просто иду дальше. Вижу свою команду вдалеке. Все уже давно собраны и устало пожимают плечами. Тренера здесь нет. Наверняка ждёт снаружи. Славно. Ивайзуми окликает меня быстрее, чем я успеваю подойти. Выцепляет меня за плечо и ведёт куда-то в сторону. Заговорщески оглядывается по сторонам в поисках непонятно чего, а потом обеспокоенно спрашивает: — Всё в порядке, Ойкава-чан? — и просто ровно смотрит. И я вмиг принимаю свойственный мне вид клоуна. — Конечно. Ну что, как думаешь, тренер вставит мне за то, что я так непростительно задержался, или обойдусь лёгким испугом? — закидываю руку за голову, показательно чешу затылок и нелепо высовываю язык. Я круглый идиот. — Ой, блин, недоволен как всегда. Сейчас приедем, и будет очередной разбор полётов. Ну ты главное дыши, Ойкава, щас поорёт и успокоится. А ты, кстати, не видел здесь автомат с напитками? Нихрена не могу найти, — и делаешь озадаченный вид. «Дыши, Ойкава» — единственное, что я запоминаю из всего твоего громкоголосого трёпа. Дыши, Ойкава. Всю обратную дорогу я ощущаю влажную ткань у себя в кармане, которую так и не смог выбросить. И вот так вот можно сойти с ума. Тренируешься, тренируешься до потери пульса, стягиваешь руки бинтами, а потом проигрываешь просто потому, что кто-то сказал тебе «дыши, Ойкава» или «расслабься, Ойкава» интонацией, от которой у тебя повышается слюноотделение. И ты просто не знаешь, что с этим всем делать. Первая затяжка идёт тяжело, без вкуса. Почти незнакомо. Почти как в первый раз. Я сдавленно выдыхаю и смотрю, как густой дым устремляется в потолок. Ничего. Вторая даётся почти так же, но с облегчением. Выдыхаешь и концентрируешься только на облаке дыма. Третья отключает всю твою сообразительную систему, и ты просто лежишь и тупишь в потолок. На четвёртой что-то режет твои мысли. На пятой вспоминаешь, как прикасаешься собственным лбом к чужому тёплому, почти горячему, и тебя уже парализует полностью. И это действует хуже, чем никотиновая зависимость. Лоб действительно тёплый и отрезвляющий. Чужая рука держит твои волосы и не позволяет отстраниться. Ты всё ещё ощущаешь, как слёзы скатываются по твоему лицу, но уже не так чисто. Где-то на периферии чувствуешь тупую ноющую боль и пробуешь закрыть глаза. Так действительно почему-то становится легче. Ничего необычного. Просто ты заебался. Реально заебался. Чужая крепкая хватка не даёт сорваться, держит как на крючке и нихрена не отпускает. До тех пор, пока не перестаёшь ныть. Пока не начинаешь восстановленно дышать. До тех пор, пока не перестаёшь трястись. Я тоже нихрена не вспомню, как это произошло. Просто какой-то там матч в феврале. Просто я чертовски расслабился. Просто у меня ослабла хватка, и я нихрена не знаю, что с этим делать. Просто ты, блядь, пришёл и не разрывал контакта до тех пор, пока я не стал ебаной лужицей у тебя под ногами. Просто ты держал очень крепко. У тебя расфокусированный, обдолбанный взгляд. Возможно, ты тоже нихрена не спишь. Я замечаю это как-то случайно. Просто пробую на что-то отвлечься. Ощущений настолько много, что меня разносит на частицы. — Дыши, — спокойно говоришь мне ты и наверняка мысленно повторяешь это самому себе. И я дышу. Почти получается. Почти начинаю жить заново. А потом тебя кто-то зовёт, и ты делаешь резкое движение в сторону. И вместе с этим исчезает и твоя ладонь на моём затылке, и твой запах, и тепло твоей кожи. Я ощущаю всё это фантомно ещё несколько секунд, а затем меня отпускает. «Нихуя не значит», — по слогам проглатываю я, прежде чем снова сделать ещё одну затяжку. Пепел оседает мне на футболку, и я неприятно морщусь. Да насрать. Сейчас тебя нет рядом — почему бы, блядь, и нет. Я не знаю, как потом произошло всё это. Реально не знаю. Но иногда я ловлю себя на том, что считаю это состояние нормальным. И, наверное, это пугает сильнее всего. Спроси кто угодно — и я просто скажу, что мне коротнуло память. И я нихрена не в порядке. У меня капитальный сдвиг, система отказала. Железные куски разлетелись так далеко друг от друга, что потребуется несколько жизней, чтобы собрать их воедино. Я не уверен, что хочу, чтобы это прошло. Тогда придётся снова начать жить заново. И это тоже охренеть как пугает. Мысли приходят обрывками. Целые предложения во мне больше не задерживаются. И это я тоже когда-нибудь посчитаю нормальным. Приемлемым. Как ни иронично, но теперь ты, блядь, оказался всем тем, чего у меня не было. Всем, что в конечном итоге стало, сука, всем. Это было странно на самом деле. Пиздецки странно. Вроде живёшь, живёшь, а потом — бац — и что-то вдруг непременно меняется. Странно было теперь не ощущать тебя рядом. Охренеть, да? Годы самокопания и этой липкой ненависти были потрачены на то, чтобы я однажды сказал, что мне не хватает тебя рядом. Просто не хватает тебя рядом. Скажи это той версии меня года три назад — и я бы тогда, наверное, переехал куда-то подальше отсюда. Желательно в другую сторону света. Желательно навсегда. Сейчас это кажется чем-то странным. Чем-то тем, что никак не вяжется со мной. С тобой. С нами. С нами. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к этому всему. И к тебе в том числе. К такому тебе, которого я вижу не только в спортивной форме, но и в свободной домашней футболке. К такому тебе, который умеет улыбаться одними глазами — и этого хватает ровно на то, чтобы все бабочки в моём животе сдохли от сраного урагана. К такому тебе, который иногда может остаться в постели ещё на пять минут просто потому, что хочется. Было необычно открывать это всё. Было просто необычно видеть тебя таким. С растрёпанными волосами по утрам, с низким хриплым голосом от недосыпа, с этой твоей обманчиво ласковой растерянностью после тренировки. После этого ты ко многому привыкнешь. Как будто учишься жить заново. Кардинально меняешь взгляды на жизнь и внезапно осознаёшь, что это было единственное, чего тебе не хватало. Как оказалось — просто твоего тепла под боком. Ты продолжаешь жить дальше. Жрёшь, спишь, тренируешься. Посещаешь чужие матчи. Жадно и наскоро проводишь свои лучшие минуты жизни в какой-то пыльной тёмной подсобке, в которую тебя затащили. Скупаешь с соседних магазинов домой хренову тучу чая и под завязку забиваешь им верхний ящик. Потому что ты не любишь кофе, но никогда не признаешь этого вслух. Потому что тебе охрененно живётся в мире, где есть миллионы разновидностей чая и простой кипяток. И к этому ты тоже быстро привыкаешь. И слишком быстро привыкаешь ко всему, блядь, хорошему. К горячему, как адская печь, телу под боком, от которого ты не можешь отлипнуть даже в сорокаградусную жару. К жадным, кусачим поцелуям, перерастающим в жаркий двухчасовой трах на диване, а затем в душе, потому что кто-то просто соскучился, но никогда не скажет это вслух. К общей кружке, которая неизвестно как оказалась на нашей кухне и просто осталась там. Я привык видеть тебя бодрым и выспавшимся по утрам в выходные после пробежки, когда я только продираю глаза и ставлю кипятить чайник. Привык видеть тебя свежим после душа. Привык ощущать твои руки. На себе. В себе. Привык скрывать засосы и синяки на своём теле от чужих глаз. Хотя кажется, что Ивайзуми начинает о чём-то догадываться. Да насрать. Мне, блядь, охуенно живётся в мире, где есть ты и твои засосы на моих бёдрах. И я, блядь, на всех забил. Мир внезапно сузился до одного конкретного человека, и ты нихрена не в порядке. И ты с этим живёшь. Пытаешься судорожно вспомнить, кем был до этого момента, и не можешь. И вот так оно происходит. Живёшь, живёшь, а потом осознаёшь, что проснулся в чужой постели. И не считаешь это чем-то гиперстранным. Обычное утро обычного выходного, ничего такого. Сейчас оклемаешься, подумаешь над чем-то ещё, потому что с утра у тебя бешеный поток мыслей. Встанешь с кровати, морозясь, выйдешь в ещё тёмную кухню. Поставишь на плиту турку. Щёлкнешь чайником. Почти механически. И просто будешь пялить куда-то в одну точку, потому что ты нихрена не выспался. Потому что тебя ещё ментально тащит в постель. Это ничего. С этим можно жить. С этим действительно можно жить. Потом ты почувствуешь лёгкий поцелуй в висок. Тело как обычно реагирует первым, хотя кажется, что мозг не собирается просыпаться ещё ближайший час. Это тоже нормально. С этим вообще можно сжиться и больше никогда ничего не просить на Новый год, потому что когда-нибудь ты проснёшься рано утром, поставишь турку, щёлкнешь чайником и осознаешь, что всегда хотел именно этого. Потому что это единственное, что не давало жить тебе по-настоящему. Скажи мне прошлому, что я буду просыпаться в сраную рань по выходным только чтобы лишний раз увидеть тебя после пробежки, — он бы, не знаю, лучше сожрал тазик лимонов, чем поверил в это всё. И это кажется тебе почти забавным. Потом ты заваришь чай, сделаешь первый глоток на пробу, чтобы понять, каково это. Просто чтобы стать ещё чуточку ближе, и передашь в чужие руки. Потом тебя снова поцелуют в висок, но на этот раз мягче. Потребовалось время, чтобы расшифровать все твои эмоции и всё, что с ними связано. Потребовалось время, чтобы понять каждую из них. И тогда ты понимаешь, что это была одна из самых лучших головоломок в твоей жизни. Я мягко улыбаюсь тебе в ответ, пытаюсь казаться клоуном, хотя всегда справлялся с этим прекрасно, а потом ты просто ставишь кружку с ещё не остывшим чаем на стол, крепко хватаешь меня за руку и ведёшь в спальню. Я почти предугадывал, что утро начнётся примерно так, но не думал, что настолько резко. И вот тогда я понимаю, что ещё не совсем научился читать тебя. В постели мы проводим хрен знает сколько времени. И вот так оно всегда бывает. Обычное дело. Простой поцелуй перерастает во что-то большее, а потом мы просто продолжаем трахаться в спальне. И это охрененно. Покажи кто-нибудь мне, что я буду слёзно просить и умолять вставить мне по самые яйца, пока мне сладостно отдрачивают, — я бы, наверное, долго стоял с постной миной, а потом бы скончался от разрыва сердца в тот же вечер. Сердце не выдержало, понимаете? Оно, блядь, на грани, сечёте? Оно сейчас просто выпрыгнет, если ты мне не вставишь. Первый толчок всегда болезненный, кто бы что ни говорил. Но к этому ты тоже быстро привыкаешь, потому что по-другому никак. Потому что у тебя просто поедет крыша без этого всего. Без ранних подъёмов с утра. Без поцелуев. Без тебя, который наваливается всей тяжестью своего тела и просто придавливает меня к сраному матрасу. Вдавливает лицом в подушку и тихо, сбивчиво дышит в левое ухо. И я готов откинуться прямо сейчас, даже не успев кончить. А потом ты просто начинаешь двигаться — и вот тогда я действительно умираю. Распадаюсь, блядь, на атомы. Потребуется целая бригада санитаров, чтобы собрать меня обратно, потому что это слишком. Слишком ощущать тебя сверху. Слишком ощущать твоё сбивчивое дыхание. Слишком ощущать тебя глубоко в себе и двигаться тебе навстречу. Просто абсурд даже. Я же не чокнулся. Я же ещё, кажется, нахожусь в этом мире. В этой чёртовой реальности, в которой меня хватают за волосы, кусают за плечи и просто пытаются похоронить в этом матрасе. Господи, надеюсь, нам не придётся после этого спать на полу, потому что я не думаю, что этот приятель способен выдержать такое. Смешно. Я сейчас обоссусь. Ты ускоряешь движения. А вот это уже нихуя не смешно. Я нахожу под собой подушку и закусываю её зубами, иначе просто откинусь. Ты держишь меня за волосы настолько сука крепко, что мне кажется, ты скоро снимешь с меня скальп. Полегче, ладно, большой парень? Я пытаюсь убрать чужую руку со своих волос, потому что, эй, моей укладке просто пиздец, ты в курсе? — но ты просто звонко шлёпаешь меня по заднице. Я понимаю, что в принципе можно и забить на причёску. Всё в порядке. Всё в полном, блядь, порядке. Я закусываю ткань подушки и просто боюсь её разорвать. Да насрать. Это не хуже, чем лишиться волос, окей. Я сдавленно мычу и пытаюсь не стонать во всё горло, потому что устал, блядь, выслушивать соседский ежедневный трёп о том, что мы, видите ли, громко себя ведём. Да насрать. Вот так вот звучит отчаяние, и я не намерен, блядь, его прекращать. Однажды я даже сказал тебе об этом. Ты тогда даже улыбнулся. Ну или сделал вид, что улыбнулся — я не знаю, что у тебя там, блядь, в башке. А потом устроил дикий траходром прямо у стенки. Соседской, сука, стенки. Я не разговаривал с тобой неделю после этого. А потом сам пришёл, потому что оказалось, что лучше круглосуточно слышать недовольный трёп, чем не ощущать твой член хоть один день. И это тоже нормально. Ты с этим живёшь. Ты этим живёшь, и всё просто, блядь, заебись. Остальное уже не важно. Остальное, сука, настолько не важно, что остаётся где-то за гранью видимости. Да насрать. Ты почти замедляешься. Движения становятся резче, глубже. Вот-вот кончишь. Я чувствую это каждой клеточкой тела. Оргазм настигает меня раньше, и я просто трусь о простыню. Хоть что-то отвлекающее. А потом до звёздочек перед глазами больно кончаю. Разряд тока проходит по всем конечностям и остаётся греметь у меня в башке ещё минут двадцать. Ты кончаешь следом. Низко стонешь и не выходишь. Остаёшься так ещё немного и просто прижимаешься горячим лбом к моему искусанному плечу. Часто дышишь и почти неощутимо гладишь меня дрожащими руками. Я вконец перестаю понимать, где нахожусь и кем являюсь. Просто остаюсь лежать в прострации, пока организм не начинает делать первые нормальные вдохи и выдохи. Пока мозг не перестаёт слать сигналы по всему телу. Со стороны чувствуешь, как тёплое тело отстраняется. Поднимает с пола одежду. Поправляет волосы, прилипшие к лицу. По-своему пытается пережить эту мини-смерть. И всё становится чуть лучше. Лежу ещё немного, полностью размякший. Вполне готовый ко второму раунду, но ты решаешь иначе. Просто подходишь ко мне и, пока я пытаюсь отдышаться, небрежно целуешь куда-то в щёку, а затем, будто в противовес этому жесту, направляешься к выходу и несильно шлёпаешь меня по заднице. Просто так. Для какого-то твоего внутреннего удовольствия. Я это понял как-то неосознанно. Просто заметил — и теперь мне тоже капитально сносит с этого дерьма крышу. Я вскрикиваю в подушку и остаюсь лежать так, пока не слышу, как из соседней комнаты шумит душ. Значит, ты на тренировку. Ничего. Это нормально. К этому тоже потом привыкаешь. Болезненно долго, но привыкаешь. Осознаёшь, что будешь скучать ещё целый ебучий день до самого вечера, и пытаешься побороть желание курить. Я не курю уже три месяца, потому что однажды ты узнал об этом и вытрахал всю дурь из меня в тот же вечер. Я не мог заниматься спортом где-то неделю. Охренеть, да? Потом ты просто спокойно взял и выбросил пачку в мусорку, как будто ничего не произошло, и улыбнулся мне одними глазами. Иногда ты тоже ведёшь себя как полный псих. После этого я боялся смотреть на пачки сигарет в магазинах вовсе. И оказалось, что без них тоже можно жить свою лучшую жизнь. Забавно. Я улыбаюсь и посылаю желание покурить куда-нибудь подальше. Желательно, чтобы ты об этом не узнал. Повторно встаю с постели только когда слышу, что шум за стеной прекратился. Медленно поднимаюсь на локтях. Разминаю затёкшие плечи и шарю по простыням рукой. Нахожу какую-то футболку — наверняка твою, потому что она велика мне в плечах. Наплевать. В этом доме нет чужих вещей, и к этому ты тоже быстро привыкаешь. Встаю с постели и медленно иду в сторону кухни. Всё-таки я хотел выпить свой кофе, понятно? Ты стоишь у подоконника уже одетый. Волосы слегка влажные после душа, ты проводишь по ним рукой и что-то печатаешь в телефоне. Я пялюсь на тебя такого секунд десять, пока ты не замечаешь меня в ответ. Спрашиваешь что-то про моё состояние и снова проводишь рукой по волосам. Я нахожу это чем-то очень интимным. Интимнее, чем секс на диване или жадный отсос в какой-то кладовке на каком-то матче. Я нахожу это просто чем-то милым. Домашним. Просто потому, что ты стоишь здесь, в нашей кухне, и спрашиваешь про моё состояние, и небрежно проводишь рукой по волосам. У меня просто пиздецки щемит сердце, и мне хочется остаться в этом моменте подольше. И вот тогда ты понимаешь, что это оно. То, чего тебе всегда не хватало, но ты всегда пытался от этого отвертеться. И чувствуешь себя полным кретином. А потом чувствуешь, как по внутренней стороне бедра у тебя стекает чужая сперма. И с этим типа тоже можно смириться. И охуеть как. Просто пиздецки. Ты замечаешь это и, кажется, пытаешься сдержать смешок. Ничего. Это тоже часть тебя, и я готов с этим мириться. А потом мне скажут, что это всё имело значение, и насмешливо потреплют по голове перед тем, как выйти из дома. И ты это обязательно запомнишь. Я не успеваю докурить сигарету и тушу её об упаковку. Выбрасываю где-то на улице и больше никогда к ней не прикасаюсь. Всё-таки тебе не нравится, когда я курю. И с этим ты, на удивление, тоже быстро миришься. Потому что однажды тебе сказали, что ты можешь жить и без этого. И ты живёшь. Ничего личного.