Теория привязанности

Иллюстрация к главе: https://ibb.co/qMpZK877

🎶 Для атмосферы:

Meg Myers — Little Black Death

The Weeknd, Lily Rose Depp — Dollhouse (спасибо за подсказку прекрасной miirlt)

      Когда Силко откладывает бумаги и тянется за сигарой, стрелки напольных часов показывают половину девятого. Паудер не поднимает головы: она привыкла к горьковатому аромату табака, к тому, как дым стелется под потолком кабинета, смешиваясь с запахом чернил и нагретого дерева.       — Сегодня ты будешь ужинать со мной.       Паудер отрывает взгляд от схемы. Карандаш замирает в пальцах. Слова доходят до неё не сразу: она всё ещё во власти уравнений, и переход от расчётов к реальности требует паузы.       — Ужин? — переспрашивает она, выпрямляясь. В голосе звучит искреннее недоумение. — Вы никогда не ужинали со мной раньше.       Силко выпускает дым, и Паудер на мгновение засматривается на то, как голубоватые завитки растворяются в воздухе. Это зрелище завораживает её вопреки воле — так же, как и весь его облик, когда он позволяет себе минуту отдыха.       — Твои модификации оборудования позволили снизить расходы почти на четверть. Это равно трём месяцам работы целого цеха. — Силко стряхивает пепел в тяжёлую хрустальную пепельницу. — Ты заслужила посмотреть на город не только сквозь решётки.       Он поднимается и протягивает ей раскрытую ладонь. Паудер принимает её без колебаний — привычка, вбитая неделями дисциплины. Пальцы смыкаются вокруг её запястья, помогая встать, а затем его рука плавно перемещается на талию, пока он разворачивает её к выходу. В этом жесте нет прежнего давления, скорее собственническая небрежность, замаскированная под заботу.       — Охрана проводит тебя в комнату, — говорит Силко, когда они останавливаются у двери. — Надеюсь, тебе понравится вид с террасы. И платье, которое я выбрал. Оно подчеркнёт... — он выдерживает паузу, скользя взглядом по её лицу, — твой прогресс.       Он уходит обратно к столу, а Паудер остаётся стоять в проёме, чувствуя, как слово «прогресс» жжётся под кожей, точно клеймо.

***

      В спальне её уже ждут. Немая служанка стоит у двери ванной с полотенцем в руках, и Паудер молча начинает расстёгивать дневное платье. Ткань соскальзывает к ногам. Перешагнув через неё, она проходит под душ, не дожидаясь приглашения.       Вода хлещет по плечам. Мыло пахнет чем-то древесным. Тот же аромат преследует её в кабинете, стоит Силко наклониться слишком близко. Паудер гладит бёдра скользкой от пены ладонью и на секунду замирает, глядя, как струи разбиваются о кафель. Мысли расползаются. Хочется смыть усталость, но вода бессильна против того, что засело глубже.       Служанка помогает с волосами, а после душа наносит на кожу густое парфюмерное масло, от которого тело начинает блестеть даже в приглушённом свете лампы. Паудер больше не вздрагивает от этих прикосновений. Это часть ритуала. Часть превращения.       Влажные синие пряди ложатся на плечи свободными волнами; служанка оставляет их распущенными. Помада цвета спелой вишни, тени дымчатого оттенка. Макияж делает черты лица взрослее, резче.       На покрывале лежит вечернее платье.       Паудер берёт его в руки и на мгновение замирает. Шифон цвета шампанского, отливающий золотистыми бликами, — прекрасный и пугающе прозрачный. Глубокий вырез спереди пересекает тонкая перемычка; спина остаётся открытой до самой поясницы, где ткань распадается на переплетённые ленты, напоминающие паутину. Белья к нему не полагается — это очевидно с первого взгляда.       Паудер надевает платье. Материал липнет к влажной коже, обрисовывает грудь и бёдра, скользит по ногам. Туфли на высоком каблуке завершают образ. Кожаные ремешки обвивают лодыжки, и каждый шаг даётся с трудом. Она так и не привыкла к такой обуви. Но сегодня, видимо, именно это и нужно: быть чуть неуверенной, чуть уязвимой.       Она застывает перед зеркалом. Отражение кажется вызывающим и одновременно беззащитным. Стыд обжигает щёки, но вместе с ним по позвоночнику ползёт тихое, тлеющее возбуждение. Паудер знает: Силко будет смотреть. И часть её хочет, чтобы он смотрел.       Она стучит в дверь. Охранник вырастает на пороге и ведёт её прочь из спального крыла вверх по лестницам — туда, где прежде она никогда не была. Воздух становится свежее. Где-то впереди угадывается открытое пространство.       Терраса распахивается перед ней, как театральные подмостки: стол, застеленный белоснежной скатертью, низкие диваны с мягкой обивкой, затянутое плотными тучами небо и бескрайняя панорама Зауна — дымящие трубы, мерцающие неоном переулки. Зеленоватый смог подсвечен снизу огнями заводов, и в этом свете город выглядит живым организмом.       Силко стоит у перил спиной к ней, но, похоже, чувствует её появление прежде, чем слышит шаги. Он поворачивается, и его взгляд медленно проходит по её фигуре от туфель до распущенных волос, задерживается на подкрашенных тёмным губах. Он не прячет своего внимания. Не маскирует его под что-то иное.       — Идеально, — произносит Силко тихо и подходит ближе. — Даже лучше, чем я представлял.       Его рука поднимается, и Паудер невольно задерживает дыхание, но он лишь отводит прядь волос за плечо.       — Проходи. Сядь, — указывает он в сторону зоны для ужина. — Этот вид стоит того, чтобы им насладиться. Как и твоё присутствие.       Стол сервирован с аскетичной элегантностью: вино в ведёрке со льдом, белый фарфор, хрусталь, канделябр, в котором горят высокие свечи. Их пламя колышется от сквозняка, и тени пляшут по лицу Силко, когда он отодвигает перед ней стул. Он делает это с церемонной учтивостью, словно джентльмен, а не тот, кто выпорол её ремнём за глупую ошибку. На секунду Паудер кажется, что она попала в чужой сон. Всё слишком хорошо, чтобы быть реальностью. Но пальцы Силко, касающиеся одной из лент на спине, возвращают её в настоящее. По коже бегут мурашки.       — Здесь красиво, — говорит она, усаживаясь и глядя сквозь перила на город. Ветер приносит с промзон знакомый запах гари. — Я скучала по этому... По тому, каково это — быть снаружи.       — Это только начало, — отвечает Силко, устраиваясь рядом, и жестом подзывает слугу.       Тот возникает бесшумно, с подносом в руках. Силко останавливает его коротким кивком:       — Приборы гостье ни к чему. Она будет пользоваться моими.       Паудер цепенеет. Слуга молча забирает нож и вилку, лежащие перед ней. Лязг металла о поднос звучит слишком громко. В горле моментально пересыхает. Она провожает взглядом столовые приборы и поворачивается к Силко. Тот уже наполняет бокалы: почти чёрное в свете свечей вино густым потоком льётся в хрусталь.       — Ты тосковала по виду. По ощущению пространства, — говорит он, протягивая ей фужер. — Но «снаружи» — понятие относительное. Иногда настоящая свобода начинается с понимания, где твоё место.       — Вы никогда не позволите мне об этом забыть, так ведь? — спрашивает она, покачивая бокал и глядя, как тёмная жидкость омывает стенки.       — Забыть? — Силко наклоняет голову. В полумраке его шрамы кажутся резче, а повреждённый глаз блестит янтарём. — Нет. Но однажды ты перестанешь воспринимать это как ограничение.       Она горько усмехается и подносит вино к губам. Терпкое, обжигающее — оно разливается теплом в груди, и Паудер делает глоток больше, чем собиралась.       — Возможно, если бы всё сложилось иначе… — Она отставляет бокал. — Жаль, что я не могу вычеркнуть из памяти то, что вы сделали. Так было бы проще. Для вас и для меня.       Появляется слуга с набором блюд. Аромат дичи и специй заполняет воздух. Силко берёт вилку, накалывает кусочек мяса с розовой серединой и протягивает ей.       — Память — забавная штука. — Его голос звучит задумчиво. — Она мёртвой хваткой держится за боль, но легко отпускает то, что было прежде. А ведь до моего появления тебя окружали лишь сомнения и полумеры.       Вилка застывает в сантиметре от её губ. Паудер смотрит на мясо, на пальцы Силко, на его спокойное, уверенное лицо.       — Вместо того чтобы пытаться забыть, попробуй принять.       И она открывает рот. Снимает кусочек мяса с вилки, которую держит он. Гордость кричит где-то на дне сознания, но крик этот слишком слаб. Кому и что она пытается доказать? Силко больше не угрожает. Не делает больно. Ей нужно просто… уступить.       Он едва заметно кивает и поднимает её бокал. Ладонь мягко касается подбородка, придерживая.       — Пей.       Хрустальный край прижимается к губам. Силко наклоняет фужер ровно настолько, чтобы она сделала глоток, но не захлебнулась.       — Не так уж сложно, правда? — Он даёт ей выпить ещё. — Иногда достаточно просто перестать бороться с неизбежным.       Вино из его рук обжигает язык, словно яд. Щёки вспыхивают румянцем. Красная капля срывается с уголка рта и ползёт вниз. Паудер не стирает её. Просто смотрит на Силко, не отводя взгляда. Что толку прятать глаза, если всё, что она хотела бы скрыть, уже лежит на поверхности? Она всё ещё ненавидит его. Всей душой. Но сил раздувать этот пожар больше нет. Она устала.       Он внимательно следит за выражением её лица. Потом тянется к капле — неспешно, давая время отстраниться. Паудер не отстраняется. Подушечка указательного пальца касается кожи, собирая влагу. Не разрывая зрительного контакта, Силко подносит палец к губам и медленно слизывает вино.       — То, что ты испытываешь, — не слабость, — произносит он. — Это знак того, что ты долго и упорно сражалась. Но любая битва когда-нибудь заканчивается.       Он снова наполняет её бокал, откидывается на спинку стула и смотрит на неё сквозь пламя свечи.       — Позволь себе просто быть. Без борьбы. Без необходимости что-то доказывать. — Тембр опускается ниже. — Я возьму на себя всё остальное.       Он говорит то, что она хочет услышать. Держит её в неволе, но одновременно предлагает освобождение. От чувства вины. От угрызений совести. От боли. Ей не нужно многого — лишь какое-то время не видеть перед собой мёртвые лица, не слышать голоса. Если Силко займёт место призраков хотя бы на один вечер, станет ли от этого хуже? Вандеру всё равно. Майло с Клаггором не осудят — они давно покоятся в земле. Так почему же она чувствует, что предаёт их снова и снова?       — Хорошо, — шепчет Паудер. — Но сама я не смогу.       Она делает паузу, собираясь с силами.       — Вам ведь нравится принуждать меня? Так заставьте меня не думать... о них. Хотя бы сегодня.       Силко смотрит на неё, и в его взгляде читается понимание.       — Сначала десерт. — Он зачерпывает из прозрачной креманки шоколадный мусс и подносит к её губам. — И допей вино.       Ложка за ложкой он кормит её, как кормят ребёнка или любовницу; алкоголь течёт по горлу, притупляя мысли. Плечи Паудер расслабляются, взгляд плывёт.       Когда она допивает остатки, Силко осторожно дотрагивается до её виска.       — Я могу заменить их собой, — обещает он. — Сделать так, чтобы в твоей голове не осталось места ни для кого, кроме меня.       Его рука ложится на обнажённое плечо, чуть сдавливая кожу. Он наклоняется ближе, и расстояние между их лицами сокращается до ладони.       — Скажи, Паудер, — шепчет он, — этого ли ты хочешь?       Она сжимает в кулаке край скатерти.       — Мне всё равно, как вы это сделаете.       Его губы коротко касаются её губ. Поцелуй больше напоминает печать, подтверждающую капитуляцию. Когда Силко отстраняется, в его глазах горит та же непреклонная уверенность, что и в ночь, когда он забрал её из отцовского кабинета.       — Тогда всё просто.       Он поднимается и протягивает ей руку. Их пальцы смыкаются, и он ведёт её прочь с террасы, оставляя позади остывающий ужин, оплывающие свечи и огни города за перилами. Паудер идёт рядом, не упираясь. Последнее сопротивление уходит из неё, как воздух из проколотого шара.

***

      В её комнате царит полумрак. Туфли остаются у порога. Силко подводит Паудер к постели и, откинув одеяло, усаживает на край. Платье шелестит, когда он находит завязки на пояснице и неторопливо распускает их одну за другой, будто разворачивает подарок. Она не противится. Только устало смотрит на него — опустошённая, но впервые за долгое время спокойная.       — Закрой глаза. — Приказ звучит как ласковое убеждение. — И перестань думать.       Его ладонь скользит по обнажённой спине. Пальцы чертят невидимый узор вдоль позвоночника, то нажимая сильнее, то едва касаясь. Лопатки сводит короткой судорогой.       — Ты чувствуешь только это. — Голос понижается до шёпота. — Дрожь. Тепло от вина. Мои прикосновения.       Губы касаются виска, спускаются к щеке, обходят рот и прижимаются к шее. Зубы легко смыкаются на коже у основания горла. Не больно. Но след останется.       — Никаких мыслей. Только ощущения. — Он целует плечо. — Ложись.       Она послушно опускается на спину. Простыни шуршат. Платье сдвигается вверх, открывая бёдра. Паудер не поправляет подол, лишь слегка приоткрывает глаза. Тусклый свет настольной лампы отбрасывает длинные тени, и лицо Силко кажется ещё более резким: шрамы на левой стороне выделяются, словно трещины в скале. Он разглядывает её с голодной, почти одержимой пристальностью. Это пугает и притягивает одновременно.       Паудер непроизвольно косится на зеркало напротив. Тёмная поверхность отражает их смутные силуэты, искажённые тенями. Черт возьми, что, если прямо сейчас за ними наблюдают?       — Зеркало, — шепчет она, вцепляясь в покрывало. — Там… кто-нибудь смотрит?       Силко бросает быстрый взгляд на отражение. Линия его рта изгибается в полуулыбке.       — Никто не смотрит. — Он разворачивает её лицо к себе. — Сегодня здесь только мы.       Она выдыхает. Его большой палец проводит по нижней губе, стирая остатки помады, а потом движется вниз — по шее, ключицам, вдоль выреза.       — Расслабься.       Лёгкий поцелуй в яремную ямку. За ним ещё — ниже, по линии декольте.       Силко спускает лиф платья вниз. Тёплая ладонь накрывает грудь, сжимает бережно, но уверенно, и Паудер выгибается, не в силах сдержать тихий стон.       — Вот так…       Его рот обхватывает сосок, нежно втягивает в себя ареолу. Внизу живота разливается трепетная, щекотная пустота, как в миг перед падением с высоты. Паудер комкает в кулаках простыню, подавляя желание схватить Силко за плечи. Он переключается на вторую грудь, пока его руки поднимают подол, а потом медленно разводят её колени в стороны. Она не сопротивляется, лишь плотнее сжимает веки, чувствуя, как раскрывается перед ним.       — Ты совсем мокрая.       Дыхание обжигает внутреннюю сторону бедра, и Паудер стискивает зубы, чтобы не вскрикнуть, когда его язык касается её — сначала легко, пробно, затем настойчивее, проходясь по влажной коже, задавая ритм. Губы смыкаются вокруг клитора, и это похоже на разряд тока, выбивающий воздух из лёгких. Указательный и средний пальцы прижимаются к входу, ласкают, то погружаясь в неё на одну фалангу, то снова поглаживая снаружи. Паудер издаёт жалобный всхлип, когда Силко вводит их на всю длину, заполняя её, растягивая — так невыносимо правильно, что каждое движение отдаётся в паху сладким спазмом. Его свободная рука тянется наверх, сдавливает грудь, перекатывая сосок, и ощущения сливаются в острую, почти нестерпимую волну.       — Не сдерживайся, Паудер, — шепчет он, не поднимая головы. — Хочу снова увидеть, как ты кончаешь.       Кончик его языка рисует неспешные, точные круги, обводя клитор, и спустя пару минут её накрывает. Стон срывается на крик, спина выгибается над простынями. Паудер вцепляется в волосы Силко, прижимаясь дрожащими бёдрами к его лицу. Влага течёт, обволакивая его пальцы. Они всё ещё мягко двигаются внутри, продлевая отголоски разрядки.       Когда судороги стихают, Паудер обмякает на сбитом постельном белье, тяжело дыша. Слёзы от изнуряющего облегчения застывают в уголках глаз.       Силко выпрямляется, вытирает рот тыльной стороной ладони и ложится рядом. Притягивает Паудер к себе, накрывает одеялом. Она утыкается носом ему в шею, глубоко вдыхая. Табак. Одеколон. Запах, который пропитал всю её жизнь.       — Умница.       Слово звучит почти буднично, но Паудер вздрагивает, как от удара. Похвала действует на неё как лекарство. Горькое, ненавистное, но необходимое. Потому что в руках Силко ей хорошо — до тех пор, пока вина не вернётся.       Стоп. Не вспоминать. Не думать.       — Всё в порядке, — произносит он, заметив её напряжение. Его ладонь накрывает затылок, словно защищая от всего, что осталось за стенами этой комнаты. — Не терзайся. То, что случилось, теперь часть тебя. Часть нас.       Второй рукой он неторопливо гладит её по спине.       Паудер лежит в его объятиях и чувствует, как последние остатки воли растворяются в этом странном, извращённом покое. В памяти ещё мелькают лица — Вандер, Майло, Клаггор, но они далеко, словно за толстым стеклом. Силко касается её плеча, проводит пальцами по позвоночнику, и каждый жест стирает их, заменяя чем-то простым и осязаемым: теплом, тяжестью ладоней, размеренным биением чужого сердца.       — Отдыхай, — говорит он. — Я побуду с тобой, пока ты не заснёшь.       Она закрывает глаза.       Силко поправляет одеяло, укрывая её плечи. В полумраке спальни, под мерцание огней Зауна за окном, их дыхание смешивается в одно.       Паудер знает, что проснётся завтра с тяжестью в душе. Но ещё она проснётся с потребностью в том, чтобы он снова собрал её по кусочкам.       И отчего-то ей кажется, что он соберёт. Столько раз, сколько потребуется.