Теория привязанности

🎶 Для атмосферы:

Steelfeather — With the Devil I’m Going Down

      Сквозняк забирается под одеяло. Паудер кривится, переворачиваясь на другой бок, и только потом слышит, как где-то в темноте лязгают дверные петли.       Глаза открывать не хочется, да и незачем. В доме хватает людей, способных войти к ней без предупреждения, но среди ночи так может сделать только один человек.       Матрас рядом скрипит.       Тогда она всё-таки приподнимает голову.       Комната тонет в полумраке. Свет из-за решётки падает под странным углом. На полу вытягиваются длинные полосы теней. Силко сидит на краю её постели, упершись локтями в колени, и смотрит куда-то в стену. Плечи слегка опущены. Непривычное зрелище.       Она вдруг понимает, что еще не видела его таким изможденным. Раздражённым — сколько угодно. Злым. Довольным. Даже растерянным пару раз. Но таким — никогда.       — Не могу уснуть.       Силко говорит это настолько будничным тоном, словно бессонница — просто досадная неприятность, про которую неловко и упоминать. Он снимает пиджак, бросает его в сторону. Почти полностью соскользнув со спинки стула, тот остаётся висеть каким-то чудом. Силко глядит на него несколько секунд, будто прикидывает, стоит ли вмешиваться. Затем принимается за манжеты. Возится с ними дольше, чем следовало бы. На миг Паудер приходит в голову, что он попросту промахивается мимо пуговицы, и от этой мысли становится не по себе.       — Скверный день. Пилтоверские шавки опять притащили своё мирное соглашение. Обещают уступки. Каждый раз одно и то же. — Силко усмехается себе под нос. — Порой я думаю, что понапрасну трачу своё время. Этот чёртов город только жрёт силы, а взамен не даёт ничего.       После этого он замолкает. Тишина затягивается. Паудер ждёт продолжения, но его не следует. Он просто сидит. Потом тяжело опускается на спину и смотрит в потолок.       — Расскажи что-нибудь. Что угодно. О своих чертежах. О книге, которую читаешь. Мне нужно… отвлечься.       Его рука лежит поверх покрывала совсем близко. Настолько, что при желании можно коснуться, почти не двигаясь.       Паудер сама не замечает, как начинает разглядывать его. К концу дня на его лице проступила щетина, а возле правой скулы заметна припухлость, будто прошлой ночью он тоже почти не спал.       Она редко смотрит на него вот так.       Силко прикрывает здоровый глаз, но тут же открывает снова, словно боится оставаться при ней уязвимым.       Она касается его ладони. Тёплая. На контрасте её собственные пальцы кажутся прохладными после нескольких часов под одеялом, во время которых она то дремала, то снова просыпалась.       Паудер не убирает руку. И он тоже.       — В детстве, когда мне было плохо, я шла к Вай. — Собственный голос кажется ей каким-то чужим. — Она обнимала меня, и от этого становилось легче. Потому что я знала, что не одна. Кто-то рядом.       Пока она говорит, в памяти сразу всплывает красно-синяя куртка сестры в мелкий ромбик, от которой вечно пахло пылью и улицей. Потрёпанная, вся в пятнах машинной смазки, переживших сотню стирок. Интересно, как отреагировала бы Вай, если бы узнала, что Паудер использует воспоминания о ней, пытаясь ободрить убийцу их семьи? Наверняка прибила бы на месте. Даже представлять не хочется. Паудер хмурит брови, прогоняя образ сестры.       — Я могу обнять вас... Если хотите. — Она едва не вздрагивает от того, что произнесла это вслух.       Силко поворачивается на бок. В темноте невозможно разобрать цвет его радужек. Видны только зрачки.       — Да, — произносит он после паузы. — Хочу.       Паудер придвигается ближе. Движение выходит неуклюжим. Локоть упирается в складку покрывала. Вторая рука какое-то время вообще не знает, куда деться. Пальцы неловко цепляются за ткань, скользя Силко за спину.       Его мышцы под рубашкой деревенеют, и Паудер кажется, что он сейчас оттолкнет её. Вместо этого он застывает. Даже дышать будто перестаёт. Может, передумал? Она уже решает разорвать объятия, когда Силко вдруг разом расслабляется и сам притягивает её к себе, уткнувшись лбом куда-то между плечом и шеей.       — Ты не одна.       Не думая, Паудер запускает руку в его волосы. Обычно они аккуратно зачёсаны назад, но сейчас несколько прядей выбились и упрямо торчат в разные стороны.       Она машинально проводит пальцами по его затылку, массируя кожу у основания черепа. Силко еле слышно выдыхает, и от этого звука что-то сдавливает грудь, а потом сразу отпускает.       — Иногда я ненавижу себя за то, что мне это необходимо, — признаётся Паудер в темноту. — Я не хочу быть с вами. Но это просто... происходит.       Его ладонь медленно поднимается вдоль её позвоночника и останавливается между лопаток. Там и остаётся.       — Знаю, — говорит он, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ей в лицо. — Ты думаешь, я не понимаю, каково это? Нуждаться в том, кого должен был истребить.       Её пальцы замирают в его волосах.       — Не мучай себя, Паудер, — продолжает он. — Мы оба не собирались идти этим путём, но мы на нём. Тебе стоит прекратить винить себя за то, что ты выбрала выживание. Даже если форма этого выживания не такая, какую ты представляла.       Паудер опускает взгляд.       Где-то внутри опять шевелится мысль, которую она старательно гонит от себя уже несколько дней. О побеге и Рэне. О том, что ещё недавно всё казалось гораздо проще.       А если не уходить? Что будет, если она останется?       Силко сейчас совсем не похож на человека из страшных историй, которыми Заун пугает своих детей. Он лежит перед ней, не скрывая усталости, в мятой рубашке со сбившимся воротником. А еще порой смотрит на неё так, будто она важна.       Рука сама тянется к повреждённой стороне его лица. Шрамы на ощупь грубоватые, горячие. В одном месте рубец уходит глубже, и палец цепляется за него, как за скверно зачищенный край металла.       Силко прикрывает правое веко. Паудер проводит вдоль вырезанных на коже линий и замечает, что он не двигается. Ну конечно. Доверие выглядит именно так, да?       — Почему вы не убили меня, как остальных? — хрипло спрашивает она. — Вы не могли знать, что я окажусь полезной.       Силко не спешит с ответом. Такое ощущение, что он давно ждал этого вопроса и всё равно оказался к нему не готов.       — Потому что я увидел тебя, — отзывается он наконец. — Там, в кабинете Вандера. Ты едва держалась на ногах, но все равно следила за каждым моим движением. Загнанный зверёк, который еще не понимает, сколько в нем силы. Я слишком хорошо помнил этот взгляд. Когда-то сам так смотрел на людей.       Он ненадолго замолкает.       — Вандер был моим другом, Паудер. Почти братом. К тому вечеру я уже знал, что убью его, но тут рядом с ним оказалась ты. Его часть, которая могла бы остаться со мной.       Он глядит прямо на неё. Теперь уже не отводит глаз.       — И я захотел тебя. Для себя. А потом нашел этому удобное название. Трофей.       Паудер ничего не говорит. От «трофея» во рту становится мерзко. Звучит так, словно Силко поставил её на полку по соседству с чужими медалями и ножами с засохшей кровью на лезвиях. В Заунe любят такие вещи. Доказывать, что ты кого-то сломал, да ещё и что-то унёс после драки.       Но сейчас цепляет другое.       Захотел.       Вот что остаётся.       Как будто в том, что она продолжает дышать, не было никакой особой причины или заковыристого плана, просчитанного на десять ходов вперёд.       Паудер много раз пыталась понять, почему осталась жива. Иногда у неё получалось придумать почти разумное объяснение. Может, где-то всплыли её чертежи. Либо дело в Вандере. В том, чтобы наказывать его даже после смерти. Это хотя бы звучало как идея или стратегия, а Силко любит стратегии. Ему вообще идёт вид человека, который ничего не делает просто так. А теперь он лежит рядом и говорит, что сначала было... желание.       Паудер смотрит на свои пальцы на его щеке.       Он не пытается забрать свои слова обратно, оставляя их как есть. И ведь она ему верит. Силко никогда не врёт ей и не старается казаться лучше. Словно уверен в том, что в конце концов она все равно примет его. Внутри что-то неприятно сжимается, потому что Паудер на самом деле не знает, так это или нет.       — И ещё, — раздается его голос рядом с ухом.       Она моргает. Снова слишком глубоко увязла в своих мыслях.       — Можешь называть меня по имени. На «ты». Кажется, мы давно уже заслужили эту фамильярность.       Ей хочется рассмеяться. Неужели он думает, что за всё случившееся кому-то вообще полагается награда? После месяцев плена смена местоимений вряд ли поможет решить их проблемы. Хотя “ты” по отношению к Силко должно раскрываться на языке по-особенному. Паудер становится любопытно попробовать новое обращение на вкус.       — Угу.       Она убирает руку с его лица. Палец напоследок задевает шрам возле скулы, сросшийся плотной светлой полосой. Потом ладонь ложится Силко на грудь. Его сердце под рубашкой бьётся в размеренном темпе, и после такого разговора это кажется... неприличным, что ли. Паудер бы с ума сошла от нервов, признаваясь в чем-то подобном, а Силко невозмутим, словно все, что было сказано, никак не касается их двоих.       — Можно вопрос? — она облизывает пересохшие губы. — О Вандере.       Силко не отвечает. В какой-то момент Паудер начинает казаться, что сейчас он встанет и уйдет, а она будет лежать остаток ночи без сна и думать о том, зачем вообще открыла рот.       Хотя, честно говоря, так было бы проще.       И тут быстрый кивок.       — Спрашивай.       Паудер сглатывает прилипшую к нёбу слюну. Та застревает в горле плотным комком, словно вставшая поперёк рыбная кость.       — Вы сказа… Кхм... Ты сказал, Вандер был твоим другом. Если это правда, почему тогда ты не пощадил его? Почему не дал ему еще один шанс?       Сначала Силко остаётся таким же спокойным. Она уже успевает решить, что вопрос, видимо, не задел его. Пролетел мимо, как пуля, не попавшая в цель. Но потом его кожа на выступающих скулах натягивается, и оттого левая сторона лица кажется иссечённой глубже, чем обычно, будто падающий из окна свет целенаправленно забрался в каждую старую рытвину.       — Он свой шанс получил, — отвечает Силко. — Больше пятнадцати лет назад. Мы с Вандером начинали плечом к плечу. Я вытаскивал его из неприятностей, он — меня. После работы мы могли полночи просидеть над кружкой дешёвого пойла и спорить о том, каким станет Заун, когда наконец избавится от Пилтовера. А потом случилась резня на мосту. Ваши родители погибли, и Вандер взял на себя заботу о вас, а вместе с этим, видимо, и право решать, кому в городе дозволено жить дальше.       Он делает короткую паузу.       — Я такой чести не удостоился.       Силко рассказывает о своём прошлом равнодушно, точно выкладывает на стол старую папку с документами. Но, несмотря на сухость его тона, внутри у Паудер почему-то вспыхивает мутная картинка из детства среди задымленных обломков: Вай, прижимающая её к своей кофте так крепко, что нечем было дышать, и голос Вандера над головой, обещающий, что теперь они в безопасности.       В безопасности. Забавно вышло.       Как бы то ни было, разве стал бы отец вредить своему другу? Убрать с дороги монстра, развязывающего войну, упивающегося жестокостью — это одно… Но кого-то близкого? Нет, исключено. Вандер был светлым человеком, на которого всегда можно опереться.       Только вот Силко говорит о нём так, будто берёт новенькую, отполированную до блеска деталь и переворачивает её другой стороной. И на этой стороне ржавчина.       — Через несколько месяцев после стычки на мосту Вандер позвал меня к старому грузовому причалу, — продолжает он. — Место там было удобное. Далеко от лишних глаз и ушей.       Он касается шеи. Там, у воротника, кожа уходит под ткань неровной полосой. Паудер и раньше мельком видела этот след, когда верхняя пуговица на его рубашке была расстёгнута и та распахивалась сильнее обычного, однако всегда отводила глаза.       — Он убеждал меня остановиться. Я отказался. Тогда он схватил меня за горло, а когда понял, что я ещё дышу, попытался утопить в канале.       Пальцы на ногах Паудер холодеют под одеялом.       — Я выжил чудом, — добавляет Силко. — Инфекция едва не добила меня. Зрение до конца так и не вернулось... Твой отец постарался, чтобы я никогда не смог забыть о цене его дружбы.       Он поднимает руку к искалеченной стороне лица, но так и не дотрагивается. Останавливается на полпути и опускает обратно.       Говорил ли Вандер когда-нибудь о шрамах Силко?       Кажется, нет.       Отец рассказывал им много всего.       Куда нужно бить, если противник выше. Как понять, что человек врёт. А вот про причал Вандер помалкивал.       — Тогда у меня не было власти, — говорит Силко. — Лишь голова на плечах и задатки к планированию. Этого хватало, чтобы видеть дальше остальных, но было недостаточно для того, чтобы заставить людей идти за мной. Они шли за Вандером. Слушали его.       Он произносит это без насмешки.       Вот что странно.       Паудер ждёт яда, какой-нибудь тонкой, режущей издёвки, но её нет. Сейчас Силко говорит о способностях Вандера почти бережно, и это сбивает с толку. Всегда проще ненавидеть человека, который не видит и не помнит ничего хорошего.       — Я не стал мстить. Простил. Или, во всяком случае, назвал это прощением. Думал, со временем Вандер поймёт, что только сила заставит Пилтовер считаться с нами. Я построил всё это… — Силко делает короткое движение рукой, указывая куда-то за стены комнаты, — … и оставил ему место рядом. Дал возможность говорить от имени людей, которые по-прежнему верили в него. Надеялся, он сумеет использовать свой дар для настоящих побед. Но он не извлёк урока. Снова выбрал предательство.       Где-то в стене глухо щёлкает труба, и они оба отвлекаются на этот звук.       Паудер думает об отце. О пальцах, сжимающихся на чужом горле. Следом — о нём же за столом в их маленькой кухне, когда он накладывал ей лишнюю порцию и делал вид, что не замечает, как она прячет под салфеткой недоеденную морковь.       Нельзя, чтобы оба были одним человеком. А они, видимо, были.       Силко какое-то время молчит. Желваки перекатываются под его кожей. Паудер пристально изучает его лицо, потому что легче наблюдать за движением мышц, чем представлять своего отца в роли убийцы.       — Ты знаешь о сделке с Советом, — говорит Силко наконец. — Мне снова вынесли приговор за то, что у меня есть цель. Я борюсь за независимость, Паудер. За город, который больше не будет стоять на коленях перед пилтоверскими ублюдками. А Вандер был готов продать наше будущее за миску похлёбки.       — Он хотел остановить бойню, — тихо возражает она.       — Он хотел купить тишину ценой свободы.       Паудер стискивает зубы. Почти говорит: хватит.       Нет, так не годится. “Хватит” звучит слишком слабо и по-детски. Да и если она сейчас остановит Силко, он больше ничего не скажет, а ей нужно дослушать. Нужно, чёрт побери. Даже если от каждого следующего слова хочется залезть в собственное нутро и закрыть там дверь на щеколду.       — Самое ужасное в этом даже не сделка, — произносит Силко тише. — Хуже то, что Вандер понимал, чем рискует. Он не был дураком, Паудер. Не говори, что не думала о том, как вовремя случился отъезд твоей сестры.       Воздух в комнате становится гуще.       Вот оно.       Паудер старается не выдать своего смятения, но, наверное, поздно. Потому что эта гадкая, скользкая мысль уже навещала её раньше. Она появлялась по ночам и сразу пряталась, если Паудер пыталась разобрать её как следует.       Вай уехала вовремя. С так удачно подвернувшимся контрактом на руках, прямиком в новую жизнь, где никто не заставлял её сидеть над чужим гроссбухом и переписывать цифры до боли в глазах.       Вандер отпустил её.       «Здесь тебя ничего не держит».       Паудер помнит эту фразу. Помнит, как Вай улыбалась через плечо, собирая вещи, как ремень её сумки всё время сползал, а Паудер стояла в дверях и делала вид, что все нормально, хотя в действительности ей хотелось спрятать документы и немногочисленные пожитки сестры, лишь бы та осталась ещё хоть на неделю.       — Вай была его любимицей, верно? — мягко спрашивает Силко.       Паудер дёргается.       — Не надо.       — Её он уберег. А вас оставил под ударом.       Силко кладёт ладонь поверх её руки на его груди. Его большой палец нежно проходится по костяшкам.       — Я плохой человек, Паудер. Я держу тебя рядом с собой силой и не стану притворяться, будто в этом есть благородство. Но окажись я на месте Вандера, ты бы не стала платой за мою ошибку.       Сначала ей хочется ударить его. Сбросить с себя его ладонь, а заодно и эту тихую уверенность, с которой он лезет туда, где у неё ещё оставалось хоть что-то целое.       Вандер не мог так. Вот и всё. На этом разговор должен закончиться.       Паудер зажмуривается и ждёт, что сейчас в ней поднимется прежняя злость, от которой станет легче дышать. Но вместо злости появляется тошнотворная вязкая муть. Она забирается прямиком под ребра и застревает там, раздражая стенки желудка.       Вандер любил её.       Любил их всех.       Он поднимал Майло за шиворот, когда тот пытался стащить пирожки с кухни, и ругался так громко, что было слышно через стену, а потом всё равно оставлял ему самый подгорелый, потому что Майло, идиот, любил именно такие. Он чинил Клаггору очки, хотя ломал при этом две пары плоскогубцев и плевался, что эти мелкие винтики придумал садист. Он читал Паудер старую книжку про цветочных фей по её просьбе, даже тогда, когда она стала слишком взрослой для сказок.       Это ведь что-то значило.       Должно было.       И все же… Вай он любил по-другому.       Та умела входить в комнату так, будто ей все нипочём. Ей никогда не приходилось придумывать повод задержаться с отцом за разговором на крыльце. Вандер смотрел на Вай с той особенной гордостью, которую Паудер пыталась заслужить годами и всё равно получала лишь иногда, урывками, когда делала что-то полезное.       Она открывает глаза и смотрит на Силко, выискивая хоть что-нибудь. Блуждающий взгляд либо изогнутую от напряжения линию губ. Ложь, которую можно обнаружить, если человек немного переигрывает. Паудер разбирается в этом. Вандер учил их обращать внимание на плечи, интонацию. Люди редко врут всем телом сразу.       Силко не выглядит так, будто врёт.       Он может ошибаться. Может видеть все так, как ему выгодно. Но сейчас он верит каждому своему слову.       А если человек верит, становится ли его правда сильнее?       — Я… не знала. — Голос дерёт гортань. — Про вас с Вандером. Про то, что было тогда.       Пальцы сами комкают рубашку Силко. Ткань у неё тонкая, дорогая. Такую легко испортить неловким движением. Едва ли подходящая вещь, чтобы помочь удержаться на плаву, когда всё идёт наперекосяк.       — Мне жаль, — добавляет Паудер.       И сама не понимает, кому именно это говорит.       Силко?       Вандеру?       Себе?       Майло, лежащему в подсобке возле стены?       Клаггору, упавшему лицом в грязь у ворот?       Её трясёт.       Она замечает это по зубам. Они начинают стучать друг об друга, и Паудер сжимает челюсть так сильно, что боль отдаёт в висок. Воздух клокочет в глотке, не доходя до лёгких. Паудер пытается вдохнуть глубже, но в грудной клетке будто что-то заклинило. Она стискивает рубашку Силко уже обеими руками, и отчего-то ей чудится, что если она разожмет пальцы, то рассыплется на месте, прямо здесь, на скомканном покрывале, среди теней от решётки.       Первый всхлип получается коротким и злым.       Паудер сама пугается звука.       Силко притягивает её ближе. Она утыкается лицом ему в плечо, и тогда всё окончательно срывается. Слёзы идут резко, без красивого постепенного нарастания. Нос забивается, дышать приходится ртом. Ткань рубашки под щекой быстро становится влажной, и это стыдно и неловко тоже, только вот сил переживать на этот счет не осталось.       — Я уже не понимаю, где правда, — выдавливает она. — Вообще ничего не понимаю.       Силко молчит. Его ладонь ложится ей на затылок, осторожно придерживая. Паудер с шумом сглатывает спазмирующий комок в горле.       — Я не хотела, чтобы отец ввязывался в это, — зачем-то начинает объяснять она. — Предупреждала, что всё кончится плохо. От предложения Совета несло гнилью за милю. Но Вандер хотел установить перемирие. Был одержим этим. Для него это было как… как единственный выход. Так же, как у тебя с независимостью. Вы чем-то похожи. Наверное, поэтому и сошлись когда-то.       Силко слушает, не перебивая. Паудер бы предпочла, чтобы он перебил. Тогда бы у её ненависти снова появилась опора, и все вернулось бы на круги своя.       — Ты говоришь, что он рисковал нами. — Она быстро вытирает мокрую щёку запястьем. — Не знаю, почему Вай уехала именно тогда, когда всё полетело к чертям. Может, просто так совпало. Может, Вандер правда хотел дать ей шанс.       Может, если бы контракт предложили ей, он тоже сказал бы: езжай, Паудер, здесь тебя ничего не держит.       Это звучит нелепо даже в мыслях.       Ей бы Вандер так не сказал.       Ей досталось прагматичное «ты нужна мне здесь».       Паудер закрывает глаза.       — Понятия не имею, как все было на самом деле. Знаю только, что отец делал все это для нас. Хотел мира для нас. Он ошибся, и я… — Она плотно смыкает веки, будто это поможет ей отстраниться от следующей фразы. — Я могу понять, почему ты его убил.       Силко чуть заметно меняет дыхание.       — Понимать — отвратительно, — говорит Паудер, не глядя на него. — Лучше бы я не могла.       Секунду в комнате слышно только шум тележки, скачущей по каменной дорожке за окном.       — Но Майло и Клаггор… — продолжает она, морщась, когда голос ломается на имени Клаггора. — Они не заслужили этого. Они поддерживали Вандера, потому что он был нашим отцом. Что им оставалось? Сказать: знаешь, па, мы тут подумали и решили, что лучше постоим в стороне? — Паудер хрипло смеётся, но смех сразу превращается во что-то мокрое и жалкое. — Они бы так не смогли. Никто из нас не смог бы.       Она снова всхлипывает. Силко начинает гладить её по волосам. Без той нарочитой нежности, от которой обычно хочется отпрянуть. Просто проводит ладонью от макушки к затылку и обратно, раз за разом, пока рыдания Паудер не становятся глуше.       — Я знаю, что они не заслужили, — говорит Силко. — Но войне безразлично, кто чего заслужил. Она приходит и забирает тех, кто оказался ближе к двери.       Он слегка отстраняется, чтобы она могла видеть его лицо. Между его бровями прорезается глубокая складка.       — Твои братья были верны Вандеру. Как и ты. В обычной жизни это назвали бы достоинством. Но в нашем мире верность предателю превращает тебя в часть его предательства. Майло и Клаггор подняли оружие на моих людей. После смерти Вандера они бы пришли за мной. Ты сама это знаешь.       Она знает.       Майло пришёл бы первым. Сразу же. Не факт даже, что план бы придумал. Клаггор наверняка попытался бы его удержать, но в итоге пошел бы следом, потому что не умел по-другому. Они оба были бы мертвы в любом случае.       Нет, нельзя так думать.       Силко проводит по её щеке, стирая слезу. Кожа под его пальцами сразу холодеет.       — Оставить их в живых, — говорит он, — значило нарисовать себе на спине мишень. Я не горжусь их смертью. Но в таких делах нет места для милосердия. Ты либо убийца, либо труп. И Заун, который я хочу построить, не выстоит, если я буду щадить каждого, кто встанет у меня на пути.       — А я?       Силко задерживает руку у её лица.       — Ты стала исключением. Моей ошибкой.       Паудер пытается усмехнуться дрожащими губами.       — Успокоил.       — Я не сказал, что жалею.       Становится тихо. Даже Заун за окном перестает издавать звуки.       Силко наклоняется ниже, и их лбы соприкасаются.       — В тот вечер ты должна была умереть вместе с остальными. Всё к этому и шло. Я уже знал, что с тобой делать. А потом поймал себя на том, что думаю, как увезти тебя живой.       Он обнимает её снова, и на этот раз она прячет лицо у него в шее. Там горячо. Пульс бьётся под кожей ритмичными толчками.       — Не ищи в этом справедливости, — говорит Силко ей в волосы. — Здесь её нет. Люди делают выбор, а затем остаются наедине с последствиями.       Губы касаются её виска.       — Я выбрал тебя.       Мир, построенный у нее в голове, окончательно рушится.       И ни внезапное понимание, ни жажда облегчения тут не при чем.       Просто больше нет сил держать в мыслях сразу всё: Вандера святым, себя верной дочерью, Силко чудовищем, свою тягу к нему ошибкой, которую ещё можно исправить, если достаточно долго ненавидеть. Всё это не помещается в ней. Рвёт по швам.       Она едва заметно кивает.       Слёзы всё ещё идут, но уже без того надрыва, что раньше. Паудер прижимается к Силко плотнее, ощущая под рукой мятый хлопок его рубашки, острый выступ ребра, когда он вдыхает глубже. Он говорит ужасные вещи. Ей надо бы вырваться и укрыться в дальнем углу комнаты до утра, пока не перестанет трясти.       Вместо этого она остаётся. Ей даже становится легче. Она не готова признать его правоту, и, наверное, никогда не будет готова, однако его слова придают форму той неподъёмной, удушающей вине, что жила в ней до сих пор. И Паудер хватается за это. Ведь если Вандер тоже ошибался, то, быть может, и она не обязана вынуждать себя каждую секунду поступать правильно. Она зажмуривается сильнее и вжимается лицом в воротник Силко. Бездна, как же удобно верить человеку, который держит тебя в объятиях.       — Ты останешься сегодня?       Она спрашивает это ему в шею.       Так можно сделать вид, что вопрос получился случайно, от усталости и всего этого разговора, который вывернул её наизнанку и бросил обратно кое-как.       — А ты хочешь, чтобы я остался?       — Да.       Паудер смотрит на него снизу вверх и какое-то время думает, что ответ должен быть сложнее. После всего, что случилось за эту ночь, положено хотя бы помолчать. Убедиться, что просит она сама, а не та её часть, которую он месяцами растил под себя.       Силко касается уголка её рта, убирая мокрый след от слёз. Кожа на подушечке его пальца шероховатая. Паудер поворачивает голову и прижимается к ней губами раньше, чем успевает решить, стоит ли это делать.       В его здоровом глазу мелькает знакомая тень.       Она уже видела у него такой взгляд раньше в те моменты, когда он получал желаемое и даже не считал нужным скрывать удовольствие.       — Хорошо.       Силко встаёт.       Пружины матраса разгибаются без его веса, и под одеяло тут же пробирается прохлада. Паудер присаживается, прижав колени к себе, и наблюдает, как он снимает ботинки. Один каблук задевает ножку стула, отчего по комнате разносится глухой стук. Силко замирает, словно этот звук мог кого-то разбудить, хотя в здании наверняка бодрствует половина людей, и платят им именно за то, чтобы они не спали.       Пряжка ремня тихо звякает о дерево.       Рубашку Силко стягивает через голову.       Свет из окна скользит по его худощавой фигуре и белёсым полосам на коже. Тело у него жилистое, лишённое гладкости, которую любят изображать на дешевых афишах у борделей.       Она на миг отводит глаза в сторону.       Дурость.       После того, что между ними было, скромность выглядит как дерьмово подобранная заплатка на дыре размером с дверь. Паудер опять смотрит.       Она взрослая женщина, в конце концов. Правда взрослость обычно не приходится доказывать самой себе посреди ночи, находясь рядом с человеком, который убил твою семью, а теперь снимает перед тобой рубашку.       Силко замечает её взгляд, но ничего не говорит и не отворачивается, словно затянувшиеся отметины на торсе для него всего лишь часть гардероба вроде жилета или перчаток.       Когда он ложится рядом, кровать жалуется скрипом. Силко прижимает Паудер к себе, и её плечи мелко вздрагивают от обжигающего прикосновения его кожи. Она всегда представляла его холодным, как кусок железа в сыром подвале или мокрый камень на берегу канала. А он тёплый до одури, с выступающими рёбрами под её ладонью и упрямым пульсом у горла.       Паудер устраивается боком, кладёт пальцы Силко на предплечье и начинает чертить какую-то ерунду. Кривую петлю. Потом ещё одну.       — Вообще-то утешать собиралась я, — бормочет она.       Грудь Силко под её щекой вздрагивает от короткого смешка.       — И как успехи?       — Сомнительные.       — Мне казалось, ты справилась.       — Тогда у тебя паршивые критерии оценки.       Силко снова усмехается. Паудер рисует на его коже размашистую восьмёрку.       — В который раз обещаю себе, что буду держать себя в руках, а получается как всегда.       — Как всегда?       — Ну да. Я реву, ты объясняешь устройство мира, все заняты.       — Звучит вполне продуктивно.       — Вовсе нет.       Она фыркает.       Звук после слёз выходит хлюпающим и нелепым. Силко, к счастью, никак это не комментирует, только опускает подбородок ей на макушку. Его дыхание шевелит волосы у виска.       — Предлагаешь вести счёт?       — Могу. У меня память хорошая.       — В этом я успел убедиться.       — Тогда у тебя уже огромный долг.       — Долгов у меня не счесть, — отвечает Силко. — Этот, по крайней мере, приятно выплачивать.       Паудер хмыкает. Улыбка растягивает губы, однако быстро сползает, поскольку шутка вдруг перестаёт быть шуткой. Она ведь правда принимает его язык. Сделки, вложения, выгода, риск... Ещё недавно от этих слов хотелось удавиться. Теперь ей легче сказать «долг», чем признаться себе в том, что она попросила его остаться, потому что что без него комната кажется ей слишком большой.       Паудер перестаёт выводить узоры на его руке.       — Спасибо, — говорит она. — За то, что у меня теперь есть что-то кроме ненависти.       Фраза выходит корявой. Недостаточно умной для такого разговора. Ну и чёрт с ней.       Пальцы Силко слегка вдавливаются между лопаток, не давая ей ускользнуть от собственного признания раньше времени.       — Ты способна смотреть дальше первого слоя, Паудер. Я в тебе не ошибся.       Вот это попадает глубже, чем должно было.       Даже смешно. После всего, что он говорил ночью, её цепляет такая сухая похвала. Неприкрытое удовлетворение человека, который оценил её и остался доволен результатом. Будто при первой встрече он внимательно рассмотрел её, а потом разобрал по винтикам и убедился, что нашёл именно то, что искал.       Ей хочется, чтобы для неё это ничего не значило. Но это значит.       Некоторое время они лежат тихо.       За окном снова гудит Заун. Где-то вдалеке хлопает дверь. Дом поскрипывает, переваривая чужие шаги в коридорах.       — Мне придётся уехать послезавтра, — говорит Силко.       Рука сжимается на его предплечье. Тут же вспоминается Севика в кабинете, докладывающая про Южный сток. Рэн с запахом дешёвой мяты изо рта и связкой ключей, висящей на шлёвке ремня. Всё, что Паудер так усердно прятала в самом дальнем уголке сознания, вдруг опрокидывается посреди спальни, будто бесполезное барахло из перевёрнутого ящика.       — Те самые покупатели? — спрашивает она деланно ровным тоном.       — Да. Севика права. Пора напомнить им, с кем они имеют дело.       — Надолго?       — Дня на четыре. Может, пять.       Пять дней.       Достаточно времени, чтобы сбежать. Нужно радоваться, ведь это шанс, та самая брешь в системе, которую она искала с первого дня. Рэн не ошибся насчет даты отъезда, значит и весь его план может быть не пустой болтовнёй.       Паудер прикусывает щеку изнутри. Вместо облегчения в груди разрастается тревога.       Силко уедет.       Оставит её здесь.       А если с ним что-нибудь случится?       Эта мысль приходит к ней слишком стремительно, не давая возможности подготовиться. Она не должна беспокоиться за того, кто вырвал прошлую жизнь у нее из рук. Так почему же ей страшно за него?       — Ты должна пообещать мне одну вещь, — обрывает Силко её поток сознания. Усталость ещё держится на его лице, но взгляд уже собранный.       Паудер не шевелится. Дурное предчувствие стягивает внутренности в тугой узел.       — Какую?       Силко осторожно убирает прядь волос с её лба.       — Не делай глупостей, пока меня нет.       Имя Рэна никто не произносит.       И всё равно оно тут. Зловонная дохлая крыса под половицей.       Силко знает?       Может, только догадывается.       С ним и этого хватает.       — Пожалуйста, — добавляет он.       Вот это хуже приказа.       На приказ можно злиться, а потом всё равно сделать по-своему при первом удобном случае. Просьба же липнет к коже, согревая теплом и пробираясь сквозь выстроенную оборону туда, где и так всё саднит.       Паудер кивает, потому что подходящих слов нет, а если появятся, неизвестно, что именно она скажет. Да и какие тут слова? Она и сама до конца не уверена, что обещает ему. Не ломать то хрупкое равновесие, что установилось между ними за время ее заточения? Не доверять подозрительным охранникам, предлагающим помощь? Всё сразу, наверное. Очень удобно. Один-единственный кивок вместо катастрофы.       Силко больше ничего не требует. Просто притягивает ее обратно, и она опять укладывает щёку ему на грудь. Его тело остаётся подозрительно расслабленным для человека, который уезжает разбираться с должниками и оставляет без личного присмотра пленницу с возможным маршрутом побега.       — Спи.       Руки Силко смыкаются вокруг неё. Комната медленно расплывается по краям. Тени от решётки на стене становятся длиннее, слипаясь в одно пятно. Паудер ещё держится на поверхности, думая о Южном стоке. Следом приходят мысли о Вандере, который за эту ночь стал в её голове другим человеком и всё равно остался отцом.       Перед самым сном ей кажется, что Силко целует её в макушку. Или касается губами случайно. В таком состоянии любое движение легко принять за нежность, если очень хочется.       — Я уже привык к тебе, — слышит она тихий голос.       Или это ей снится?       Может, это шумит старый дом.       Паудер засыпает, так и не решив.