Юноша и граф

12 февраля «Я сегодня до ужаса нервный. Был очередной урок у Ф. П., после которого трижды прополоскал руки с уксусом. Не видел графа всего три дня, а кажется, что вечность. Вспоминаю все наши разговоры – о, я каждый помню отчётливее молитв! И тоскую. Тоскую и боюсь. Это сложно признавать, но меня временами охватывает жуткий, парадоксальный страх того, что мне сниться это знакомство. Или привиделось. Что на самом деле я сошёл с ума, и вижу мираж (как «монах» Ч.; хоть больнее быть бездарным, нежели безумным, но всё же). А ещё страшнее думать, что я обманываюсь. Что на самом деле вся эта история окажется не сказкой, а скандальным газетным заголовком. Будь не ладен Саша с его военной паранойей! Впрочем, не решительно ли всё равно, кто на самом деле граф – божество ли, шпион? Пока я могу видеть его, слушать его голос и смотреть на его дивное лицо, мне не о чем жалеть. Лишь бы увидеть…» 13 февраля «Это что-то немыслимое! Случайно, абсолютно случайно встретил его сейчас. Я был смурен из-за вчерашнего разговора с Сашей и в поисках отвлечения зашёл к Якобу Иосифовичу. Этот старый пройдоха всегда меня веселит, к тому же отбирает порой что-то интересное. Мы как раз спорили с ним о какой-то ерунде вроде покупки ваксы, когда зашёл граф. Клянусь, я меньше удивился бы, увидев государя императора! В тесной, полутёмной лавчонке, набитой книгами разной степени ветхости, совершенно один, в простом (для себя) чёрном атласе, с едва заметною узорчатой вышивкой на вороте – и сразу, после бесконечных моих мыслей… В это было невозможно поверить! Якоб Иосф. тоже, кажется, не поверил. Впрочем, его гибкая еврейская натура ожила сама собою, помимо удивления, стоило лишь подслеповатым глазам разглядеть ценность ткани. Он мигом стал суетиться в своей неповторимой манере, я же как-то враз ослаб, задрожал и едва нашёл силы поздороваться. Обрадовался ли граф мне или нет – неясно. Скрытое полутьмой лицо не выдавало ничего, кроме прохладной вежливости. Он что-то искал, какие-то сборники то ли сказок, то ли бестиарии (я столь усердно пытался не выдавать своего волнения, что почти ничего не слышал). Незаметным образом мы вновь оказались близко, меньше расстояния руки. Мигом вспомнилась мне подаренная анемона, которую я засушил меж Бодлером и партитурой «Демона». Не сама ли судьба толкает нас навстречу? Как объяснить иначе, что в своих таинственных поисках он пришёл именно туда и именно в этот миг? Да я и представить не мог, чтоб про эту лавочку знал хоть кто-то из приличного общества, а тут – граф, иностранец! И вновь, стоя, чувствовал его запах, смешанный с уличной сыростью и книжной пылью, исподтишка наблюдая, как легко пробегают мраморные пальцы по корешкам, изредка замирая, а порой и извлекая с прицельной точностью какой-нибудь томик. Задравшийся рукав обнажил его тонкое, хрупкое запястье, с голубыми венками. Я смотрел. Не мог отвести взгляда. Мне хотелось чего-то неясного, мучительно-трепетного… «Вновь искали тишины, cher poète?» – я вздрогнул от его неожиданного вопроса. Ответил сбивчато, что-то вроде: «Не совсем. Наоборот, скорее.» – и добавил в большом волнении: «Чего-то, что рассказало бы мне о красоте». «Красота», – граф цокнул языком. – «То, что вы зовёте красотой бесполезно искать на страницах. Впрочем...» – и он будто наугад вынул книгу, протянув её мне. «Вот. Вам должно понравиться». Я перехватил тонкий, шершавый переплёт. На краткий миг наши пальцы соприкоснулись и я успел ощутить, как гладка и холодна его кожа. Мне в миг стало невыносимо жарко, холодно и колко одновременно. Я судорожно дернулся, почти вырвав книгу. Смутился, покраснел. Вспомнил в панике, что совсем не пудрился, да и вообще выгляжу почти как разночинец. Едва решился вновь посмотреть на графа, желая извиниться, и споткнулся о его холодный, смеющийся взгляд. Как невыносимо близко он был! Я видел, как едва-едва, дьявольский почти, приподнялись его губы, когда он негромко отметил, не сводя с меня препарирующего взгляда: «У вас поверхностное дыхание и расширены зрачки, cher poète. Книжная пыль вредна для вашего слабого сердца». Мне едва удалось пробормотать что-то в благодарность за беспокойство. Граф был быстр: взял что-то ещё с другой полки, оплатил всё и вышел. Будто и не было никогда. Только тонкий, едва-едва уловимый запах (а быть может, мне и казалось). Едва отзвенел колокольчик, Якоб Иосф. мгновенно вцепился в меня, желая узнать, где (дословно): «подцепил ты этого шайтана». Я отвечал ему почти машинально, что это китайский граф и пр. «Этот? Китаец? Тю-ю, люфтментш ты. Сразу видно, что ни одного китайца в жизни не видал. Что за статуэтка! Если это китаец, то я институтка в папильотках! Нет, это что-то совсем-таки другое...» – и он стал перебирать варианты, но я уже не вслушивался. Выложил пару оставшихся грошей за книгу и вылетел на улицу. Во мне будто лопнуло что-то в момент прикосновения. Право, не знаю что, но мне жарко до сих пор от одного только воспоминания. Пальцы горят огнём.» «Это сборник китайской поэзии. Не могу решиться разнять страницы.» 14 февраля «…Я понял. Ворочался бесконечно и вдруг понял, что же это за чувство. Я влюблён. Страшно даже писать эти строки, но я действительно влюблён в графа. И чем больше думаю об этом, тем яснее сознаю, что это так, и что не мыслю теперь себе жизни без этого человека. Без его голоса, запаха, саркастических улыбок и ироничных слов, без этого непостижимого, восточного очарования и колдовских глаз. Боюсь силы огня, что горит в моей крови. Ни единого раза не чувствовал я чего-то даже близко схожего! То, что по юношеской наивности звал я «любовью» – даже не жалкая тень, а лишь пошлое кривлянье, продиктованное желанием угодить матушке. Как же звали её? Не помню... Лиза, кажется. Смутно вспоминаю то лето перед поступлением, и свои робкие ухаживания, и её звонкий смех. Граф никогда ещё не смеялся звонко. Он вообще не смеётся, лишь хмыкает и улыбается чуть шире, если что-то веселит его в достаточной степени. Развеселят ли его мои ухаживания? Боги, о чём я только думаю! Какие, к чертям, ухаживания!? Ведь наверняка воспримет он оскорблением даже намёк на подобное. Да и что за знаки диктуются в таких случаях? Как никогда жалею я о своей глупой романтичности, из которой столь малоопытен даже с женщиною! Что говорить о… таком. In silvam non ligna feras insanius. Он мужчина. Самый красивый человек, которого я видел, и всё же мужчина. В наших кругах были случаи… но это совсем другое! Там речь шла про бани, про особые дома и про близкий круг, и всё это было так цинично и грязно, что я вмиг почувствовал отвращение. Не от факта мужеложества, а от столь скотского тона, будто речь идёт о выборе мяса. Просить совета у Эмиля? О, увольте! Мало, что это желчное жало потом не заткнёшь, так и ум его – смардная теплица, где разврат питает плесень мысли. Нет, ни за что нельзя допустить, чтобы им что-то стало известно. Ах, а что же станется с бедным Сашкой, если он узнает? Что будет с нашею дружбой? Я ведь знаю себя. Не утерплю. Буду искать, буду узнавать, наделаю глупостей – он точно догадается. А не догадается, так я сам ему признаюсь в порыве чувств. И что тогда? И граф… больно даже на миг представить, как всё может закончиться разом из-за глупого сердца! Однако ж… Love is always telling one of things that are not going to happen, and making one believe things that are not true. Вдруг! Вдруг всё же…» «Сегодня при встрече я старался вести себя как обычно, однако при первом же моём приветственном поклоне граф улыбнулся с непривычным весельем и спросил участливо (впервые услышал я от него этот тон), хорошо ли мне спалось. Меня мигом прошиб жуткий озноб. Откуда, каким образом мог знать он? Я уверен, что выглядел не бледнее обычного, и никогда ещё столь тщательно не собирался на встречу и не контролировал своих движений. Может, это и выдало меня? Впрочем, я не уверен. Ведь могла же это быть и простая вежливость? Но право, я готов на крови клясться, что не сошёл с ума и граф действительно оказывал мне сегодня какое-то особое, едва уловимое внимание. Какая жалость, что Саша уехал по делам! Его единственного мог бы я спросить прямо, не было ли чего-нибудь необычного. Но ведь те слова в гостиной… и при сборах он помог застегнуть мне манжету (о, как горит запястье!). Не знаю, ничего не знаю! Homines caecos reddit cupiditas. Я совсем потерял способность трезво рассуждать, а в присутствии графа единственно о чём думаю – [строка перечёркнута так, что бумага почти порвана].» 16 февраля «Граф будто всё знает, и даже лучше меня. Парадоксальное, пугающее ощущение. Я совсем не знаю, что с этим делать. Сегодня произошло такое, чего я не мог себе представить даже во сне. Голова моя до сих пор кружится, так что строчки плывут перед глазами. Но попробую ухватить мысль, изъяснить всё по порядку. Вечер был у Н. Он относит себя к нашему кругу, только безобразно богат и очень любит этим похваляться. Последнее время он тоже увлёкся Востоком и решил устроить некую тематическую встречу. Я пришёл по праву поэта и мигом оказался втянут в гущу жарких споров о Восточном вопросе. Признаться, граф вновь поразил меня (не знаю, как удается ему это раз за разом) своей выдержкой и гибким умом. Он не избегал неприятных, и даже дерзких вопросов, на всё отвечал легко, остро и без смущения. Кажется, теперь и весь наш творческий бомонд им покорён. Да и не могло быть иначе! Вот только чужие взгляды… О, эти взгляды! Липкие, любопытствующие, бесцеремонные – они будто ощупывают музейный экспонат! Был Эмиль. Намеренно проследил его выражение во время ответов графа и – о, да! Я не ошибся в худших своих предположениях. Взгляд его загорелся выражением коллекционера, обнаружившего штучный экземпляр. Как только самые жаркие споры утихли и встреча мирно стала перетекать в что-то менее официальное, он оказался рядом с графом. О, как уродлив оказался он в сравнении! А ведь когда я увидел его в первый раз, мне сразу пришёл на ум шакал – гибкий, маленький, с вострым носом и бегающей, ехидной ухмылкой. Противная, педерастическая красота! Он мигом вступил в диалог, со всей свойственной себе мелкой живостью. Я не слышал, о чём они говорили, но вполне заметил, что граф не отстранился от Эмиля, когда тот будто невзначай коснулся его шёлкового рукава. Неужели не видит он? Не чувствует, при всём своём всеведении, этого запаха падали? Или, что страшнее, находит в нём забаву? Более всего хотелось подойти и ударить Эмиля. Грубо, кулаком, как деревенский мужик. Так, чтоб выбить из лощеного лица это сладострастное выражение и он убрался отсюда, и никогда более к графу не приближался. Никогда не мог бы предположить я, что сердце моё способно на такую желчную горечь! Расстроенный и поглощённый своими чувствами, я совсем не заметил, как мы с графом оказались одни в гостиной. Удивительное дело для столь людного собрания, но, хоть убей, не могу вспомнить, чем это было вызвано. Граф неспешно курил трубку. У них удивительные трубки! Длинные, вырезанные из камня и изукрашенные резьбой и металлом. Я смотрел на него безотрывно. Честно сказать, в тот момент я вспомнил изображения отдыхающих одалисок. Граф расположился с той же привольной раскованностью. Шёлк его одежд растёкся по тахте и переливался в отсветах камина таинственным золотом и серебром. Густой белый дым, окутавший фигуру делал из него почти призрака. Vision mystérieuse, сон в зимнюю ночь. Мы столкнулись взглядами. Он медленно, без слов, подманил меня пальцем. Я подошёл как зачарованный. Всё произошло как-то вмиг. Вот я сижу в дальнем углу, а вот уже склоняюсь к чужому безупречному лицу. Он подцепил моё лицо пальцами. О, эти холодные, мраморно-белые пальцы, чьё прикосновение чувствую до сих пор! Эти ногти, орудие Асмодея, царапнувшие адамово яблоко! Я не дышал. Всё во мне с грохотом схлопнулось, замерло в безмолвии. Он оглядел меня неспеша и выдохнул со сладким дымом в лицо, почти в губы. «Вы так громко думаете, cher poète. Я бы даже сказал… несдержанно», – от его низкого смешка меня пробрало такой сладкой дрожью, что я едва устоял на ногах. – «Терпение – высшая добродетель, так ведь у вас говорят?». И он, поднявшись с грацией хищной кошки, обогнул меня, ускользнув в полную света и шума залу. А я остался, застывший, как грешная жена Лота. Оглушённый, растерянный и до нелепого взбудораженный. Всё остальное в этом вечере смешалось для меня до неразличимости. Я кладу руку на грудь – сердце сбивается с ритма. Всё моё естество в смятении. Уж не [запись резко обрывается; на странице неровно расползаются кляксы].» 17 февраля «Мне снилось марево. Душное, сладкое. И звучал его голос, и я чувствовал холодное прикосновение пальцев и шелест шёлка под рукой. И томился в этой сладости, и [затрёрто]. Я проснулся [затёрто со старанием]. Господи, какой стыд! Будто вновь мальчишка! Предательское, мерзкое тело. Не смею, не желаю испытывать к нему таких чувств! Это оскорбительно. Это роднит меня с Эмилем, с его масляным взглядом и сладкими речами. Я не хочу, я страшусь быть таким! О, какой отвратительный позор!»