physical

Лили Ван Дер Вудсен стояла перед зеркалом в своей спальне на Верхнем Ист‑Сайде, внимательно разглядывая отражение. Шёлк блузы цвета шампанского струился по коже, добавляя праздничного шарма, а чёрная юбка‑карандаш, наоборот, придавала образу строгости, но отлично подчёркивала форму её бёдер. Пожалуй, на этом варианте Лили и остановится. Достойно и стойко. Именно так и должна она себя вести на грядущей встрече с Руфусом. Лили прикусила губу, посмотрев на часы. Всего через пару часов она увидит мужа, — они окончательно поставят точку в их некогда красивой истории. Казалось бы, что тут сложного? Всего‑то и нужно подписать бумаги и по‑взрослому, без лишних драм разойтись, как кораблям, у которых противоположный курс. Развод. Как сухо звучало это слово раньше, служило простой констатацией факта. Про Лили всегда говорили, что она гуляет не только на собственных свадьбах, но и во время завершения браков. Но сейчас всё воспринималось иначе. Возможно, потому что речь шла о Руфусе — том, кто стал её первой настоящей любовью и покорил сердце во второй раз, когда они встретились спустя годы. Разрыв с ним воспринимался так, будто для неё закончилась целая эпоха. Лили застёгивала тонкий браслет на запястье и вдруг замерла. На мгновение ей почудилось, будто зеркало решило поиграть с ней. Потому что в отражении вместо светской безупречной леди на неё глядела девушка‑призрак. У неё были растрёпанные волосы, она стояла у сцены в прокуренном ночном клубе с неоновой вывеской, где гремели барабаны и кричал зал. И она, как сумасшедшая, пыталась ни в чём не уступать толпе и наслаждаться всеобщим хаосом. Так из прележной одинокой девчонки она превращалась в бунтарку и испытывала ни с чем не сравнимое счастье. Лили никогда не забывала тот вечер. Это был особенный момент, когда «Lincoln Hawk» рвали сцену так, будто это был их последний концерт или вовсе миг жизни. Руфус стоял в центре, и его пальцы уверенно обращались с гитарой, будто та являлась его настоящей любовницей. Свет прожекторов ложился на его плечи, и он пел так, что эйфория накрывала с головой. Потому что Лили знала, что его взгляд устремлён именно на неё. Что Руфус исполнял свои рок-баллады не для толпы, не для фанатов, а для неё. Для своей принцессы. Руфус любил дразнить Лили, называя так, когда она капризничала или, как он выражался, говорила не своими словами, а повторяла речи матери. Иногда это раздражало, а порою звучало так интимно, что она забывала обо всём. Лили знала, что после финального аккорда Руфус проберется через топлу к ней. Руфус пел и выглядел как чёртов бог. Но продолжал дарить ей не только свои взгляды, но и дерзкие ухмылки. Он всегда умел смотреть так, словно между ними нет ни шумного Нью‑Йорка, ни чужих ожиданий, ни будущих ошибок — только притяжение, которое распространяет заряд искр по коже после каждого настойчивого касания губ и рук. Лили устала танцевать. Каблуки были слишком большими, и оттого она, вдвойне счастливая, кинулась в объятия Руфуса, когда последняя песня была спета. Она смеялась, звонко чмокала его в щёку и обнимала за шею, когда он подхватывал её на руки. Он нёс её до самой квартиры. Его ладони были горячими, когда он притянул её к себе, и Лили улыблась, потому что не знала, что делать с этим шквалом чувств, обрушившихся на неё. А он жадно поцеловал её. Теперь им никто не мешал. Его пальцы гладили её скулы, а поцелуй соединил в себе всё: вызов, юность, упрямство, страсть и какое‑то безрассудное заявление, что они готовы бросить вызов всему миру. Руфус целовал её так, будто сцена всё ещё горела под ногами, будто музыка продолжала литься внутри их тел. А Лили — его главная и единственная муза. Другой не будет никогда. Это она видела в его глазах, когда он нависал над ней, избавлял от одежды и заново изучал все изгибы и линии тела, срывая с губ стон за стоном. Лили закрыла глаза и провела пальцами по губам, словно могла ощутить тот вкус снова — виски, свобода и мужчина, которого не заботил груз её фамилии и одобрения лицемерного общества, в котором она росла. Руфус никогда не боялся её блеска, но и не поклонялся ей. Он дерзко флиртовал с ней, оставался щедр на комплименты, но не играл в притворство. — Ты слишком хороша для такой жизни, — без упрёка говорил он прописную истину, — и хочешь оставаться собой, что нехарактерно для твоего мира, Лили. И Лили всегда задавалась вопросом, как Руфус умудрился разглядеть в ней не богатую оболочку, а её настоящую? Все обращали внимание на то, что она — Роудс. Но только не Руфус. Для него она была просто Лили, девушкой с цветочным именем, которая не умела варить кофе, но зато вдохновляла его, когда дефилировала в его рубашках и нежно обнимала. Лили помнила, как сбегала к Руфусу по ночам. Ибо в её золотой клетке, где всё было идеально выстроено и предсказуемо, всегда сквозил холод. Она закрывала дверь пентхауса за родителями, занятыми своей жизнью, пропускала звонки старшей сестры, и ловила такси до Бруклина, где её ждал портал в другое измерение, где можно не скрывать своё мнение и радоваться простым вещам, а заодно надеяться, что скоро у Руфуса начнутся новые гастроли и она поедет вместе с его группой. Руфус встречал Лили в потёртых джинсах и с той самой полуулыбкой, от которой у неё подкашивались колени. Хамфри подкупал её тем, что никогда не позволял себе циничной снисходительности, которой от рок‑звезды ждали по умолчанию. Напротив — в нём было что‑то упрямо благородное. Руфус открывал перед ней дверь, помогал снять пальто, словно она была не избалованной девчонкой с Манхэттена, а самым дорогим человеком в его жизни. А его удел — заботиться о ней. Они могли гулять всю ночь напролёт. Руфус рассказывал ей о новых песнях, о текстах, которые писал по ночам, а Лили любила поддразнивать его, касаясь пальцами воротника его рубашки и делая вид, будто поправляет его. — Ты поешь обо мне, Руфус Хамфри? — кокетничала Лили. — Я пою о том, что не могу забыть, — а потом он наклонялся ближе, запускал пальцы в её волосы и целовал‑целовал‑целовал, не волнуясь, что они смущают прохожих. В груди у Лили расцветал фейерверк, и она становилась смелее в своих желаниях. Тогда она тоже верила, что Руфус — её единственный. Руфус всегда умел быть нежным в тот момент, когда от него ждали грубости. После концертов, когда вокруг толпились фанатки, а адреналин всё ещё звенел в крови, он искал только её. Порою они отрывались вместе с другими участниками группы. Но затем всё чаще и чаще Руфус подходил, касался её талии и уводил из этого облака шума. В полутёмных коридорах за сценой Руфус прижимал Лили к себе, и поцелуи становились напористее и насыщеннее. Он держал её лицо в ладонях, словно боялся потерять, и шептал что‑то глупое и трогательное одновременно — о том, какая она чертовски красивая. Лили нравилось, что Руфус не торопился. Что даже когда страсть накрывала их волной, он оставался внимательным и ловил каждый жест. В его прикосновениях уже тогда сквозила уверенность мужчины, который точно знает, чего хочет. Он целовал её шею, будто запоминал каждую линию, и от этого по коже бежали мурашки. Она чувствовала себя желанной. Иногда они проводили ночи, просто разговаривая. Лежали рядом, переплетя пальцы, слушая, как за окнами гудит город. Он рассказывал о своих волнениях, о том, что боялся потерять себя в славе, а она — о страхе навсегда стать чьей‑то тенью и жить по сценарию матери. Их откровения переплетались с пылкими объятиями. В кольце его рук Лили чувствовала его любовь и веру. Она вспоминала, как однажды опоздала к нему: пришлось сопровождать родителей на светское мероприятие, и ей пришлось играть идеальную дочь дольше, чем хотелось. Когда она всё‑таки ворвалась в его квартиру, растрёпанная, раздражённая, почти на грани истерики, Руфус ничего не спросил. Он просто поцеловал её в лоб и предложил доесть последние куски пиццы. Весь гнев сразу рассосался и сменился смехом. — Ты всегда можешь сбежать ко мне, чтобы съесть самую вкусную пиццу в городе, — шутил Руфус. Тогда было опьяняюще хорошо, как в сказке. Пока разлад в её семье не усугубился. Мать, разумеется, оказывала на Лили давление. СиСи всегда умела получать желаемое, но Лили сама сделала выбор. Оправдала свою фамилию Роудс, не справившись с первыми «проблемами в раю». Возможно, если бы они с Руфусом не ругались так часто, их история сложилась бы иначе. Они бы растили сына, а не нашли его, когда тот вырос. Но все эти «если» — пустой звук. Раз они, встретившись вновь, опять отдалились. Теперь, собираясь на встречу, где они должны были окончательно попрощаться, Лили поймала себя на мысли, которая часто крутилась в голове: их роман всегда был чем-то большим, а не простой блажью, продиктованной юностью и гормонами, и ностальгией об утраченном счастье. Их пылкая любовь стала песней, написанной двумя упрямыми сердцами. Песней, в которой танцевало слишком много искр, случалось слишком много поцелуев в полутьме и много ночей, принадлежавших лишь им двоим. И если сегодня они действительно поставят точку, ей придётся признать, что эта мелодия всё равно никуда не исчезнет. Неужели их пути правда разошлись? А ведь всего пару месяцев назад Лили просыпалась рядом с Руфусом, и они порою долго валялись и бездельничали, наслаждаясь друг другом. Кто бы мог подумать, что всё рухнет и им потребуются услуги юриста, чтобы оформить развод. Её тело всё ещё помнило, как он обнимал её после концертов, прижимая к кирпичной стене, как его пальцы скользили по её талии, будто он изучал карту, которую уже знал наизусть. Помнило, как не так давно они вместе завтракали, обсуждая проблемы детей, и Руфус поцеловал её ладони, убеждая не беспокоиться за Серену. Лили усмехнулась. Из всех её мужей и ухажёров, пожалуй, только Руфус сумел найти подход к её Серене и Эрику. Она взяла клатч, выпрямилась и посмотрела на себя ещё раз. Хватит с неё ностальгии! Пора уже отпустить ситуацию. Раз они снова расстаются, значит, так суждено. И, направляясь к двери, Лили вдруг поняла, что самое опасное в их встрече будет не формальный разговор, а если Руфус снова посмотрит на неё своим особенным, полным нежности взглядом. Будто песня ещё не закончилась.

***

Лили стояла у входа в ресторан, который выбрала отчасти специально. Небольшая щепотка мести под финал никогда же не навредит? Стеклянный фасад отражал огни Манхэттена, позолоченные ручки дверей блестели так же холодно, как и скучные отзывы с пятью звездами от посетителей, гласящие, что здесь вкусные и изысканные блюда и вина. Это местечко было чересчур пафосным, и именно поэтому она и назначила встречу здесь. Пусть будет неудобно и вычурно. А ещё — кричит о мире, который всегда стремился разлучить её с Руфусом. Это стало её последним маленьким оружием, ибо здесь не найдётся места для искренности. Она сжимала клатч так, что побелели пальцы. До назначенного времени оставалось десять минут, но Лили не могла заставить себя войти. Будто, если она пройдёт через двери, всё окончательно и бесповоротно исчезнет. Пока она стояла здесь, всё ещё находилось где‑то на грани. Пока она не шагнула внутрь — финал не стал официальным, а открытым. А ведь раньше Лили ненавидела такие концовки! В груди поселилось странное ощущение — горечь. Она всегда умела красиво расставаться. Но с Руфусом… план не работал. Их история была про целую жизнь, которую они прожили между вспышками страсти, ссорами, примирениями, попытками стать взрослее друг для друга. Небо над городом вдруг стремительно потемнело, будто подыгрывая её ухудщающемуся настроению, и первые капли дождя ударили по тротуару. Люди вокруг засуетились, открывая зонты, прячась под козырьки. А Лили ничего не делала. Она стояла, глядя на своё отражение в стекле — безупречная укладка, идеальный макияж и гордая осанка. За таким роскошным фасадом тяжело разглядеть трещину в душе. Дождь усилился, холодные капли должны были бы коснуться её кожи, испортить причёску, оставить влажные следы на пальто… но ничего не происходило. Как такое возможно? Лили поймала себя на таком наблюдении, заметив, что звук дождя стал глуше. Она медленно развернулась и увидела его. Руфус стоял так близко, что она могла рассмотреть знакомую складку у уголка его губ — ту самую, что появлялась, когда он сдерживал улыбку. В руке Хамфри держал старый чёрный зонт. Его любимое пальто и размотанный шарф — фирменное амплуа безнадёжного романтика, который не стал циником, несмотря на все прожитые годы. Несколько прядей упали на лоб, и Руфус небрежно смахнул их, не отрывая от Лили взгляда. — Ты всегда ненавидел это место, — произнесла она, не узнавая собственный голос. — Я всё ещё ненавижу, — спокойно ответил он, уголки губ дрогнули. — Но мы договорились встретиться здесь, и ты стоишь под дождём, Лили. Его взгляд был очень усталым и слишком тёплым. Такие не предназначены для человека, с которым собираешься подписывать бумаги на развод. Лили хотелось отвернуться, но она не смогла. И от этого у неё перехватило дыхание совсем как в юности. Они стояли так близко, что её плечо касалось его груди. Ни единого намёка на дистанцию. Руфус держал зонт, наклонив в её сторону, не боясь, что сам намокнет. Забота, которая не нуждается в аплодисментах и благодарностях. В этом весь Руфус. — Ты опоздал, — она попыталась взять себя в руки, сохранить привычную иронию. — Я хотел дать тебе время передумать, — поправил он. И вот это было нечестно. Потому что в его голосе не было упрёков — только надежда, спрятанная между словами. Лили чувствовала, как внутри всё начало предательски таять. Она выбрала это место назло, надела этот наряд как броню, выстроила стены — а он просто пришёл и накрыл её зонтом. Дождь стучал по чёрной ткани над их головами, город гудел вокруг, а между ними снова образовалось то самое пространство, в котором существовали только они двое. Его рука, держащая зонт, была всего в нескольких сантиметрах от её пальцев. Стоило протянуть ладонь — и она коснулась бы его. Стоило сделать шаг — и расстояние исчезло бы совсем. Лили вдруг поняла, что боится не развода. Она боится, что их прочная связь разорвётся, став воспоминанием, которое хочется запрятать куда подальше. Боится, что если он сейчас коснётся её щеки, она забудет о гордости и об их конфликтах. Руфус наклонился ближе, заправив прядь волос ей за ухо. — Ты промокла бы, если бы я не пришёл, Лил, — усмехнулся он. — Это не важно, — прошептала она. В улыбке Руфуса всегда было больше нежности, чем он позволял себе показывать. Сейчас он смотрел на Лили, стоящую вместе с ним под этим чёрным зонтом, и вдруг с пугающей ясностью осознал одно: он больше не будет тем парнем, который позволил ей уехать, раствориться в своём мире, в котором для него не нашлось места. Не будет стоять в стороне, убеждая себя, что «так лучше» для них двоих. Он слишком хорошо знал сценарий, который они опять хотели сыграть — гордость и расстояние, а потом снова годы, которые не вернёшь. И когда он увидел, как Лили терзается сомнениями одна под дождём — слишком хрупкая для женщины, привыкшей быть непоколебимой, — внутри что‑то щёлкнуло. Он не позволит ей снова ускользнуть. Лили Роудс же всегда была его роком. Самым сладостным и болезенным выбором из всех возможных. Лили попыталась сказать что‑то — очередную фразу о взрослых решениях и неизбежности. Даже речь вскользь зашла про Дэна и Серену. Но он больше не нуждался в словах и отговорках. Руфус сделал шаг вперёд, зонт едва не упал, и его свободная рука нашла её талию — уверенно, будто он возвращал себе право касаться её. В глазах Лили вспыхнул тот самый огонь, который он видел со сцены много лет назад. И тогда он поцеловал её. Так, будто между ними не было никаких недомолвок, в которые раньше вклинивалась ее мать, а сейчас ее бывший муж и Айви Диккенс. Губы, терзающие друг друга, стали ответом на всё несказанное. Поцелуй с тем знакомым привкусом юности и упрямства окрылял. Лили вцепилась пальцами в лацкан его пальто, словно боялась, что он дарит ей последнее общее мгновение на память. Дождь барабанил по зонту, но они уже ничего не слышали. Только то, как она тихо прошептала его имя ему в рот. Это стало знаком, что всё не зря. Руфус поймал такси почти вслепую, не отрывая взгляда от Лили. Оказавшись в салоне, они смеялись, как заговорщики, которые только что нарушили собственные планы и чужие ожидания. В машине их колени касались, пальцы переплетались, и каждый случайный взгляд превращался в искру. Напряжение между ними было почти неизбежным, как воздух перед грозой, готовый к разряду электричества. Они не отрывались друг от друга, не заметив, как оказались дома. Ночь настала стремительно и жарко. В его квартире всё было так по‑родному. Руфус опустил Лили на диван, не разрывая, а, наоборот, углубляя поцелуй. Они словно наверстывали всё, что потеряли за несколько месяцев взаимных обид. Лили кусала его губу, когда он шептал ей короткие слова любви. Ночь сделала выбор за них. Руфус и Лили заново открывали новые грани друг друга, и под утро, когда они наконец решили отдохнуть от своей ретивой любви, Руфус понял: только рядом с Лили он чувствует себя так, что готов на самые безрассудные поступки. Она уснула первой, а он последовал за ней в царство Морфея, всё ещё не размыкая объятия.

***

Руфус проснулся первым и с улыбкой взгляд на Лили. Свет мягко скользил по её светлым волосам, разбросанным по подушке. Лили выглядела беззащитной, но отнюдь не слабой. Он знал, что стоит её разбудить, так она сразу же бросит ему вызов. Поэтому Руфус осторожно выбрался из постели и направился на кухню. Его никогда не тяготило приготовление завтрака. Скорее, наоборот, помогало разложить мысли по полочкам. Кофе, тосты, омлет — всё просто, по‑домашнему и не требовало особых кулинарных талантов. Так думал Руфус, когда Лили появилась в дверном проёме в его рубашке. Она стояла босиком, так и не соорудив на голове высокую элегантную причёску. И улыбнулась так красиво, что он по праву мог считать это своей личной наградой. — Я не хочу развода, — решительно призналась Лили. Руфус подошёл к Лили, поставил тарелку на стол и обнял её за талию, оставив короткий поцелуй на оголённом участке плеча. — Я тоже, — кивнул он. — И я не позволю нам повторить ту же ошибку, что в молодости. На этот раз мы выбираем друг друга до самого конца. Лили поднялась на носки и поцеловала Руфуса, подтверждая его слова столь нежным касанием. Теперь — вместе. Навсегда.