De la capăt

Арсение часто считал, что ему во многом повезло – по крайней мере глядя на жизнь многих своих однокашников. У отца было достаточно денег и связей, хоть они были и не особенно богаты, но и не бедны, и пережить развал Союза их семье удалось практически без потрясений. Мама была в меру строгой и куда как более заботливой, чем у многих его друзей, с сестрой у Арсение были тоже хорошие отношения, да и с профессией в целом складывалось всё гладко: он и инструментами владел, и пел хорошо, и даже умудрился в Консерваторию попасть без подготовки, и в театре начал выступать. Он был полон надежд и не знал, что в свою взрослую жизнь он вступит с полным ощущением пустоты и бессмысленности своего существования. Он не знал, какими сокрушительными бывают потери, и чувствовал себя беспомощным котёнком, которого бросили в воду бултыхаться. Лариса Трофимовна, конечно, заботилась о нём, как могла – но Арсение понимал, что всё же у неё он не единственный подопечный и она вряд ли сможет заменить ему ушедшую маму. Отец уехал в Израиль, и, хотя Арсение понимал, что это работа, что это необходимость – порой всё равно злился. Он нуждался в человеке, сильном и непоколебимом, который сможет его занять от невесёлых мыслей и подарить ему радость жизни снова. Возможно, Арсение нужно было очень отвлечься, в корне поменять свою жизнь, попробовать что-то уж очень непривычное и захватывающее. Его стихией всегда была музыка, и оперное пение у него выходило просто прекрасно под руководством чуткой Ларисы Трофимовны, но эта музыка отчего-то не трогала его душу достаточно сильно, чтобы не было желания и возможности думать о чём-то другом. Опера – это в первую очередь техника. Ты должен быть сосредоточен на дыхании, формировании рупора, итальянском языке, стилистике, а эмоции пойдут следом. Арсение же хотелось ощущать, как музыка уносит его прочь – чтобы не нужно было слишком стараться и думать о технике пения, ведь голос, как оказалось, у него и так был вполе достойный. Лариса Трофимовна часто говорила, что, если наработать технику, то и опера будет приносить удовольствие, и Арсение был бы рад заняться этой самой наработкой, если бы не эмоциональное состояние: ему требовалась разрядка здесь и сейчас. Он не мог ждать годы, пока академический вокал начнёт приносить ему удовлетворение – ведь сердце разрывалось от боли. Лариса Трофимовна сделала единственное, что могла – устроила ему очную ставку с человеком из мира поп-музыки, которому бы могли пригодиться умения Арсение, но этот человек вначале довольно холодно отреагировал на появление голубоглазого юноши на своём пороге. И Арсение не питал особых надежд на сотрудничество с этим высоким худощавым парнем с бесстрастным лицом, хотя через пару недель тот всё-таки и вышел на связь и предложил ему подписать контракт. Дан Бэлан, лидер группы O-Zone. Довольно известный в Молдове и в Румынии, теперь сидел напротив Арсение и протягивал ему бумаги на подпись, а сам Арсение старался унять дрожь в руках, словно до него только сейчас дошло, что он приглашён в группу, под чью музыку он ещё до ухода мамы колбасился на школьных дискотеках. Это было именно то, чего требовала его душа: мощной, очень яркой эмоциональной музыки, способной захватить и отвлечь его. – Подпись здесь, здесь и здесь. Ознакомься с процентом от продаж, чтобы потом не было вопросов, – Дан говорил сухо, сидел с прямой спиной, весь такой подтянутый и собранный, а Арсение старался не смотреть слишком пристально в его почти что чёрные глаза. О, этот парень действительно был лидером по натуре, самым настоящим боссом, ему хотелось подражать... Арсение ощущал лёгкий трепет, хотя Дан был, на самом деле, ненамного старше его самого – и хотел быть похожим на него. Казалось, ничто не способно поколебать его невозмутимость – и Арсение со стыдом вспоминал, как вчера плакал в подушку, опять вспоминая о маме, а Алина сидела рядом и гладила его по волосам, тоже глотая слёзы. – Этот экземпляр будет твой, по возможности храни его в сейфе, в безопасном месте – это корпоративная тайна, и всё, что здесь прописано, имеет силу 5 лет с момента расторжения контракта... Арсение кивнул, стараясь тоже выглядеть деловым и взрослым, и поставил свою подпись в указанном месте. Дан наблюдал за ним – довольно внимательно, отчего Арсение ощущал себя немного неуютно, а в глубоких тёмных глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. – Ну, посмотрим, как у нас получится сработаться, – резюмировал Дан, собирая бумаги. – Завтра, в десять, опозданий я не терплю. Получишь на руки весь музыкальный материал, у нас в ближайшее время гастроли, так что тебе придётся вливаться активно. Выучи хотя бы припевы, но чётко наизусть. И кстати. Это тебе. Дан протянул ему ключ от студии. Поднимая с узкой смуглой ладони маленький кусочек металла, Арсение постарался улыбнуться своему новому начальнику чуть увереннее, чем чувствовал себя на самом деле – и удивлённо наблюдал, как уголки губ Дана сдержанно, но всё же поползли вверх. Сердце Арсение дрогнуло от каких-то незнакомых ему чувств. Дан Бэлан улыбнулся ему. А сам Арсение стал полноправным солистом группы O-Zone. Как странно... Он мог бы поистине гордиться собой: за неделю с небольшим он уже действительно смог выучить припевы всех песен группы, однако ощущение одиночества не покидало его. Раду, его коллега, второй солист, оказался вполне славным парнем, весёлым и даже способным подурачиться, но Арсение всё чаще замечал, что, пока Раду с Даном по третьему разу переписывали какой-то фрагмент уже готовой песни, он сидел в стороне и наблюдал за ними. За тем, как Дан склонялся к Раду, объясняя ему что-то. Как – невероятно! – улыбался в ответ на его шутки, и не уголками губ, а полноценно, по-человечески – и Арсение хотелось тоже заслужить улыбку этого сурового человека. Он сам себя не понимал, но постепенно Дан Бэлан стал занимать всё больше его мысленного пространства, а с его именем у Арсение стали связываться чувства благодарности, восхищения – и недосягаемости. Впрочем, известно же, что второй солист – всегда запасной. Как в опере. До примы ещё нужно дослужиться... У Арсение неплохо получалось читать рэп, так что вскоре Дан поручил ему все фрагменты без мелодии – и Арсение не знал уже, что лучше: просто сидеть в кресле без дела или попасть в оборот требовательного и жёсткого лидера. В том, что касалось работы, Дан и в самом деле ему спуску не давал. Репетиции постепенно стали изнурительными, гастроли превратились в какое-то мельтешение из локаций, которые Арсение с трудом мог вспомнить по приезде, но – внезапно – он поймал себя на мысли, что больше его не терзают мысли о потере. Как минимум, он снова научился глубоко засыпать, не мучая себя вопросами: почему? Почему это произошло? Была ли в этом его вина?.. Так что, казалось, жизнь стала налаживаться, пока не вернулся отец. *** Они ужинали втроём практически в тишине. Казалось, Иван плохо понимал, как ему общаться со своими взрослыми детьми в отсутствие матери, которая раньше была для них и целой вселенной, и буфером между семьёй и большим миром. Алина первой завела неспешный разговор, чтобы как-то сбавить напряжение: рассказывала про оценки в школе, про то, как сложно многим её одноклассникам выбрать институт – и что кое-кто собирается ехать в Киев или Бухарест, и даже в Будапешт, на что отец усмехнулся. Некоторое время они обсуждали плюсы и минусы переездов, Иван рассказывал про эти города то, что знал и видел сам, а Арсение, встряв в разговор, пытался вспомнить что-то из их детских путешествий, но это быстро напомнило всем о маме, и вскоре снова наступила неловкая тишина. – Ну а ты, Арсенька? Как успехи в Консерватории?.. – наконец спросил отец. Арсение похолодел. Он ведь ещё не говорил отцу, что прекратил учёбу из-за плотного графика, который им выставил Дан – знал, что отец может начать волноваться. Всё же их родители предпочитали, чтобы Арсение и Алина прошли классический путь среднего советского человека: школа, ВУЗ, распределение, чёткое место работы, а подобные группы очень сильно зависели от успеха на музыкальном рынке, который Молдова ещё толком не успела наработать. С другой стороны, Арсение знал, что папа желает ему только лучшего. Вздохнув, он сказал: – Меня взяли в музыкальную группу. Лариса Трофимовна разрешила мне взять академический отпуск – и я думаю, уйду из консерватории, если группа действительно будет приносить мне деньги... а, может, и известность. – Ух ты! – непритворно воскликнул отец. Алина радостно хихикнула – тоже, видимо, опасалась реакции родителя на успехи брата – и Арсение был ей безумно благодарен за поддержку. – А что за группа? – O-Zone, – сознался Арсение, вновь ощущая в груди тот странный трепет, который возникал у него при мысли о Дане. Иван присвистнул. – А ничего себе ты, Арсенька! Как сразу скакнул-то! Может, тут тебя и нормальные продюсеры заприметят! Молодец какой! Покажи им себя! – мужчина потряс кулаком в воздухе. – Только сильно долго у этих не задерживайся, нечего тебе с ними сидеть! – В смысле? Это очень популярная группа, – удивился Арсение. Что-то было в интонациях его отца, что насторожило его. – Ну понятно, сейчас всякая гадость популярна становится. Музыка у них, конечно, ничего, главное, чтобы они из моего сына педика не сделали. Я же их видел – не доверяю я им!.. – Чегооо? – воскликнула Алина, роняя вилку. – Пап, ты чего несёшь? Обычные парни... Арсение вдруг стало безумно горько. Вчера, самоудовлетворяясь в душе, он сам не понял, как образ Дана возник на обратной стороне его век, подтолкнув его к разрядке. Арсение всячески пытался скрывать это сам от себя – мало ли, на что способна неуёмная человеческая фантазия! Но... неужели отец прав?.. Неужели Арсение уже заражён чем-то? Харизмой, могуществом Дана Бэлана? Вовсе нет! Его музыка помогла Арсение выжить в тот момент, когда жизнь, казалось, потеряла всякий смысл. Арсение тянулся к Дану, как к опоре, как к примеру для подражания, как к наставнику – сильному, смелому, влиятельному, а это... это ничего не значит. – Арсенька, послушай меня, – Иван наклонился к сыну, в упор глядя на него. – Я очень рад за тебя, правда. Просто не хочу, чтобы ты сломал себе жизнь из-за извращенцев. Будь осторожен с ними. Надеюсь, ты быстро уйдёшь из этой группы и попадёшь в лучшее место. Арсение вскочил из-за стола, с силой сжимая кулаки. – А что, если не уйду? Что, если они извращенцы, но хорошие люди? – крикнул он, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и обиды. Отец не желал ему зла – он был искренен в своём беспокойстве, но Арсение становилось больно оттого, что отец бросил его вот так, наедине с его потерей, а теперь пытался разрушить последний оплот смысла его жизни, который он только-только обрёл. – Ты как всегда подозреваешь худшее... Вот мама бы меня поняла!.. Последнее, что он ляпнул, явно было лишним: у Алины задрожали губы, лицо отца вытянулось, и в сгустившемся воздухе повисло ощущение ещё не пережитой потери. Арсение не знал, куда себя деть – сунул руку в карман джинсов и внезапно нащупал там что-то холодное и ребристое. Ключ от студии. Не желая больше видеть отца (и стыдясь того, что боль в его глазах – его вина), Арсение развернулся и вышел из дому. Сегодня воскресение, так что в студии никого не должно быть. Арсение требовалось тихое место, чтобы посидеть и успокоиться – и если это место будет ему напоминать про Дана, тем лучше. За последнее время этот человек сделал для Арсение очень много, можно сказать, само его присутствие спасало жизнь и психику юноши. Арсение был ещё очень молод, и очень, очень слаб. Он не был готов остаться без путеводной звезды в своей жизни, хотя и понимал, что всё к этому шло – мама болела уже лет пять... Каково же было удивление Арсение, когда он обнаружил дверь открытой. Осторожно войдя, он не сразу понял, что здесь кто-то был: помещение казалось пустым. – О, не ожидал тебя здесь увидеть сегодня, – раздался за спиной Арсение мягкий голос, от которого тут же побежали мурашки по телу. – Привет, Арс. – Привет, Дан, – отозвался Арсение, поворачиваясь к источнику звука. Дан держал в руках большую кружку с кофе, а под глазами его залегли круги, и Арсение устыдился: когда же Дан вообще отдыхает, если даже в выходной припёрся в студию – и явно не баклуши бьёт? В отличие от Арсение, который просто пришёл сюда в поисках убежища. – Я, это... можно я просто посижу здесь? Дан пожал плечами и направился к компьютеру. Арсение расценил это как разрешение – и опустился в самое дальнее кресло, из которого мог наблюдать за идеально ровной спиной Дана и его уверенными движениями: как он надевает наушники, пьёт кофе мерными глотками, стучит по клавиатуре... Дан был идеален, и на его фоне Арсение чувствовал себя маленьким и жалким. Он забрался в кресло с ногами, обхватив свои колени и уткнувшись в них носом. Он не будет плакать, не будет. Он будет как Дан – сильным. Он сможет... Арсение против воли шмыгнул, сжимаясь в комок. Ну почему, почему отец просто не мог порадоваться за него?.. Неужели и вправду почувствовал, что его сын стал извращенцем? Боль снедала Арсение изнутри – и ему не с кем было поделиться ею. Хотя самое страшное было в том, что отец был прав, да и мама... мама скорее всего тоже не смогла бы принять, что её ребёнок вдруг заинтересовался лицами своего пола. Но если бы она была жива, то этого бы и не произошло... – В порядке? – услышал Арсение над своей головой. Вздрогнув, он заставил себя разогнуться с большим усилием и попытался улыбнуться своему боссу. Дан нависал над Арсение, как башня. – Да, просто... пришёл отдохнуть. Посидеть в тишине, знаешь... Дан сложил руки на груди. Было видно, что он своему новому солисту не верит, а в глубине глаз его мелькнуло ещё что-то... похожее на тревогу. Короткий всплеск эмоций, беспокойство за Арсение – последний всё же нашёл в себе силу выбраться из кресла, чтобы совсем уж не выглядеть мямлей в глазах своего нового начальника. Так получше – хотя бы почти сравнялся с ним в росте, но Дан всё равно казался очень внушительным. – Арсение, если что-то не так – с тобой или с чем-то ещё – я должен это знать, – строго произнёс он, пристально глядя на своего подопечного. И как ему удавалось изобразить этот пронзительный, почти волчий взгляд? – У нас через неделю концерт в Кишинёве, если ты помнишь. И ты должен быть максимально собран и готов к нему. Я не хочу, чтобы этому что-то помешало. Ты – часть группы. И если с одним из нас что-то не так – это скажется на всех. Арсение тяжело вздохнул: он не хотел посвящать Дана в свои сопливые переживания, не хотел докучать ему, но больше не мог держать в себе. Отведя глаза, чтобы не чувствовать себя слишком уж ущербным, Арсение откашлялся и просипел: – Мама... мама – умерла... Повисло тяжёлое молчание. Арсение ещё ни с кем это не обсуждал вот так открыто, кроме Алины и, может быть, Ларисы Трофимовны – да и не хотел обнажать свои слабости. Слова сочувствия, пафосные речи, какие-то попытки докопаться с помощью или советами делали ему только больнее, и он не знал, как отреагирует Дан. Лидер группы не произнёс ни звука, и Арсение, так и не глядя на него, решил пойти ещё куда-нибудь, прочь из студии, чтобы не ощущать на себе этого чёрного огня глаз, которые были для него опорой и в то же время лишали его покоя. Но Дан не дал ему это сделать – также молча схватил чуть повыше локтя, развернул к себе – и крепко обнял. И это было лучшее утешение, которое Арсение получал в последнее время. И пусть оно будет от парня. И пусть этот парень – да и сам Арсение, судя по всему – извращенец. Его руки были крепкими и добрыми, они дарили чувство защищённости, и Арсение ощутил какое-то колоссальное, неизведанное облегчение, выдохнул – и заплакал. А Дан не препятствовал своему юному солисту рыдать у себя на плече, увлажняя рубашку, покачивал его еле ощутимо в объятиях, и от этого всего сердце Арсение лопалось от любви и благодарности. Дан, это Дан, скупой на эмоции, на улыбки, не умеющий хвалить своих солистов, сейчас обнимал его – так просто, безыскусно, не навязывая свою заботу, не утомляя пространными сочувственными речами... и это было то, что оказалось так необходимо Арсение. Он плакал, пока слёзы не высохли, впервые за долгое время ощущая реальное освобождение от гнетущих его эмоций. Возможно, боль ещё вернётся – рана была слишком свежей, Арсение это понимал. Но теперь он знал, что Дан не будет над ним насмехаться, и пообещал себе, что не подведёт его на концерте. Он будет и самому Дану опорой, постарается оправдать все его ожидания... отплатит ему своей привязанностью. Арсение обхватил Дана в ответ, вцепляясь в его рубашку, и тонкие пальцы Дана сжались чуть сильнее на спине Арсение. Этих объятий не хотелось покидать. Дан всё же вскоре высвободился – аккуратно, но твёрдо, и его ладонь тыльной стороной на прощание невесомо скользнула по скуле Арсение, вытирая солёную влагу. – Будешь чаю?.. – только и спросил Дан. Арсение кивнул и снова тяжело опустился в кресло, отдаваясь на милость всему происходящему – и своим чувствам.