С ненависти до любви

Грохот выстрелов стих так же внезапно, как и начался. Последний стервятник-десептикон с визгом рухнул за гребень скалы, унося с собой клочья рваного металла. Автоботы отступили к базе перегруппировываться, десептиконы, оставшись без командования, предпочли ретироваться, бросив лидера. В густом, пропахшем озоном и горелой проводкой воздухе остались только двое. Мегатрон стоял, вогнав пушку-руку в спекшуюся землю, тяжело опираясь на неё как на трость. Его правый наплечник был снесен прямым попаданием, обнажая искрящие сервоприводы, а из-под разбитой оптики на виске вырывались струйки пара. Он смотрел прямо перед собой. В десяти метрах от него, по колено в пепле и обломках, стоял Оптимус Прайм. Его красно-синий корпус был покрыт слоем пыли и копоти, на грудной пластине — глубокая царапина от когтей. В руке он всё ещё сжимал верный ионный бластер, но ствол был направлен в землю. Вокруг — ни души. Только ветер гонял пепел по каменистой пустыне, да где-то далеко надрывно гудел трансформаторный узел на полуразрушенной вышке. Мегатрон хрипло рассмеялся — этот скрежещущий звук, искаженный динамиками, разорвал тишину. — Ну же, Прайм. Ты победил. Очередной раунд за тобой. — Он с вызовом вскинул подбородок, глядя на Оптимуса единственным горящим алым глазом. — Прикончи меня. Хватит на сегодня игр? Или... Он сделал шаг вперед, пошатнувшись, но устояв. — ...или у тебя не поднимется рука? Как всегда. Оптимус медленно поднял голову. В его синих оптиках не было торжества. Только усталость, глубокая, как шахты Каона. — Опусти оружие, Мегатрон. Всё кончено. На сегодня. Он щелчком затвора убрал бластер за спину, но с места не сдвинулся. — Ты истекаешь энергоном. Твои десептиконы тебя бросили. Снова. — В голосе Прайма не было злорадства, только констатация факта. Горькая. Мегатрон скривил рот в усмешке, но промолчал. Он действительно чувствовал, как система жизнеобеспечения едва справляется с утечкой. Еще пол-орна — и отключится подсветка прицела. — Убирайся, Прайм. Пока я не нашел силы добить тебя. — рявкнул он, но в этом рыке слышалась скорее обида, чем угроза. Оптимус делает шаг вперёд. Тяжелый, гусеничный лязг его ступней по спекшейся земле звучит неестественно громко в этой ватной тишине. Мегатрон инстинктивно вскидывает пушку, но ствол дергается, искрит и опускается — боезапас на нуле, а энергии едва хватает на поддержание основных функций. Он выглядит загнанным зверем, который огрызается, но уже понимает, что это конец. — Не подходи. — шипит он, но в голосе проскальзывает то, чего не было раньше — тень паники. Не перед смертью. Перед чем-то другим. Перед этим. Оптимус не останавливается. Он подходит почти вплотную, теперь между ними не больше метра. Прайм возвышается над слегка ссутулившимся Мегатроном, закрывая своей массивной красной грудью полуденное солнце. Несколько секунд он просто смотрит на повреждения. На открытые провода, на шипящий энергон, капающий из разбитого плеча на землю. — Ты умрешь, — тихо говорит Оптимус. Не угрожающе. Констатирующе. Как диагноз. Мегатрон запрокидывает голову, встречаясь с ним взглядом. В его красных оптиках — вызов, даже сейчас. Но где-то глубоко внутри — искра отчаянного, почти детского удивления. — И ты пришел посмотреть на это? Полюбоваться? — хрипит он. — Как... великодушно. Оптимус медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать, поднимает руку. Мегатрон дергается, но сил отшатнуться уже нет. Он зажмуривается на миллисекунду, ожидая удара. Или чего похуже. Но тяжелая, теплая ладонь Прайма ложится ему на поврежденное плечо. Пальцы смыкаются на острых обломках брони, пережимая самые сильные течи. Подача энергона стабилизируется. Глаза Мегатрона распахиваются. В них плещется что-то, чему нет названия в десептиконском лексиконе. — Зачем? — выдыхает он. Это слово теряет свою стальную оболочку, обнажая чистый, ничем не прикрытый вопрос. Вопрос, который он задавал миллионы раз. На который никогда не получал ответа, который мог бы понять.