На моих плечах

Отец в нем разочарован. Илья абсолютно его понимает: будь у него в голове сейчас хоть что-то, кроме пустоты, он бы тоже был в себе разочарован. Илья по инерции идёт обнять Шайдорова, не чувствуя абсолютно ничего, кроме желания уйти отсюда куда-нибудь, где не будет никого, выпить воды, умыться и наконец соскоблить с себя костюм. Возможно, вместе с кожей. Пока Илья занят поздравлениями нового олимпийского чемпиона (а ещё вчера им должен был быть он, он, а не Миша, он…) отец куда-то исчезает. На льду идёт награждение, Илья стоит один и, видимо, выглядит таким потерянным и жалким, что его приходится уводить с арены одному из волонтёров, который на английском и трех слов связать не может, поэтому Илья даже не пытается его слушать. В мыслях крутится бесконечный лед, боль от падения и отец, который ушёл и даже не обнял его. Волонтёр оставляет его в одном из пустых коридоров, сжимает плечо и тут же исчезает, теряясь за углом. Илья тупо смотрит на свои руки в черных перчатках. Мысли тяжело ворочаются внутри, натыкаясь друг на друга и смешиваясь в один невнятный коктейль, но он понимает, что надо что-то делать. Поэтому он механически разворачивается в сторону, куда ему указал волонтёр, выдав что-то неразборчивое по-итальянски, и начинает идти. Илья чувствует, как дрожат колени, а грудь сжимается холодным обручем. Голова словно набита изнутри ватой, которая давит на череп изнутри, особенно больно упираясь в мягкие виски. Он не смотрит, куда идёт и видит только мелькающие перед глазами носки своих коньков: белую кожу, зубчатые лезвия. Левый-правый, раз-два, левый-правый. Колени дрожат так, что каждый следующий шаг кажется чудом. Илья глубоко, рвано вдыхает, пытаясь успокоиться и все ещё с трудом балансируя на непослушных ногах, и чувствует, как глаза начинают предательски гореть, и он сам упустил свое золото, и отец ушёл с арены без него, и… И тут вокруг него обвиваются длинные руки, притягивая к чужому телу. Илья от неожиданности спотыкается и жмется лицом во что-то твёрдое и костлявое, но холодные длинные пальцы тут же находят его затылок и, слегка потянув за волосы, притягивают к гораздо более удобной груди. Лоб щекочут длинные пряди волос, а в нос бьет запах льда, пота и сладкого, очень знакомого шоколадного шампуня. Илья расслабляется мгновенно, как собака Павлова. Он обнимает в ответ, неуклюже и как-то не полностью, цепляясь руками в неприятный скользкий материал олимпийской куртки на спине. Ноги совсем перестают держать и Илья позволяет себе тяжело прислониться к чужому телу. Оказывается, слишком тяжело: Петя напротив слегка пошатывается от неожиданности, но быстро ловит равновесие, крепче прижимая его к себе. Илья чувствует, как глаза снова начинает жечь и пытается начать считать до десяти, как Петя прерывает цепочку его мыслей быстрым поцелуем в макушку, и не может удержаться: — Снова как на юниорских, да? — он чувствует, как Петя прижавшись щекой к его волосам качает головой, но уже не может замолчать, — Ты снова лучше меня. И начинает рыдать. Илья понимает, что это выглядит очень некрасиво, отец говорил ему об этом достаточно часто, чтобы он запомнил, поэтому он старается спрятать лицо от Пети, опуская голову и прижимаясь к нему щекой так сильно, что от давления болит нос. Петя сверху же что-то ему говорит, мягким и успокаивающим голосом, и из-за этого Илья плачет только сильнее, задыхаясь на каждом вздохе. Он чувствует, как ткань куртки под его щекой становится мокрой, но не может заставить себя отстраниться. Петя большой, тёплый и устойчивый, и Илье кажется, что он никогда в жизни не чувствовал себя так плохо и хорошо одновременно. Спустя какое-то время, которое кажется Илье одновременно часами и секундами, Петя снова целует его в голову и мягко говорит: — Пойдём, переоденем тебя. Он медленно отстраняется, но Илья не успевает начать протестовать, как его руку сжимает чужая холодная ладонь, и расставание уже не кажется таким отвратительным. — Пойдём, Илюш, пойдем, — Петя легко тянет его за собой и Илья послушно идёт. Илья выпадает из реальности на какое-то время, сосредоточенный только на холоде чужой руки в своей, и приходит в себя только когда его мягко толкают на скамью в раздевалке. Он тут же прислоняется спиной к деревянной перекладине шкафчика, чувствуя, как больно она упирается в позвоночник. Илья молча смотрит, как Петя встаёт перед ним на колени и быстро расшнуровывает коньки, с сочувствием проводит пальцем по натертой до крови косточке. Потом он встаёт и легко тянет Илью на ноги, возится с бесконечными пуговками-застежками, стягивая с него костюм. Кожу неприятно обжигает холодом раздевалки, но Петя тут же натягивает на него мягкую толстовку, пахнущую уютом и теплом. В руки Илье суют бутылку воды: — Пей давай. Маленькими глотками. Бутылка уже открытая, так что Илье не приходится ничего делать. Он пьёт. Потом его также, за руку, как маленького, ведут по бесконечным коридорам на улицу. Вечер в Милане тихий и влажный, Илья прикрывает глаза, чувствуя, как кожи касается легкий ветер. Сладко пахнет каким-то цветами и дождём. Петя усаживает его в машину, на заднее сидение рядом с собой, разрешает положить голову себе на плечо. Оно неудобное и костлявое, Илья чувствует, как скула неприятно упирается в выступающую косточку, но только поворачивает голову, стараясь прижаться еще ближе. Никто никогда его так не хотел. Кроме Пети. Дорога в олимпийскую деревню кажется быстрой: Илья смотрит на мелькающие за окном огни Милана и мечтает о чем-то неуловимо-эфемерном, о чувстве безопасности, уюта и покоя. По Олимпийской деревне Петя тоже ведет его за руку, никого не стесняясь. На улицах им встречается всего пара спортсменов, которые очевидно уже в курсе всей драмы: они косятся на Илью с жалостью, но не подходят. И на том спасибо. Они оказываются в номере Пети. Почему-то. Но Илье не настолько нужно знать причину, чтобы спрашивать: искать его все равно никто не будет, а тут тепло и пахнет Петей, поэтому ему хочется только упасть лицом в подушку, вдыхая чужой запах, и забыться мёртвым сном (и, опционально, больше не проснуться). Илья наконец отпускает руку Пети, поняв, что никуда тот деваться не собирается — куда он пойдёт из своего же номера? — и садится на кровать. Она узкая, одноместная, как и положено олимпийским кроватям, но хоть не картонная. Илья проводит рукой по мягким простыням, слушая, как Петя что-то шуршит по комнате. — Ешь. Перед лицом появляется какой-то батончик. Шоколадный. Петя знает, что Илья любит шоколад. Отец всегда ругался на него за любовь к сладкому, а Петя только улыбался и таскал ему тайком шоколадки. Прямо как сейчас. Илья обычно отказывался или, если Петя сильно просил и смотрел в глаза, соглашался и ел, но мало и с таким чувством вины, что кусок вставал поперек горла. Сегодня же он впервые в жизни не чувствует привычного стыда, разрывая упаковку и откусывая кусочек. Приторно настолько, что почти невкусно, а орехи мешают нормально жевать, но Илье кажется, что это самая вкусная еда в его жизни. В руку ему тыкается ещё одна бутылка воды, снова уже открытая. Илья пьёт без вопросов. За это от отца тоже полагались строгие выговоры — брать еду или воду у соперников. Но это же Петя, да и какие они теперь соперники? Они оба уже проиграли. Просто Илье падение далось немного сложнее. Илья доедает батончик и в прострации начинает складывать упаковку в руках. Пополам, ещё пополам. Загнуть уголки. Расправить, снова пополам… — Эх ты, горе луковое, — из рук забирают упаковку, вместо нее дают руку. Это их своеобразный ритуал, давно изученный и такой знакомый. Илья начинает методично сгибать чужие длинные пальцы по одному, завороженный контрастом своей широкой, скучной руки с музыкальной, тонкой ладонью Пети. Глаза начинают слипаться. Илья зевает, стараясь сделать это как можно незаметнее, но у него, конечно, не получается: Петя тут же легко смеётся и забирает руку. — Раздевайся и ложись. Илья поднимает голову и впервые за вечер ясно видит Петино лицо. Оно такое же, какое вчера: худое, аристократично бледное и такое знакомое, что Илья может нарисовать его портрет в голове за секунды. Он помнит его разным: детским и юным, злым и веселым. Сейчас Петя уставший и мягкий, углы челюсти сгладились, но между бровями залегла тень. Илья иногда не может поверить, насколько близким может быть ему чужой человек. Гораздо ближе всех родных. Илья встаёт с кровати, стягивает с себя спортивные штаны (свои), носки (свои) и толстовку (почему-то Петину). В одном белье он снова падает на кровать. Прохладные простыни кажутся раем напротив горячей кожи. По-хорошему ему бы в душ, но голова на подушке кажется тяжелее свинца, а Петя приказу не давал. Надо было раздеться — он разделся, лечь — лег. Про душ речи не было. Когда свет в комнате выключается, Илья сам, без подсказок, сдвигается ближе к краю кровати, поворачиваясь лицом к стене. Через секунду к спине прижимается чужое тёплое тело, а длинная рука ложится ему на живот. — А теперь спи. И Илья засыпает.