Он не узнает

      Он едва успел плюхнуться на кровать и с глупой улыбкой на лице завернуть свой трофей в одеяло, как дверь в его комнату моторхоума сотряслась от громкого стука.       Это был не стук, скорее кто-то пытался пробить дыру в древесине.       Могло статься, что кто-то случайно споткнулся и ударился о его дверь, но... Эстебан точно знал, что это было.       Он закрыл глаза и прерывисто выдохнул, и вместе с тем улетучилась эйфория от победы.       Может быть, человек, что стоял по ту сторону двери, уйдёт, если он ему не откроет? Может быть, он решит, что Эстебан где-то не здесь? — Я знаю, что ты там.       Не повезло. Он с усталым вздохом поднялся с кровати, мысленно готовясь к предстоящему разговору. — Да? — открывая дверь, он фальшиво улыбнулся, как улыбнулся бы любому другому гостю. Он надеялся, что это так разозлит Пьера, что он уйдет быстрее, чем планировал. Мужчина, стоявший перед ним, все еще был в своем гоночном костюме, и, как только его голова показалась из-за двери, его злобный взгляд прожег дыру во лбу Эстебана. — Ты же понимаешь, что этот трофей должен лежать у меня, блять, в постели? — он был в ярости. Просто вне себя. Но почему его мишенью стал именно Эстебан? Он же, блять, не FIA, которая назначила Пьеру штраф. — Ты мог бы остаться в пределах трассы. Я тут не виноват, — Эстебан пожал плечами и, пытаясь спрятаться от испепеляющего взгляда напарника, поднял глаза, заметив на потолке особенно интересного жука. — Ещё как виноват. Ты тоже много херни наворотил, тебя тоже следует наказать.       По какой-то причине разговор вёлся на английском языке. Эстебан не осмелился сделать Пьеру замечание, просто согласился, чтобы это поскорее закончилось. — Давай как-нибудь потом? Сейчас у меня нет настроения из-за этого спорить. Я только что выиграл сраный гран-при. Ты мне весь день портишь. — О, я порчу тебе день? А чего тебе тогда хочется? — Пьер буквально выплюнул эти слова, на его лице появилось знакомое выражение отвращения. — Пьер. — Нет, скажи мне. Я хочу знать, о чём ты думаешь один в своей комнате, в компании одного только трофея, который должен быть моим. — Отъебись, Пьер.       Всё, хватит. Сегодня он этого терпеть не будет.       Эстебан сделал шаг назад и с силой толкнул дверь, захлопнув её перед самым носом Пьера и не сказав больше ни слова. Потом направился обратно к своей кровати, думая, что наконец избавился от тиммейта, и тогда услышал тихое шарканье за дверью. — Ёбаный пидор, — раздалось с другой стороны, дверь заглушила этот выпад, но Эстебан слышал его слишком часто, чтобы не разобрать.       Но на этот раз все было по-другому, блять.       От Пьера он слышал это всего один раз в жизни, ещё во времена картинга.       Они были хорошими друзьями. Почти что лучшими друзьями. Но Эстебан, видимо, неправильно понял и всё испортил: та ночь, когда его губы коснулись губ Пьера, казалось, навсегда запечатлелась в его памяти кошмарным напоминанием о том, что положило конец их дружбе.       Пьер обозвал его пидором и оттолкнул, оставив одного на безлюдной трассе, которую они должны были расчистить после столкновения. Эстебан закончил уборку сам и никому не рассказал, что произошло и почему Пьер ушел раньше. Насколько ему было известно, Пьер никому ничего не рассказывал. И он был ему за это благодарен.       С тех пор многое изменилось. Взгляды Эстебана кардинально изменились, он стал смотреть на всё по-другому. И этот случай не стал исключением.       И только несколько месяцев назад он кое-что понял: оскорбления и ненависть в его адрес нисколько не задевали его чувств.       Они вызывали у него жгучее чувство стыда, заставляя сомневаться, стоит ли вообще когда-нибудь снова кому-нибудь рассказывать о своей гомосексуальности... Но это чувство ему нравилось. Ему нравилось это физически ощутимое смущение от того, чего он не мог в себе изменить. На самом деле слово «нравилось» — слабое слово, для того чтобы описывать его чувства: Эстебан этого страстно желал. — Иногда я думаю, — голос Пьера вернул его к реальности, — остались бы мы друзьями, если бы ты не был такой мразью.       Эстебан почувствовал, как от этого укола у него запылали щеки. Были ли бы они друзьями? Неужели Пьер действительно ненавидит его только за то, с кем ему нравится спать, или дело в чем-то другом? Чего ещё ему следует стыдиться? — Но это же не имеет значения, правда? Думать об этом бессмысленно, это не меняет того факта, что ты педик.       Эстебан сел на кровати и спустил ноги с края, но не встал, не пошел к двери, чтобы выгнать Пьера. А мог бы. Даже силой, если бы пришлось. Но он не стал. Он остался на месте, ждал Пьера, который старательно подбирал слова на английском, чтобы описать свои мысли.       Эстебан не мог не задаться вопросом: почему Пьер говорит не по-французски? Было бы гораздо спокойнее, если бы он говорил по-французски, ведь каждый, кто проходил мимо, мог понять, о чем он говорит. Это было очень рискованно, их карьера могла закончиться в любой момент...       Ох, блять.       В этом-то и был смысл, да?       Он даже не заметил, как его рука легла на член, надавливая на него, потому что полувставший орган требовал хоть какого-то внимания.       Пьер довёл его до такого состояния несколькими оскорблениями.       Он бы убил Эстебана, если бы узнал. — Ты ничего не скажешь? Так и будешь, блять, терпеть? Ты сказал, что я порчу тебе день. Разве нет? Тебе что, блять, по кайфу, что я называю тебя пидорасом? Ты совсем ебанулся, Эсте?       Прозвище поразило Эстебана как гром среди ясного неба, тихий стон сорвался с его губ, и он расстегнул джинсы. Он высвободил свой член и сделал несколько движений, стараясь не думать о том, что бы сделал Пьер, если бы узнал, что сейчас происходит. — Тухлодырый хуесос. Серьёзно, что с тобой не так, раз тебе не нравятся женщины? Неужели тебя отталкивают сиськи? Но тебе ведь наверняка тяжело, когда у тебя никого нет, правда? Знаешь, я могу просто вернуться в свою комнату и позвонить Кике, и к тому времени, как ты выложишь мой трофей в свой Инстаграм, я уже буду засаживать ей по самые яйца. Ты бы никогда так не смог, правда?       Нахера Пьер вообще подкинул ему этот образ? Только вот в воображении Эстебана засаживал он не Кике.       Член задергался от одной только этой мысли и теперь был совсем твердым и ярко-красным. Он требовал внимания, а Эстебан изо всех сил пытался держать себя в руках. И хотя тревожный сигнал в его голове продолжал кричать, что этого делать нельзя, он плюнул себе в ладонь и, закрыв глаза и затаив дыхание в ожидании следующего оскорбления, начал бесстыдно мастурбировать. — Как бы мне хотелось рассказать всему миру, какое ты шизло.       Это была бы катастрофа. Конец карьере. Его жизнь была бы кончена. Но почему-то, когда Пьер это сказал, у Эстебана возникло желание, чтобы тот поведал об этом всем. — Желаю тебе получить по заслугам за то, что ты членосос. И еще, мне интересно, вам, глиномесам, реально нравится, когда вас в жопу ебут, или вы просто для порнухи притворяетесь? Тебя когда-нибудь трахали, Эсте? Или ты унылый, одинокий гей-девственник? Сидишь там совсем один в своей комнате, дрочишь на трофей, который тебе даже не принадлежит? — Блять... — с губ Эстебана слетел стон, и он ускорился. Нет, его еще не трахали. Ни с кем до этого не доходило. К тому же, какая-то маленькая, бредовая извилина в его мозгу все еще ждала, когда Пьер наконец-то поймет, что, возможно, он не так уж сильно ненавидит Эстебана.       Запрокинув голову и тяжело дыша, он беззвучно прошептал имя своего товарища по команде. — Я бы не удивился, если б это было так, честно. Ты меня очень бесишь, слышишь? Пидор не должен побеждать. Почему ты должен казаться лучше меня? Я заслужил этот трофей не только потому, что я был, блять, победителем, но и потому, что я нормальный. Не какая-то гомошлюха, которой нравится, когда ей что-то в задницу засовывают, а нормальный мужик, натурал, настоящий пример для подражания.       Блять, сука, боже, Пьер. Да, ему нравится, когда ему что-нибудь засовывают в задницу. Он фантазирует, что это член Пьера. Если бы он подсчитал, сколько раз он кончал, не касаясь члена, а просто засунув в себя дилдо, представляя, что это член Пьера, то точно было бы больше ста.       Из уст вырвался самый настоящий стон. Эстебан вскинул руку, чтобы прикрыть рот, но не остановился, он продолжал дрочить, молясь, чтобы Пьер его не услышал. — Ты там что... — услышал Эстебан после минутного молчания своего напарника. — Неверо-блять-ятно. Какого хуя? Ты чо, охуел? Ты, блять... Ты, пидор, что с тобой, блять, не так? Ты что, реально дрочишь на то, что я говорю тебе, что ты, блять, ошибка природы и будешь гореть в Аду? Какого хрена?!       Голос Пьера звучал шокированно, обиженно, даже еще более разъяренно, чем прежде. Но Эстебан не останавливался, он слишком увлекся собственным удовольствием и гнался за оргазмом; предэякулят стекал по всей длине его члена, облегчая скольжение даже больше, чем слюна. — Ты ещё хуже, чем я думал. Ты... Я даже... Нет. Не смей со мной разговаривать, не подходи ко мне близко, даже не смотри на меня больше никогда. Я вообще не хочу иметь ничего общего с тобой и твоими блевотными гомофантазиями, блядь дырявая.       Это подействовало: последняя фраза довела Эстебана до предела, и он кончил прямо на себя, сперма испачкала его любимую футболку и брызнула до самых ключиц. Дыхание перехватило, Эстебан ласкал себя, пока он не смог больше терпеть боль. Он заскулил, вцепившись в край кровати; ему очень хотелось, чтобы этот кайф никогда не кончался.       И всё же это произошло, и внезапное озарение снесло его наповал. — Блять-блять, — он нахмурился, натянул обратно брюки, снял с себя испачканную футболку и бросился к двери. Может, еще можно всё исправить, извиниться, сделать что угодно. Может, Пьер простит его или хотя бы пообещает никому ничего не рассказывать.       Надежды рухнули в тот же миг, как он открыл дверь, потому что Пьера там больше не было, и вместо него Эстебана встретил холодный пустой коридор.