Полдень

«Рядом с тобой всегда кто-то. Кто угодно, кроме меня.» Снова — небрежная рука в волосах, ладонь с мозолями от казачьей шашки. Донской раскатисто хохочет над чем-то, о чем болтает с ним Царицын. Григорий тоже усмехается, легко, свободно, а после оборачивается неожиданно к Дарену. — Екатеринодар, ты так вырос, — Дарен поднимает взгляд, не очень заинтересованно, на товарища. Волжский скорее его «старшего брата» приятель, особого интереса он к Кубанскому не проявлял. — Эй, Алешка, он и выше стал! Скоро тебя догонит! Ростов безразлично качает головой. Дарен, подавляя тоскливый вздох, наблюдает, как рассыпаются темные кудри, вьющаяся прядь падает Ростову на лицо, как вздрагивают темные ресницы, когда он украдкой переводит взгляд на Екатеринодар, как чуть ползёт по загорелому плечу ворот распахнутой рубахи, открывая сухие мышцы и плавную ключицу. Господи, Дарен уже привык, что может пялиться сколько угодно. Никто не заметит, никто никогда не замечает. А Донской, кажется, это чем-то вроде затянувшейся игры в «предмет обожания» считает. — Житница России, — снова хвалит его Царицын. Впрочем, Дарену все равно: тот, от кого хотелось бы услышать такие слова, распивает в который раз что-то, что ужасно не нравится Екатеринодару по запаху. Но даже с этим запахом он готов мириться, лишь бы прижаться к сухим, темным губам... — Да ладно тебе, все выросли с железной дорогой, — усмехается Ростова ответ другу. Гриша пожимает плечами. — Ну не скажи, это и Екатеринодара заслуга, — тот наливает себе самогона. — Дарен, хочешь? — Откажусь, — кисло цедит тот, но за столом остается.

***

Наринэ уходит так тихо, что никто даже не успевает поплакать. Кажется, новоявленный Краснодар, еще не привыкший к «Красному» имени, только моргнул, и вот — пальцы Донского снова чисты, без единого кольца. Ростов действительно раздавлен горем, ему нужен кто-то близкий рядом и Дарен более чем уверен, что это тот самый момент, что ему достаточно встать ближе, и приобнять, и... — Женя! — возглас Ростова какой-то полуживой, когда он, одинокий, но все такой же непоколебимо мощный казак, бросается в его объятия. Да откуда рядом с ним вообще взялся этот... У Дарена мир темнеет перед глазами, когда он останавливается в нескольких шагах от них. Алексей абсолютно пьяный, покачивается, бездумно водя руками по спине и талии Одессы. Тот спокоен, абсолютно, только слабо улыбается и что-то шепчет Донскому, который цепляется за его белую вышиванку и совсем не по-мужски всхлипывает. — Она ушла-а-а... Женя, — Ростов поднимает на одессита мутные глаза. — Я один теперь, олин-одинёшенька... Дарен сжимает кулаки. Ему так жаль, что он не может сейчас сдвинуться с места, не может еще сильнее ранить того, кто снова и снова это делает с ним уже сотню лет. Краснодар слишком заботится, у него душа болит за «старшего брата» сильнее, чем за себя самого. Он потерпит. Потерпит... — Не один, — вторит мягко Одесса мыслям Краснодара. Кладет свои длинные холодные пальцы на лицо Донского и притягивает к себе. — Я буду с тобой, мой казак, я буду с тобой. Дарен отворачивается резко, тяжело дышит, зажимая рот руками. Смотреть на них он дальше не может, как не хотелось бы представлять себя на месте Одессы, он не может. Дрожит и рыдает без слёз под звуки медленных, пьяных поцелуев, которые должны были достаться ему. — Женя, — ворочает языком Ростов, хватая Дунайского, притягивая ближе. — Жемчужинка, как же я тебя не видел... — Увидишь еще, — звонко, украдкой усмехается одессит, запуская руки в упругие казачьи кудри. Вновь тянет на себя Донского, глуша собой его пьяную боль. Как бы Дарену не хотелось уйти, он не уходит. Сидит спиной к двух лобызающимся портам, убийственная парочка пьяно хихикает, наваливается на стол, Одесса с жаром рвёт парадную рубашку. Алексей припадает к нему, тяжело дыша, прижимает к столу, хватает за талию, за плечи, за щеки непослушными горячими руками. Теми же, которыми лишь изредка трепал его волосы. Дарен хочет провалиться сквозь чертов пол и не слышать этих вздохов и сдавленного смеха, вперемешку с пьяными хрипами и чьим-нибудь небрежным «люблю...». В груди Краснодара только привычная волна обиды — имя сменилось, а желания — прежние, и тайные страсти, и жуткая, раздирающая глаза и душу безответная любовь. — Я... Я вырасту для тебя... Я стану лучшим... — шепчет он, склоняясь над спящим за столом братом. Мог бы уйти, сбежать еще раньше, но не смотреть на Донского он давно не в силах. Алексей шумно дышит, щеки красные, рот чуть приоткрыт: от него все еще разит алкоголем. Дарен этот запах ненавидит, но готов вытерпеть что угодно. Неуверенно кладет руку на лицо Ростова, дышит тише: а вдруг тот проснётся. Откидывает со лба чуть влажные местами кудри и придвигается ближе, сердце колотится как бешеное, Дарена передергивает, точно от озноба. И вот — его лицо уже совсем рядом с лицом мирно спящего Донского, так, что мелкие морщинки у глаз видны, и губы, влажные после выпивки и поцелуев, чуть разомкнутые во сне. — Я тебя люблю, — хриплый шепот застревает в груди, Дарену кажется, что у него сейчас в груди что-то взорвётся. — Лёша, Лёшенька, я так хочу, чтобы ты был счастлив. Может, у него другого шанса никогда не будет уже — мелькает мысль, и Краснодар отчаянно, дрожа, преодолевает эти жалкие сантиметры, прижимаясь к губам Донского. Огосподибоже. Он не уверен, что выживет. На секунду ему кажется, что Ростов приоткрывает глаза. Дарен дергается, как ужаленный, отскакивает, тяжело дыша. На губах остается привкус отвратительного алкоголя и Лëши. Он делает пару шагов назад, коря себя, за такое вопиющее нарушение чужого личного пространства, да еще и во сне... Но нет, Донской спит. Только чуть дрожат темные ресницы. Краснодар выдыхает облегченно, прижимая ладонь к губам. Пытается запомнить это прикосновение, украденное им. В груди растет что-то вроде ликования от этого неожиданно сладкого приза. Собираясь уйти, Дарен слегка колеблется: Ростов все еще спит, а значит он может немного, совсем чуть-чуть продлить это, взять еще каплю, прикоснуться еще на мгновение... Ростов чуть ворочается, устраивая голову поудобнее и вдруг, заспанно, хрипло воет: — Женя... Желание пропадает мгновенно, словно Кубанского ледяной водой окатили. Он с сожалением отступает, сжимая кулаки до поселения. Странная обида подступает к горлу колючим комом, тоска, смешанная с робкой нежностью, которую он никогда не получит в ответ. — Я стану для тебя лучшим, стану... — твердо произносит он, подавляя желание упасть рядом с Алексеем, вцепиться в него, чтобы тот точно заметил, и рыдать от бессилия долго, долго, долго. Пока не остынет эта тоска.

***

Воздух уже не пахнет Гражданской войной, но в нём все еще витают отголоски голода, когда Дарен без особых ожиданий едет на праздник в честь открытия Россельмаша. Дарить ему нечего: Ростов медленно но верно расправляет плечи как промышленный центр, Кубанов не то чтобы не успевает... От него даже пахнет по-другому, — отмечает Краснодар, когда старший брат привычным безразличным жестом треплет его волосы в качестве приветствия. Рядом опять он. Дарен хмуро отворачивается, вяло поздоровавшись с Одессой. Впрочем тот его неприветливости не замечает, расслабленно, с привычной хитрецой в глазах, улыбаясь Алексею. С его младшим братом Дунайский тоже чисто для проформы здоровается. Подарок его принимают как данность — два вагона пшеницы для рабочих завода. Это то, чем Дарен все еще может хвастаться (хоть всем и все равно) — у Кубани есть еда. — Благодарим, товарищ Кубанов, — жмёт ему руку директор завода. Дарен только скучающе кивает: Лёша даже на вручение не пришёл. Первый порыв после всех необходимых мероприятий — найти самого хозяина города. Дарен уже язык стесал поздравлять его многочисленных подчинённых от лица всей Кубани, надо бы и старшему брату сказать пару ласковых. Он вздыхает, вытирая пот со лба рукавом куртки и спешит на верхние этажи: там, в помещениях для руководства, воплощения юга условились устроить небольшой, так сказать, семейный банкет. Вроде даже шампанское обещали притащить, Дарен правда не помнил, кто именно. Беспечно здороваясь с Астраханью и Макахачкалой, он пробегает мимо столов, сдвинутых в один, где уже накрыли нехитрый банкет. Шампанское и правда стоит, крымское. Дарену почему-то становится весело, когда он наливает себе внезапно дрожащими руками бокал и выпивает, морщась: кисло. На секунду Краснодар теряет равновесие, а потом уверенно, хоть и не твёрдо, направляется к кабинету, где по его предложению должен быть... — Лёша, ша! — звонкий стон Одессы, хоть и не очень громкий, оглушает его. Дарен зажимает рот обеими руками, делает шаг назад. — Да потише! — тяжело дыша, выпаливает Ростов. Падает вперед, опираясь о стол. Самого Одессу Краснодар не видит: тот загорожен массивной фигурой его брата. Но вот сдавленные стоны слышно прекрасно, кажется, Донской пытается рукой закрыть рот Евгению. Он звука пошлого приглушённого хлопка Дарену становится совсем дурно, шампанское бурлит на дне живота, просясь наружу. Его самый любимый человек сейчас, его Лёшенька, даже забыв закрыть дверь кабинета, трахает ебаного Одессу на рабочем столе директора предприятия. Краснодар хотел бы не смотреть, но не может: Женя обутой пяткой бьет Ростов по спине, путаясь в спущенных до лодыжек брюках. Они оба дышат тяжело, но довольно, чуть смеясь. ...Хуже него? — отголоски бешено мечущихся в голове мыслей мешают Дарену дышать. Нет, он разумеется предполагал что-то подобное еще с того для похорон в 28-м году, когда пьяные Ростов и Одесса долбились в десна за поминальным столом, когда все либо ушли либо напились. Дарен вообще не уверен, что эта парочка когда-то скрывалась. Вероятно, он был слишком занят собственном жизнью, выполнением своего обещания, которое он дал в тот день, попробовав на вкус губы Алексея первый (и видимо последний) раз: стать для него лучше. Впрочем, столица Юга с него за это обещание никогда не спросит даже. Переспать с кем-то, кроме Ростова для него звучит как измена. Измена прежде всего самому себе, но после увиденного у Дарена так погано на душе, что он просто хочет чем-то это заглушить. Он пьёт шампанское до розовых соплей, до прерывистого дыхания и глупого, неестественного смеха. Краснодар почти уверен, что будет ненавидеть себя, но это ощущается лучше, чем ненавидеть Лёшу. (Потому что Лёшу он любит). Рахим правда похож на Ростов чем-то, особенно на пьяную голову. Так что это почти не измена — думает Дарен, позволяя уронить себя на койку и ловя смазанные поцелуи на лице и шее. От мягких губ Астрахани мокро и будто мир смазывается, как пейзаж в окне во время дождя. От Рахима пахнет летом, пахнет свежескошенной травой, степным ветром и чуть-чуть — солью Каспия. У Рахима свежий смех, сальные шуточки, откровенные шепотки и душные вздохи и стоны, последним от заражает и Дарена мало-помалу. Рахим лёгкий, расслабленный, скользит по его телу растекающимся мёдом, плавно, точно морская волна, освобождает от одежды и раздвигает его ноги ненавязчивым тягучим жестом. Это не любовь, это даже не влечение. Дарен весь — чистое отчаяние, пьяные слёзы и сладкая дрожь. Он безропотно и абсолютно обоюдно хоронит под тихие стоны то таинство первого раза, которое когда-то мечтал разделить со старшим братом. Кажется, он слишком долго ждал, когда же Ростов соизволит принять подарок, и отдает его первому, кому не жалко. Рахиму, скорее, не жалко. С Астраханью он чувствует себя до стеснения маленьким, абсолютно не знающим, что делать. Дарену и полтора столетья еще не стукнуло, он действительно в делах любовных не искушен, а уж тем более со своим однолюбием. Поначалу Краснодар еще пытается имитировать какие-то ответные действия, но потом понимает, что не менее пьяный Рахим в этом заинтересован не больше, чем он сам. Не менее пьяный Рахим просто вцепился в первое попавшееся относительно знакомое молодое тело и хочет с максимальной пользой для себя отметить вечер. Так что Дарен отпускает себя и растекается безвольной лужей по койке, позволяя вертеть себя, трогать, кусать, гладить, тискать, ласкать, растягивать и долго мокро целовать. Не то, чтобы ему вообще не нравится то, что делает Астрахань, как раз наоборот — это в общем-то приятно, местами даже очень. Ему просто слишком лень, ему хочется тонуть в этой сладкой патоке забытья и одновременной лодке дёгтя от той картины, которая раз за разом всплывает перед глазами, той, в Лёшином кабинете... Рахим тихо хихикает ему на ухо, вдавливая в жёсткое ложе, плавными толчками, в приятном размеренном темпе заполняет его, вытесняя тупую зудящую тоску. Дарен просто хочет чувствовать, просто хочет немного тепла для самого себя, хоть раз в жизни. И поэтому он раздвигает ноги и закидывает их на плечи Астрахани. Чувство отвратительное, ему кажется, что он похож на Одессу в том кабинете, который подставлялся и развязно стонал. «Душевная дыра не лечится шампанским и членом,» — неожиданно подсказывает внутренний голос. — «Кошмары, кстати, тоже». «А я все-таки попробую» — вяло, но упрямо отвечает Дарен. Потом понимает, что и правда не лечится. Но не жалеет, хотя Астрахань и уснул по пьяни, после того, как кончил ему на спину. Дарен чувствует себя приятно опустошённым и внешне, и внутренне.

***

Снаружи Дарен спокоен, абсолютно безмятежен. Покачивает в ладони бокал вина, сидя в открытом летнем кафе. Сумерки уже спускаются на город... А Ростова все нет. Тот так и не появился на открытии музыкального холла. Когда приветственная речь Краснодара была закончена, а руки партийных сотрудников — пожаты, он отмахнулся от уже подошедшей Ставрополи и сбежал. Недалеко, правда, всего-то на соседнюю улицу. Как и ожидалось, Донской его темпы роста не слишком оценил. Только фыркнул на похвалу Москвы на собрании: «Кубанов обгоняет по развитию Ростовскую область». Потом рассуждал на встрече юга, что, де, все поднялись в 70-е, чего Дарена-то отдельно отмечать. Да и с его потенциалом было бы странно... На стол поставили закуску, но кусок в горло не лез. Краснодар лениво подхватил самый маленький кусочек сыра, понюхал и лениво закинул в рот. К такому вину было самое то, но вечер и так казался пресным. Он не мог позволить себе напиваться. Дарен никогда не любил алкоголь, особенно крепкий. Но горечь вина приглушала горечь на душе, поэтому он с кислым лицом глотал бокал за бокалом. Отвратительно — руки задрожали, когда он вставал и скомкано прощался с официантами. Вероятно, только на пьяную голову Дарену могла прийти такая идея, но вернувшись домой, он застывает перед телефоном. Он помнит номер Ростова наизусть, все цифры, как молитву (хоть партия и диктует, что бога нет). Дрожащая рука медленно опускается на трубку, снимая ее с подставки. Кубанов искренне пытается оправдаться перед собой тем, что он ужасно пьян, но его трясет будто в ознобе. Пока нет ответа, он, кажется, успевает словить пару микроинсультов. Конечности ледяные, трясутся так, что Дарен держит телефон двумя руками: боится уронить ненароком. Ростов не берёт трубку.

***

В 90-е землю из-под ног выбивает у всех, но время от времени Дарену кажется, что жить дальше — выше его сил. Любовь, что тихо саднила занозой в сердце, горькой и нежной одновременно, столько лет, превращает в нечто жуткое. Становится проклятием для него, самым ужасным слабым местом, что день за днем кровоточит от любого вздоха и мысли. От всего, что делает Ростов. За годы привыкший к наличию безотказного во всем Дарена как самому собой разумеющемуся, Донской, погрязший в криминале вместе со своим теперь уже заграничным (пусть и чисто формально) женихом, внезапно объявляется в жизни Кубанова как снег посреди июля. Появляется без предупреждения, долбя в дверь квартиры так, словно хочет вынести ту одним кулаком. Появляется грязный, с бешеным взглядом и пистолетом с шашкой наперевес. Практически вламывается в и без того тревожную жизнь Дарена, заляпывает кровью диван в спальне, разбивает бокал, пытаясь налить воды, ходит не разуваясь. — Лёша... Что с тобой?... — беспомощно роняет Дарен, вжимаясь в угол кухни. Ростов даже не смотрит на него, сверлит стол тяжелым взглядом, пустым, диким. — Лёш, тебе помочь?... Я принесу аптечку... Краснодар влетает на кухню уже с аптечкой, нервно сжимая в руках коробочку с бинтами и медикаментами. Донской кажется, немного успокоился, даже слегка повернулся на шум его шагов. — Лёш, — Дарен старается скрывать дрожь в голосе, но видеть любимого человека таким — невыносимо. А еще ему просто страшно. — Давай я обработаю... — Валяй, — Ростов неловкими движениями стягивает сначала кожаную куртку, швыряя ее на пол, а потом и простую, невозможно грязную майку, и снова застывает на стуле. Дарен судорожно сжимает мокрую вату и старается не задохнуться от того факта, что Донской только что просто разделся по пояс сидя на его кухне. Алексей вообще не дёргается, ни в этот раз, ни во все последующие, когда он также приходит к Дарену в любое время суток и также вяло соглашается на просьбу помочь с обработкой ран. Через пару месяцев Дарен начинается хранить аптечку на кухне. А еще учится спать в полуха, дергаться на малейший шум за входной дверью. Задыхаясь и едва не плача, впервые накладывает Ростову швы под рёбрами. Тот смотрит странно, ни разу не дергается, не поправляет его, просто равнодушно наблюдает. Не сказать, что обработка ран так уж обязательна для воплощения города. Просто ускоряла заживление до нескольких часов, а не пары-тройки дней. Все это становится ритуалом скорее для Краснодара, нежели для Ростова — он приходит исключительно переждать какие-то свои проблемы. Там, где точно никто не догадается искать. — Будешь чай? — спрашивает Дарен как-то, стоя на пороге кухни. Он весь взмыленный: отстирывал вещи Донского и только развесил на балконе сушиться. — Водки нету? — равнодушно бросает встречный вопрос Ростов. Краснодар слегка хмурится, но все таки достает из серванта бутылку, опасливо ставя перед Лёшей. — Другое дело, мелкий. Пьяный Ростов еще хуже, чем просто поехавший головой от крови: смотрит на Дарена внезапно почерневшими глазами так, словно он еда. Краснодару не по себе, но он старается делать вид, что ничего не замечает, просто допивает свой чай, а потом тянется за бутылкой рядом с Ростовом, чтобы убрать ту. Медленно, словно боится спровоцировать бешеного пса. Донской его не останавливает, он на бутылку даже не смотрит. — Глаза у тебя... — внезапно хрипло произносит Ростов посреди тишины кухни, не моргая, смотрит на него, точно пытается просверлить насквозь взглядом. — Голубые, мелкий... Как... Как блядкое море... — Лёш, ляжешь спать? — у Дарена чуть душа в пятки не уходит от этих слов. На секунду ему кажется, что Ростов дергается вперед, чтобы вырвать ему глаза. — Я на диване постелил... У самого Кубанова уснуть так и не получается. Его колотит, словно в лихорадке под шумное хриплое дыхание с дивана недалеко от его постели. Он так боится, что что-то разрушит эту идиллию, это хрупкое ничего, что есть сейчас у него. Это ничего и спящий на диване Ростов потерять страшнее, чем жизнь. Какой же он придурок, что продолжает любить...

***

Дарен такой придурок, просто ужасный. Мысли текут медленно, словно смола, застывая на осеннем холоде. Он с трудом сжимает черенок лопаты в задубевших пальцах, кидает умоляющие взгляды на Ростов и пытается выдавить хоть что-то. Для Донского все так просто: всегда под рукой есть влюблённый, готовый на всё ради него, абсолютно безотказный «брат». Который сделает что угодно, лишь бы его перестали считать просто братом. И поэтому он вламывается в квартиру Краснодара пол четвёртого утра и бесцеремонно бросает «одевайся, пошли». Дарена слегка мутит от внезапного раннего подъёма, но он покорно натягивает куртку и штаны и высказывает за дверь, не забыв закрыть на два замка. Он трясётся в утреннем мандраже, сонный, в тревожной дымке предрассветного холода, когда забирается в машину Лёши на негнущихся ногах И тогда чувствует этот сладковатый смрад. Кубанов лихорадочно дёргает за ручку двери изнутри, но та заблокирована. Его страшно тошнит, чуть на выворачивает на собственные колени. Краснодар закрывает нос и рот обеими руками и истерически интересуется: — Это вообще что, Лёша?! Тут труп?! Донской дёргает бровью и трогается с места, проезжая краснодарские дворы и газуя ранним дворникам. Только тогда Жарко замечает, как Ростов измождён: тени под глазами, немытые с неделю волосы, руки то и дело соскальзывают с руля. Он неловко выкручивает баранку на повороте к выезду из города, и только тогда поднимает тяжёлый несвежий взгляд на Краснодар. — Закопать надо, — рассеянно бросает Ростов, словно уже и успел позабыть про труп. Просто смотрит на Дарена пристально и меланхолично, почти не глядя на пустое шоссе. Медленно моргает, зелень тускло вспыхивает под полуприкрытыми веками и снова задерживается на Краснодаре, словно раздумывая, как его пожарить и съесть вместе с трупом. Дарен трясется, почти плачет от беспомощности. Нет, человека, убитого Лёшей, ему и близко не жалко. Ему жалко Лёшу. Ужасно, ужасно хочется обхватить Ростов в объятия, прижать к себе и гладить-целовать-успокаивать. Убедиться, что тухнет этот дикий огонь и жажда терзать и сеять насилие, стать его тихой гаванью в это жуткое время. Но больше, чем сейчас есть, Краснодар себе позволить уже не может. Он и так взял больше Лёши, чем когда-либо. Он видит и синяки и укусы на его шее, он знает, кому принадлежит его любимый-ненаглядный уже почти век. И знает, что его оттолкнут, потому и проверять даже не хочет: только больнее будет. И поэтому, сжимая в одубевших пальцах лопату, Дарен делает то немногое, что может сделать для брата: копает. Руки дрожат, зима твердая и холодная, почти не поддаётся. Когда Ростов наконец сбрасывает в яму труп, солнце встало, а у Дарена зуб на зуб не попадал. — Иди в машину, я закопаю, — неожиданно милостиво разрешил Донской, хоть и не своим голосом. Потом смерил Кубанова странным взглядом и вздохнул. — Какой ты хороший у меня, мелкий. Забираясь на заднее сиденье «девятки», Дарен пытается растирать замершие пальцы, украдкой наблюдая за братом через лобовое стекло. Ростов долго не возится: наскоро закидывает труп землёй и возвращается в машину, помахивая лопатой. И замечает нахохлившийся в тонкой куртке Краснодар. — Иу, да ты тут захолодился знатно, — он поджимает губы чуть насмешливо. — Поехали чай пить. Я б тебя не дёргал, но то человечек был... Не из последних. Надо было, чтобы никто Московскому не смог рассказать, где я его прикопал. Дарен только хмуро и сонно угукает, пока его везут домой, где приходится самому ставить чай, расставлять кружки, подавать Ростову сахар, которого и так оставалось нет ничего... А потом долго греть пальцы и ноги в теплой воде, с трудом уместившись в тесной эмалированной ванне кое-как поджав колени. Вода все равно не очень приятной температуры, но горячую Дарен сомневается достать надолго, так что сиротливо ютится под небольшой струйкой чуть теплой. Выползает из ванной он уже не чувствуя ног, усталость валит. Кубанов беспомощно опускается на пол рядом с диваном, где уже размеренно похрапывает Лёша. В груди что-то закипает, что-то жгучее, страстное, почти болезненное, непреодолимо тянущее. Оно звучит постоянно, но сейчас, рядом со спящим Ростовом, ощущается слишком шумно и горячо. Захлёбываясь, Дарен прижимается дрожащими губами к руке мужчины, лежащей на краю дивана. Леша не просыпается, даже не шевелится. И его срывает. Он встает на колени у дивана и целует-целует-целует каждый кусочек кожи, до которого может дотянуться. Краснодар трясет как в страшном сне, который отчаянно не хочешь забывать. Потому что на эту ночь Леша только его, открытый и спящий, такой его.