Личный слуга

На следующий день Саймон приступил к своим обязанностям в полной мере. Он едва успел погрузиться в распорядок, разобрать первые бумаги и мысленно выстроить график обхода, как столкнулся с Джоном МакТавишем — тем самым внуком Маргарет. Джон появился в холле, когда Райли проверял сроки поставок и распределял обязанности между слугами. Сначала Саймон уловил лишь движение на лестнице, но через секунду услышал тяжёлый, театральный вздох, явно рассчитанный на то, чтобы привлечь внимание. Джон, небрежно опираясь на перила, смотрел прямо на него. — Райли, — протянул он лениво, растягивая гласные, словно пробуя имя на вкус. — У меня проблема. В моей комнате скучно-о. Саймон медленно оторвал взгляд от бумаг. Он старался не рассматривать юношу слишком пристально, но взгляд цеплялся сам. За синие глаза, обрамлённые тёмными ресницами, такими длинными и пушистыми как у принцесс. Только эта «принцесса» судя по интонациям, была до оскомины избалованной. — Сэр, если вам требуется что-то конкретное — мебель, книги или предметы декора, — ровно произнёс Саймон, возвращая взгляд к списку поставок, — сообщите об этом госпоже МакТавиш. Я лишь отвечаю за организацию работы прислуги и безопасность поместья. — Ой, да брось, — Джон махнул рукой, словно отмахивался от назойливой мухи, и сделал шаг вниз по лестнице, сокращая расстояние. — Бабушка постоянно занята. Мог бы и помочь, раз здесь крутишься. И почему сразу декор? Может, развлечений хочу. Саймон поднял голову, встретив взгляд голубых глаз. В них плескалось что-то озорное, почти детское, но с привкусом капризной требовательности. — Если это будет входить в мои обязанности, — ответил Саймон, — я выполню. Но пока что моя задача — обеспечивать порядок в этом доме, а не развлекать вас. Юноша открыл рот, явно собираясь возразить, парировать, может быть, даже нахамить — но замер, встретившись с ним взглядом. Секунду они смотрели друг на друга, и в этой короткой паузе повисло что-то неуловимое, что Саймон предпочёл не расшифровывать. — Ладно, — пробормотал Джон, и его плечи заметно опустились. Он отступил на шаг, будто потеряв вдруг весь свой задор. — Забудь. Саймон проводил его долгим взглядом, тяжело вздохнув. Ему будет сложно с ним. Следующие дни подтвердили первое впечатление. Джон МакТавиш и вправду оказался тем самым капризным ребёнком, которого Саймон мысленно окрестил «золотым телёнком». Юноша бродил по дому как неприкаянная тень, и везде, где он появлялся, словно сгущались тучи недовольства. За завтраком ворчал, что омлет пересолен, хотя повар, краснея от обиды, клялся, что клал соли ровно столько же, сколько всегда. Его круглое лицо пошло пятнами, когда он оправдывался перед Саймоном, а Джон, сидящий в столовой, демонстративно отодвинул тарелку. Позже, в библиотеке, Саймон стал свидетелем другой сцены. Джон набросился на горничную, вытиравшую пыль с корешков книг: «Что ты тут мельтешишь? Твоя возня мешает мне читать!» Девушка, совсем молоденькая, сжалась, едва не расплакалась и поспешила ретироваться, унося с собой влажную тряпку. Особенно досталось садовнику Томасу. Джон придрался к нему из-за каких-то невидимых пятен на лепестках роз, сказал, что они неправильные, и вообще кусты криво пострижены. А после потребовал пересадить лилии — они, видите ли, мешали виду из окна. Томас, тихий и робкий человек, любящий каждую травинку в своём саду, опустил голову и извинился. Саймон знал из обрывков разговоров прислуги, что у Томаса был сын, но тот погиб несколько лет назад. Старик не повышал голоса даже на провинившихся, а тут просто стоял и молча кивал под градом капризных претензий. Райли наблюдал за этим со стороны, сохраняя на лице невозмутимость, но внутри у него всё больше укреплялось одно наблюдение: Джон жаждал внимания. И преображался, стоило кому-то из родных обратить на него взгляд. Если бабушка, проходя мимо, спрашивала о его делах, Джон сразу расцветал: улыбка становилась широкой, голос мягким, в глазах загоралась искренняя радость. С родителями было то же самое: пара добрых слов — и он светился изнутри, старался казаться взрослее, рассудительнее, шутил, лишь бы задержать их внимание хоть на минуту. Так было со всеми, кто проявлял к нему интерес, даже с прислугой. Если же внимания не доставалось, его лицо мрачнело. Он цеплялся ко всему, язвил, требовал, сам напрашивался на контакт, лишь бы получить реакцию, отклик, почувствовать, что на него смотрят. Голодный до внимания, как бродячий пес до куска мяса. Странно, учитывая, что у него всё есть. Особенно Саймон замечал, как часто Джон пытается поймать именно его взгляд. То нарочно бросит фразу в его сторону, проходя мимо, то задаст ряд вопросов, не требующих ответа, то случайно встанет неподалёку, объясняя что-то слугам слишком громко, — лишь бы привлечь внимание нового управляющего. В глазах юноши загорался быстрый огонёк, когда Саймон оборачивался к нему, пусть даже на мгновение. И Райли приказал себе не реагировать на это. Вообще никак. Но Джон упорно навязывался ему с личными поручениями, хотя легко мог обратиться к своей прислуге. То просил подать десерт именно в кабинет, то велел найти определённую книгу в библиотеке, то повесить картину у себя в спальне, то поставить свежие цветы в вазу у кровати. Каждый раз Саймон спокойно указывал, что это не входит в круг его обязанностей, и распределял соответствующие задачи между другими сотрудниками. Он делал это подчёркнуто ровно, без тени раздражения, но и без намёка на личную заинтересованность. Эти диалоги повторялись на протяжении недели, словно заезженная пластинка. Джон испытывал его терпение, проверял, как долго тот сможет оставаться безупречно спокойным. Но постепенно Саймон заметил, что обращения смещаются — с безобидных просьб к чему-то иному, двусмысленному. К шуткам и подколам на грани флирта, если вообще можно было назвать это словом «флирт». Один раз, проходя мимо, Джон бросил, остановившись на секунду: «У вас всегда такое серьёзное лицо? Вы когда-нибудь улыбаетесь? Я бы хотел увидеть. Лицо у вас, кстати, симпатичное». Саймон промолчал, только кивнул, принимая информацию к сведению. Второй раз у сада, когда он обходил территорию, Джон возник словно из ниоткуда: «Сегодня красивый закат. Жаль, смотреть не с кем». И посмотрел при этом на Саймона так, что тому захотелось проверить, не прилипло ли что-то к одежде. Третий раз — когда Райли нёс ящик с бумагами, Джон окликнул его: «У вас хорошая физическая форма. Наверное, в армии научились. Мне бы такого тренера». И улыбнулся — не насмешливо, а как-то… открыто, что ли. Как теперь трактовать чужие слова? Это если допустить это самое «может быть». А если принять «не может» — тогда просто показалось. Просто мозг, распухший после травмы, теперь играет с ним злые шутки, и ему мерещится то, чего не существует. Джон — харизматичный парень, которому общение необходимо на уровне базовых потребностей, как воздух и вода. Совсем не обязательно истолковывать всё как нечто осмысленное. К тому же в армии бывало такое. Люди, наслышанные о Гоусте, пытались зацепить его вопросами, заглянуть под маску, надеясь найти там что-то — человека, личность, слабость. Хотели узнать, правда ли он такой, каким его описывали легенды. И в итоге всегда наталкивались на каменную стену безразличия, которую Саймон возвёл ещё в детстве. Если тогда, в юности, он ещё пытался строить отношения со сверстниками, то лет в двенадцать перестал. Столкнувшись с реальной взрослой жизнью, где эмоции были слабостью, а за привязанности приходилось платить слишком дорого. Спасибо отцу за эти ценные уроки. Ведь эта каменная стена оказалась надгробной плитой того двенадцатилетнего мальчика, который когда-то верил, что можно быть кому-то нужным просто так. При всём при этом Саймон, сохраняя невозмутимость в разговорах с Джоном, в глубине души был доволен положением дел. Работа в поместье оказалась куда лучше, чем он мог ожидать, когда соглашался на неё. Его комната отличалась от казармы разительно. Просторная, с высокими потолками, обставленная добротной мебелью из тёмного дерева, которая пахла временем и уважением. Широкая кровать с плотным льняным бельём, массивный шкаф, в котором поместились бы все его скудные пожитки с запасом, и письменный стол у окна — всё это создавало ощущение не служебного помещения, а чуть ли не личных покоев. Особенно он ценил свой кабинет, где проводил большую часть дня. Здесь царил строгий порядок, выстроенный по его собственной системе: полированный стол с резными узорами, мягкое удобное кресло с высокой спинкой, стеллажи с книгами и папками, разложенными так, как удобно ему, а не абстрактному «стандартному пользователю». Всё было подчинено логике, к которой он привык за годы службы. Но больше всего его удивило и, если честно, обрадовало качество питания. Всё было свежим, не уступало ресторанным блюдам с мишленовскими звёздами — он однажды пробовал такое, по случаю. Овощи с собственного огорода, мясо от своих фермеров, выпечка, которую готовили по старым семейным рецептам, передававшимся из поколения в поколение. Даже его скромные трапезы в одиночестве выглядели как мини-церемонии — с фарфоровой посудой, хрустальными бокалами, безупречной сервировкой, к которой быстро привыкаешь. Год назад он не мог даже подумать о таком. Если бы кто-то сказал ему, что он будет жить именно так, он бы рассмеялся в лицо этому человеку, посчитав его сумасшедшим. Даже сослуживцы не поверят, если он когда-нибудь расскажет им об этом. Впрочем, рассказывать он не собирался. Это было не то, чего он ожидал от гражданской жизни. Совсем не то. Но здесь был порядок. Были дисциплина и правила, которые нужно соблюдать, — и он знал их лучше, чем кто-либо. И, возможно, кто-то подумает, что эта работа скучная — бумажная волокита, переговоры с поставщиками, контроль прислуги, решение бесконечных мелких проблем. Но здесь он чувствовал себя в своей тарелке. Как в былые времена. В этом доме его слово имело вес. К нему прислушивались. Его опыт, его дисциплина, его способность держать всё под контролем ценились так же высоко, как в элитном подразделении. Он снова был тем, кто принимает решения, кто видит картину целиком и отвечает за результат. Иногда, глядя на бесцельное существование Джона, на его метания по дому в поисках хоть какого-то внимания, Саймон задавался вопросом: что было бы, если бы он согласился на предложение Прайса? Если бы остался в штабе? Скорее всего, ничего хорошего. В штабе он стал бы винтиком в бюрократической машине, с кучей бумаг, которые нужно подписывать не глядя — ведь кого интересует его мнение, если оно не совпадает с утверждённым планом? С бесконечными совещаниями, где его бы не слушали, даже если бы он видел ошибку за версту. Там не было осязаемой власти, той прямой связи между приказом и результатом, к которой он привык. Там он не чувствовал бы, что его слово что-то решает. Здесь он был собой. Человеком действия. Лидером. Тем, кто держит хаос под контролем, не давая ему расползтись по углам. И пусть Джон МакТавиш испытывает его терпение своими капризами и двусмысленными взглядами — Саймон знал твёрдо: он на своём месте. А всё остальное... Всё остальное не имело значения.