Шторм внутри нас

      Ночь в Хогвартсе редко бывала по-настоящему тихой, но эта казалась исключением. За окнами спальни мальчиков Гриффиндора завывал ветер, хлестал по стеклам колючий дождь, а небо то и дело вспыхивало бледными всполохами молний. Джеймс и Питер давно спали, укрывшись с головой одеялами. Не спали только двое.              Ремус сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел на бушующую стихию. Его тело все еще ломило после недавнего полнолуния, но эта боль была привычной, тупой. Гораздо острее ощущалось беспокойство, которое скручивало внутренности тугим узлом. И причиной этому был Сириус, который уже несколько минут молча стоял у его кровати, не сводя с него взгляда.       — Лунатик, — голос Сириуса был хриплым, почти шепотом, но в ночной тишине он прозвучал оглушительно громко.       Ремус вздрогнул, но не обернулся. Он чувствовал его присутствие каждой клеткой кожи. Чувствовал жар, исходящий от него, даже на расстоянии.       — Сириус, — так же тихо ответил он, продолжая смотреть в окно. — Ты должен спать.       — А ты? — Сириус сделал шаг, потом еще один, сокращая расстояние между ними. — Неужели моей звездной персоны мало и ты тут на других любуешься? Боюсь разочаровать, но ярче меня звезду не отыщешь.       В его голосе не было привычной насмешки. Только что-то глубокое, бархатное, от чего у Ремуса по спине пробежали мурашки. Он наконец повернул голову. Сириус стоял совсем близко, в одной лишь пижамной штанине, и его обнаженный торс в свете молний казался высеченным из мрамора. Длинные темные волосы растрепались, а в серых глазах бушевала такая же гроза, как и за окном.       — В такую погоду звезды навряд ли можно увидеть… Я не мог уснуть, — честно признался Ремус.       — Я тоже.       Сириус протянул руку и коснулся его щеки. Его пальцы были горячими на фоне холодной кожи Ремуса. Этот простой жест был подобен удару молнии. Все звуки — вой ветра, стук дождя, храп Питера — отошли на второй план, растворились. Остался только этот момент, это прикосновение, этот взгляд.       Страсть, которую они оба так долго и тщательно скрывали под маской дружбы, шуток и взаимных подколов, вдруг вырвалась наружу. Она была не нежной и робкой, а дикой, всепоглощающей, как шторм за окном.       Сириус наклонился, и их губы встретились. Это был не первый их поцелуй, первый случился случайно ещё на третьем курсе, когда Джеймс случайно толкнул Сириуса прямо на Ремуса, но он был другим. Первый поцелуй, если его можно так назвать, был случайным, легким соприкосновением губ, этот же был голодным, требовательным, отчаянным. Ремус ответил с той же силой, запустив пальцы в густые волосы Сириуса, притягивая его ближе, словно боясь, что тот исчезнет, растворится в ночи. Поцелуй был соленым от невысказанных слов и горьким от затаенного страха.       Сириус опустился на колени перед сидящим на подоконнике Ремусом, не разрывая поцелуя. Его руки скользнули под старый свитер Люпина, обжигая кожу прикосновениями. Он исследовал каждый шрам, каждую отметину, оставленную зверем, но не с жалостью, а с какой-то яростной, собственнической нежностью. Для него эти шрамы были не уродством, а картой жизни Ремуса, и он хотел изучить ее всю, до последней линии.              — Сириус… — выдохнул Ремус, когда их губы на мгновение разомкнулись. — Джеймс… Питер…        — Плевать, — прошептал Сириус ему в губы, и в этом слове было столько дерзости и уверенности, что все сомнения Ремуса испарились. — Пусть спят. Эта ночь — наша.       Он снова впился в его губы, на этот раз глубже, настойчивее. Ремус застонал, откидывая голову назад и давая Сириусу доступ к своей шее. Горячие поцелуи посыпались на ключицы, на горло, на место, где билась жилка, отсчитывая бешеный ритм его сердца. Каждый поцелуй был как клеймо, как обещание.       Ветер за окном взвыл с новой силой, и очередной раскат грома сотряс замок до самого основания. Но они не замечали ничего. Их собственный шторм был куда сильнее. Сириус стянул с Ремуса свитер, отбрасывая его в сторону. В тусклом свете, пробивающемся сквозь тучи, его тело, испещренное серебристыми шрамами, казалось хрупким и одновременно невероятно сильным. Сириус провел ладонью по его груди, чувствуя, как подрагивает кожа в ответ на его прикосновения.       Это была не просто физическая близость. Это был отчаянный порыв двух душ, которые слишком долго искали друг в друге убежище. В древнейшем и чистокровном роду Блэков Сириус задыхался от холодного презрения и отчуждения. В своем собственном теле Ремус непрерывно боролся с монстром — оборотнем, который каждый месяц стремился его уничтожить. Только рядом друг с другом они могли дышать свободно, только в объятиях друг друга они могли быть не мятежным наследником и не опасным оборотнем, а просто Сириусом и Ремусом — Бродягой и Лунатиком.       Ремус потянул Сириуса на себя, заставляя его подняться. Теперь они стояли лицом к лицу, так близко, что их дыхание смешивалось. Ремус обхватил лицо Сириуса ладонями, вглядываясь в его глаза, в которых бушевала гроза. Он видел в них не только страсть, но и страх — страх быть отвергнутым, страх потерять то единственное, что имело смысл в этом мире.       Ремус сам повел Сириуса к его кровати с пологом, который мог скрыть их от всего мира. Задернув тяжелую бархатную ткань, они погрузились в свое собственное пространство, наполненное теплом их тел и ритмом сбившегося дыхания. Для усиления уединения они наложили несколько заглушающих заклинаний, хотя в этом не было особой необходимости — храп Питера, напоминающий магловский перфоратор, заглушал все остальные звуки.       За пологом бушевала гроза, но внутри их маленького мира разгорался пожар страсти. В эту ночь, под аккомпанемент раскатов грома, дождя и храпа Хвоста, их сердца бились в унисон, а пламя поглощало их целиком, оставляя лишь пепел.       Сириус прижался к Ремусу всем телом, ощущая, как его собственное сердце колотится в груди, вторя бешеному ритму сердца Лунатика. Он прошелся поцелуями по каждому шраму на его теле, каждой линии, каждой впадинке, и в этом ощущении была какая-то дикая, первобытная нежность. Люпин выгибался на встречу изредка постанывая, один раз даже вскрикнул, когда Блэк прикусил особенно почувствевший сосок.       — Ты мой, Ремус, — прошептал Сириус, взгляд словно пьяный, он осмотрел Ремуса всего покрытого его метками. — Только мой.       И вот сейчас Люпин почувствовал, что попал в ловушку. Сириус его съест, без зазрения совести или ещё чего, поглотит всего Ремуса и не подавится. Разумным было бы сбежать, отступить… Но не хотелось. Хотелось быть поглощенным целиком и полностью.       Он притянул Сириуса ближе, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая терпкий запах его кожи, смешанный с ароматом ночной прохлады и чего-то неуловимо дикого, присущего только одному конкретному Блэку.       — А ты мой, Сириус, — ответил он, его голос хрипел, недавнее полнолуние, видимо Ремус ещё не полностью восстановился.              Сириус издал низкий, довольный рык, и их губы снова встретились. Этот поцелуй был другим — не таким легким, как первый, не отчаянным, как второй, он стал ещё более голодным, диким, если Ремус и думал что прошлый поцелуй был с ума сводящий, то он теперь понял что ошибался, наполненным чувствами через край.              Они исследовали друг друга с жадностью, словно пытаясь наверстать упущенные годы, все те моменты, когда они могли бы быть так близки, но не были. Руки Сириуса скользили по телу Ремуса, запоминая каждый изгиб, каждую мышцу, каждый шрам. Он целовал его везде, куда только мог дотянуться, оставляя на коже горячие следы, которые, казалось, горели не хуже чем адское пламя.              Ремус отвечал ему с такой же страстью, его пальцы впивались в плечи Сириуса, оставляя красные отметины. Он чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение, на каждый поцелуй, на каждый вздох. Боль от полнолуния, которая еще недавно казалась такой навязчиво тупой, теперь отступила, растворившись в этом вихре чувств. Осталось только это всепоглощающее желание, эта потребность быть единым целым с Сириусом.              Гроза за окном, казалось, достигла своего апогея. Молнии освещали комнату яркими вспышками, а раскаты грома сотрясали стены. Но внутри их маленького мира, за плотными бархатными шторами, бушевал свой собственный, куда более жаркий шторм. Сириус скользнул рукой вниз по его животу, его пальцы нежно коснулись края пижамных штанов Ремуса. Ремус замер, его дыхание участилось.              — Ты уверен? — прошептал он, его голос дрожал.       Сириус поднял на него взгляд, в его серых глазах отражались отблески молний. В них не было ни тени сомнения, только безграничная похоть и, как надеялся Люпин, любовь.       — Более чем, — ответил Сириус, и в его голосе звучала такая уверенность, что Ремус почувствовал, как все его страхи рассеиваются.       Он кивнул, и Сириус, с нежностью, которая могла бы растопить ледники, стянул с него штаны. Ремус почувствовал, как его тело охватывает волна жара. Он был полностью обнажен перед Сириусом, не впервой они могли и в душ и в ванную ходить вчетвером, но тогда обстановка была другая и они не были лишь вдвоем, и впервые за долгое время он чувствовал стыд и уязвимость.       Сириус опустился на колени перед ним, его взгляд был прикован к телу Ремуса. Он провел ладонью по его бедру, затем медленно поднялся выше, исследуя каждый сантиметр его кожи. Ремус закрыл глаза, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым поцелуем, который Сириус оставлял на его теле. Он чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение Сириуса, как его страсть разгорается с новой силой.       — Ты прекрасен, Ремус, — прошептал Сириус, его голос был полон восхищения. — Ты самое прекрасное, что я когда-либо видел.       Этих слов хватило, что бы Люпин окончательно поверил и пошел на встречу полному поглощению.