Баллада об Искуплении

Кориолан не шевелился. Вся спина от лопаток до поясницы горела от боли. Там, где твёрдые наконечники плети разодрали кожу, ещё сочилась кровь, пропитывая майку. Простынь под ним была холодная, и холод — единственное, что спасало от жара. Сколько времени прошло? Минуты? Или часы? В темноте — свет ему никто не включал — время текло иначе. Слишком медленно, растягивалось, как резина. Он пытался подняться, но каждый раз мышцы взрывались адской болью, что перед глазами плыли круги. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он дышал быстро, ловя спёртый воздух губами, потому что это отвлекало от боли и немного успокаивало. Кориолан считал дыхания, чтобы только не сойти с ума и не думать о том, что произойдёт дальше. Звать на помощь он даже не пытался — гордость не позволяла. Позвать на помощь здесь — это как наступить самому себе на горло и сломать шею. Это как сдаться Волумнии, признать её власть над собой. Она могла сослать его, могла бросить в самое пекло, могла лишить его еды и воды, но свободы — ни за что. Потому что он Сноу. И дело далеко не в его отце. Жажда мести спасала его. В холоде, в тишине, в абсолютной темноте, где он лежал, единственное, что не давало ему сдаться — ненависть к Галл и её прихвостням. Воды не было. Еды не было. Никто не приходил к нему или приходили в то время, пока он спал, потому что иногда он обнаруживал, что спину чем-то натёрли. Его постоянным спутником стал голод. Сперва просто сосало под ложечкой, потом появилась слабость. Пальцы мелко дрожали, голова кружилась при мысли о еде. И его сестра — жажда. Она была злее. Воду перестали давать на второй день. От обезвоживания язык стал шершавым, как наждачка, каждый вздох отзывался болью в сухом горле. И вот тогда хотелось в отчаянии позвать на помощь, но он даже кричать не мог. Он лежал, считая минуты, размышляя о разном: об Академии и одноклассниках, о Тигрис и Мадам-Бабушке, о Фесте Криде, о Клеменсии Давкоут. О тех временах, когда он не знал ещё таких забот и думал, что мир открыт ему. На деле всё оказалось иначе. Даже в Капитолии детей растят в информационном вакууме. Но мысли сами возвращались к воде. К той очищенной прозрачной воде, которую он пил в Академии. О молоке, которым его поила женщина в Восьмом. И слёзы сами текли из глаз при этих мыслях. Потому что за ними приходил страх, что он больше не увидит света, не обнимет Тигрис, не скажет бабушке добрых слов, не посмеётся с одноклассниками над новой глупой причёской профессора. Мысли хаотично метались в его голове. Его бросало из крайности в крайность. Пытаясь спастись от них, Кориолан вставал и шагал по камере. Два шага в одну сторону, два шага в другую. Разворот. И снова два шага туда, два шага обратно. Затем ноги начинали подкашиваться. Он садился, переводил дух. Только движение спасало его от безумия. Иногда он просыпался от звуков, которые ему мерещились, от ощущения чужих прикосновений на коже. Но когда он просыпался, во тьме никого не было. В тишине раздавался лишь шёпот собственного дыхания и стук сердца. Иногда темнота двигалась. Она плыла, кружилась, складывалась в лица. Женщина из Восьмого протягивала ему кружку, полную молока, холодного. Но стоило Кориолану прикоснуться к кружке, как образ женщины таял, и на её месте появлялся полковник Харт. Он молча стоял у стены и смотрел на него. Не говорил ничего, не осуждал, не подбадривал, просто молчал. Харта сменял старик Рэдпэд. Тот кланялся, благодарил и в его глазах светились слёзы. «Это галлюцинации, — догадался Кориолан. — Я читал об этом в учебнике. Такое бывает от голода и от жажды. Их нет здесь. Здесь только я и эти стены». Но лица назойливо не исчезали, мелькали в темноте век, становились более отчётливыми. Он уже не вёл счёт времени, когда впервые услышал шаги. Сначала далёкие, шаркающие. Они остановились у его двери. лязгнул засов. Кориолан поднялся на постели. Дверь приоткрылась совсем чуть-чуть, на ширину ладони. В полоске света он разглядел женскую фигуру. Медсестра. Белый халат, косынка на голове, в руках — металлическая кружка. В карцере стало немного светлее. Она осторожно, даже несколько пугливо вошла в помещение. — Тихо, Кориолан, — прошептала она. — Только не шуми. Он всмотрелся в черты её лица, насколько мог их различить, и вдруг узнал. Кейси! — Кейси? — прохрипел он. — Как ты здесь? Она приложила палец к губам, потом тихо ответила: — Меня должны были перевести во Второй. Но командир в Двенадцатом… он узнал, что я… что мы с тобой… Она замолчала, но Кориолан и так всё понял. — Мне сделали выговор, — продолжила Кейси. — Сказали, что я опозорила звание и перевели сюда. — Кейси… — А здесь, — голос её дрогнул, — здесь капитан Рурк взял меня под крыло. Сразу, как я приехала. Сказал, что таким красивым девушкам не место в лазарете, что он найдёт мне применение получше. Кориолан коснулся её щеки — она была горячая. Такая же горячая, как и у него. — Это моя вина, — прохрипел он. — Нет, это был не только твой выбор, — перебила Кейси. — Я спала с тобой, потому что хотела этого. Она поднесла к его губам кружку. — На, выпей. Вода была тёплой, чуть отдавала металлом — обычная вода из-под крана. Он глотал жадно, захлёбываясь, проливая на подбородок. — Тише, тише, — шептала Кейси, придерживая его голову. — Успеешь. Он выпил всю кружку до дна. Откинулся назад, тяжело дыша. — Прости меня, — сказал он. — Я не знал. Я не думал, что так выйдет. — Хватит винить себя, — ответила она. — Во всём виноваты они. Эти командиры, капитаны, майоры, генералы… они думают, что могут нами владеть. Думают — мы их собственность. Ты должен продолжать бороться. Убить их всех. Убить Волумнию Галл. Она коснулась его щеки, провела тёплыми мягкими пальцами по волосам, распутывая ими отросшие завитки. — Я убью их, — он схватил эту руку и сжал тонкое запястье. — Слышишь? Всех их убью, Кейси. Всех до одного. — Кориолан, ты делаешь мне больно, — всхлипнула она. — Отпусти меня. — Я отомщу им всем. Понимаешь? — Я прошу тебя… — вдруг её голос стал похож на голос Люси Грей, и Кориолан резко отпрянул. Никого рядом не было. Никакой полоски света. Никакой девушки в форме медсестры. Лишь холодная кружка в его дрожащей руке. Он обнаружил, что расплескал половину воды. Осталось совсем немного. Кориолан припал к ней губами, сделал пару глотков, подержал воду у себя во рту и поставил на пол кружку, а затем лёг и погрузился в сон. Во сне на него накидывали петлю у висельного дуба. Он задыхался, а люди вокруг смеялись и показывали на него пальцами. Вдали он заметил Сеяна Плинта, который большим пальцем провёл вдоль шеи. Сноу лишь кивнул ему. И его отпустили. Видения пришли и на следующий день. Снова в его руках оказывалась кружка воды. Но на этот раз её подал Сеян. Он тронул Кориолана за плечо и бросил коротко: — Подавись, тварь. Кружка выскользнула из неверных пальцев. — Ты что, слабак? А этот голос Кориолан не слышал уже много-много лет. В последний раз ему было пять, когда он его слышал. Это был отец. Жёсткий, не знающий пощады. — Я бы не сидел здесь, — сказал Красс Сноу, передвигаясь от одной стены к другой. — Я бы не позволил никому избить себя. Я бы не спасал этого старика, а расстрелял бы его и пошёл дальше. Чтобы выжить. А ты хочешь умереть? Как крыса? Бесславно. — Тебя всё равно убили, — сквозь зубы выдавил Кориолан. — Ты видел в людях только врагов. Послышался тихий смех. — А ты кого в них видишь? — Людей, — уверенно ответил Кориолан. — Тебе придётся увидеть правду рано или поздно. Иначе ты умрёшь. — Я уже видел достаточно. Я не стану тобой. Ты мнил себя свободным, но ты поднимал оружие по приказу, как верный пёс. Ты подчинялся чужой воле. — Нет, станешь. Со временем, станешь. Тебе придётся, чтобы занять президентское кресло. — Ни за что! — прошептал Кориолан темноте, обретшей силуэт его отца. — Я не стану лаять по чужой команде. Я сам займу президентское кресло. Не благодаря тебе, а вопреки. — Ты станешь мной, Кориолан, не отрицай мою кровь. — Не стану! — Кориолан встал и ударил кулаком по стене. — Не стану! — ещё раз. — Не стану! — и ещё раз. Он бил, пока облик отца не покинет комнату, пока на костяшках пальцев не почувствует жжение, пока не убедится, что он ещё жив. Темнота замолчала. Тут же открылась дверь, и свет ударил по глазам ослепительно-белый. Кориолан попятился и едва не упал, задев ногой брошенную кружку. Его подхватили под руки. — Вытаскивайте его! — услышал он голос Рурка. — Жив он ещё? — Жив, жив, — подтвердил конвоир справа. — Воняет хуже, чем стадо коров. Кориолан слабо дёрнулся в их руках и прохрипел: — Воды… Рурк прыснул смехом. Второй конвоир, что стоял справа, кулаком дал ему под самое ребро. — Воды, — передразнил Рурк. — Может, ещё чего желаете, ваше величество? И тут холодная струя ударила в лицо. Кориолан открыл рот, ловя брызги из шланга, захлёбываясь, пытаясь напиться. Это наверняка выглядело унизительно, но ему было плевать на чужое мнение сейчас. Когда зрение немного восстановилось, он разглядел Рурка. Капитан стоял в двух шагах, курил толстую сигару и смотрел с удовлетворением на результат своей «работы». Кориолана отпустили конвоиры, и он с трудом устоял на ногах — не хотел падать перед капитаном. Только не перед ним. — Ну, что, Сноу? Подумал о своём поведении? — спросил Рурк. — Я помогу тебе закрепить усвоенный урок. Сейчас пожрёшь в столовке, а потом отправишься в другой сад. Там как раз не хватает лишней пары рук мятежного миротворца. А ты у нас прямо горишь желанием выполнять работу этих дистриктных червяков, вот и покопашишься там от рассвета до заката. Может, с тобой урожай быстрее соберут. Его направили в яблоневый сад площадью 15 гектаров. От вида и аромата здешних крупных, спелых, налитых соком, красных, с глянцевой идеально блестящей кожурой яблок можно было сойти с ума. Особенно, когда ты ел только утром, наспех, пока взашей не вытолкал офицер из столовой, отправляя на работу. Сад опоясывала та же колючая проволока, находящаяся под постоянным напряжением, и две вышки: с одного и другого края, откуда наблюдали дежурные миротворцы с биноклями. Кориолан чувствовал на себе их насмешливые взгляды, хотя с такого расстояния не мог бы разглядеть, кто там сейчас дежурит. Возможно, среди них нашёлся бы и Рурк — он любил нагрянуть с внезапными проверками, сыграть в карты на деньги и ободрать младших офицеров, как липку, покурить, потянуть чай или коньяка и проследовать дальше. Но долго раздумывать не приходилось: работы было немерено. Командование поставило задачу: собрать весь урожай, не допустив падения хотя бы одного яблока. Если яблоки падали, их уже не отправляли в Капитолий — они оставались здесь, потому что упавшее яблоко могло испортиться по пути. За этим строго следили миротворцы, расхаживающие с оружием наперевес между стройными рядами. Некоторые из них были такими же рядовыми, как и Кориолан. Они спали в одной казарме, питались в одной столовой. Но теперь все поглядывали на него с издёвкой, подтрунивали. Сперва его их насмешки жалили, как осы-убийцы. Однако человек — удивительное существо. Он привыкает ко всему. К боли, к голоду, к унижениям, к несправедливости. Он просто делал свою работу и наблюдал за происходящим, ища возможности выбраться, отомстить, подгадить начальству, опустившему его так низко при всех. Яблоки он срывал быстро, не повреждая плодоножку, и так же идеально укладывал их в ящик, чтобы не мялись. В противном случае надсмотрщики могли ударить палкой по рукам — так они поступили с одним пареньком. Он уронил несколько яблок, за что миротворец свернул ему руку. С таким повреждением паренёк был обязан работать дальше. Но он выронил ящик, и яблоки покатились по земле. — Ах ты, криворукая скотина, — заорал миротворец и палкой замахнулся над головой паренька. Кориолан поймал своей рукой эту палку, сломал её пополам и отбросил в сторону, а затем быстро, не думая, собрал яблоки. — Ты чего, давно на гауптвахте не отдыхал, Сноу? — опешил надсмотрщик. Кориолан поднял голову и посмотрел прямо в его глаза, налитые кровью. — Я собираю яблоки, как и положено, а чем занимаетесь вы? Услышав это, другие сборщики прервали работу, ожидая развязки. Другие миротворцы тоже отвлеклись. Паренёк, что сидел позади Сноу на земле, приходя в себя после первого наказания, пугливо поглядывал то на него, то на миротворца. — Тебе бы лучше варежку не разевать лишний раз, — предупредил миротворец. — Собирай яблоки и не пизди. Иначе зубов лишишься. Он отошёл на пару шагов, потирая лоб синим платком, и тут паренёк встал и шепнул Кориолану на ухо: — Если хочешь его позлить, скажи ему что-нибудь про его жену. Она из Второго. Гром-баба. Работает прачкой у кого-то из родни капитана. Говорят, даже поколачивает его время от времени. Вот он шанс отстоять своё имя перед сослуживцами. — Что это у вас, рядовой? — Сноу выпрямился. — Платок, который стирает ваша жена? Поговаривают, что именно таким капитан Рурк вчера вытирал нос. Вокруг заржали миротворцы. Надсмотрщик-рядовой повернулся. В глазах пылал огонь гнева. Вот-вот бросится. — Спроси у него, почему он вчера задержался допоздна на работе, и его жена ждала его целый час, — прошептал паренёк-сборщик. — Рядовой, почему вы вчера задержались на работе, когда ваша жена пришла? Боялись, что она надерёт вам уши? Смех громом грянул над садом. Надсмотрщик закатал рукава и направился, сжав кулаки, в сторону Кориолана. В гневе он начал хаотично наносить удары. Кориолан легко ушёл от них, затем врезал по носу. Из ноздрей рядового пошла кровь. — Если хотите подраться, — гаркнул офицер, находившийся рядом, — мы построим каре, и выясните всё на кулаках. — Да пошёл ты к чёрту, — ответил рядовой. — Ты разговариваешь со старшим по званию, — подключился третий миротворец, стоявший около офицера. — Обоим выговор. Иди выполняй свою работу, а не прохлаждайся. — Тебе повезло, Сноу, — сказал рядовой, прикрывая нос синим платком. Когда он отошёл, паренёк смеялся, поднимая здоровой рукой яблоки. — Спасибо, — голос у него был гнусавый, детский. — Меня зовут Том. — Кориолан, — кивнул он. — Да про тебя тут только глухой не слышал, Кориолан Сноу, — Том усмехнулся. — Ты не застрелил старика Рэдпэда. Кориолан молча проводил взглядом офицера, который остановил потасовку. — Здесь о тебе толкуют всякое, — продолжил Том. — Что ты мятежник, предатель, капитолийская сволочь, которой не стоит доверять. Но теперь я вижу: не все слухи — правда. Он протянул сухую руку. Кориолан пожал её. — Если что надо будет — обращайся, — сказал Том. — Чем смогу — помогу. Чем мог помочь обычный сборщик? Кориолану было неловко даже обед его делить, когда тот расщедривался и отдавал половину того, что его матушка готовила единственному сыну. Кориолан ещё не знал, что та ситуация станет для него новым приговором. Всё случилось в конце сезона сбора урожая. День был невыносимо жаркий, душный. Даже птиц не было слышно — они прятались в тени. Работа замедлилась, и даже миротворцы никого не подгоняли, потому что им самим было лень сделать лишнее движение. За относительно тихое и примерное поведение Кориолана вновь повысили до надсмотрщика — не без участия того офицера, чьего имени он даже не знал. Он ходил между рядов, наблюдая за сбором, иногда помогал женщинам и старикам, иногда не замечал уроненных яблок. Но того, что он увидел в дальнем конце сада, в месте, что находилось прямо под второй вышкой, нельзя было ничем прикрыть. Несколько пацанов лет двенадцати-четырнадцати и девчонка лет десяти ели яблоки, прямо из ящика, а огрызки бросали за ограждение. Их пока никто не заметил, потому что он был единственным, кто дошёл до этой стороны сада. Остальные предпочитали останавливаться и переводить дух, чтобы было не так жарко. Кориолан выдохнул с немым отчаянием: только не это. Как назло послышался шорох сзади. Из-за деревьев выбрался ещё один миротворец. Он увидел опустошённый ящик, надкусанные яблоки в руках детей, их полные щёки, огрызки, не переброшенные через забор. Миротворец выскочил из-за деревьев мгновенно, будто только и ждал этого момента. Он налетел на долговязого парня, сбил с ног прикладом и начал бить — кулаками, ногами, плетью. — Вы что, сволочи, совсем охренели?! Воруете под носом! Парень кричал, закрывая голову руками. Кровь брызнула из разбитого носа, залила лицо. — Хватит! — заорал Кориолан, вклинившись между ним и подростком. Плеть ударила его по щеке. Он сам не понял, что случилось дальше. Кулак сам врезался в челюсть миротворца. Тот отлетел в сторону и чуть не упал на землю. — Я сказал — хватит! — отчётливее повторил Кориолан. Миротворец захрипел, замахал руками, пытаясь отбиться. Кориолан выхватил у него из кобуры пистолет, взвёл курок и приставил дуло ко лбу. Время остановилось. Кориолан смотрел в расширенные от ужаса глаза миротворца и чувствовал, как палец сам собой ложится на спусковой крючок. Один выстрел. Один — и всё кончится. Он больше никогда никого не ударит. — Сноу! Крик прозвучал откуда-то сверху. Кориолан поднял голову. На вышке стоял Рурк. Он просто сделал жест, и вскоре с вышки спустились двое миротворцев, высокие, широкоплечие. Они подлетели, вырвали из его рук оружие, придавили к земле, коленями прижав вытянутые руки. Удары посыпались градом: по голове, по корпусу, по печени. — Хватит! — рявкнул Рурк. — Тащите этого подонка ко мне. И этих сопляков тоже. Кориолана подняли, поволокли. Сквозь пелену боли он видел, как тащат подростков. Рурк в нетерпении спустился с вышки сам. Он стоял перед входом с плетью наперевес и едко улыбался. — Да у нас сегодня богатый улов, — сказал он, смакуя каждое слово, при взгляде на детей. — Вы знаете, что бывает за кражу, детишки. Решили проверить это на практике? Слишком скучно вам живётся, правда? Совсем как этому наглецу Сноу. Десятилетняя девочка едва не плакала, прижимаясь к одному из подростков. Кориолан с осуждением поглядывал на них: идиоты, не могли сделать это незаметно, хотя бы подождать, пока он к ним подойдёт… — Этих… — Рурк ткнул рукоятью плётки в подростков, — наказать. А Сноу посмотрит. Капитан ударил плетью по собственной ладони: — Начнём урок воспитания. Кориолан рванулся из железной хватки миротворца, но тот удержал его. — Стой, — крикнул он. — Это я. Это я им разрешил. Я думал, что здесь никто не увидит, и отдал им ящик. Это я виноват. Рурк посмотрел на него долгим взглядом. — Мой батя поговаривал: «Чистосердечное признание смягчает наказание». Что ж, смягчим его для воришек. Но они будут смотреть, как наказывают их защитника. Всыпьте ему десять плетей. Да так, чтоб потом неделю сам ходить не мог. Миротворцы выстроились перед вышкой. Кориолана привязали к столбу. — А я надеялся, Сноу, что перевоспитал тебя, — сказал Рурк, шмыгнув носом. — Посмотрим, сколько в тебе ещё этой дури осталось. Плеть со свистом рассекла воздух. От первого удара обожгло кожу. Затянувшиеся шрамы вспыхнули новой болью. Но Кориолан не вскрикнул. Он прикусил губу до мяса, рот наполнился кровью. Лишь бы не закричать, лишь бы не показать слабость. — Ты его жалеешь что ли? — возмутился Рурк. Плеть свистнула в воздухе. В ту же секунду в воздухе взорвался крик: — Эй, ублюдки, вам нужно это?! Кориолан рванул голову вверх. В ста метрах один из рабочих поднял над головой ящик, полный яблок. Из-за деревьев, со всех сторон, высыпали рабочие. Те самые, что ещё минуту назад стояли молча, опустив глаза. Теперь в их лицах не было ни страха, ни покорности — только ярость. — Поставь на место! — заорал надсмотрщик, но его голос прервался резким грохотом — сборщик бросил ящик на землю. — Я сказал поставить на место! Отовсюду из-за деревьев высыпали рабочие. Те самые, что ещё минуту назад молча стояли и смотрели, или те, кто собирал урожай без пререканий. Теперь их глаза блестели яростью. Миротворцам уже не было дела до наказания их сослуживца. Они бросились на сборщиков. Сначала кто-то кинул ящик в офицера. Затем полетел второй. Третий. Красные идеальные плоды градом посыпались на форму, разбивались о шлемы, хрустели под ботинками. — На, жрите! — кричала какая-то женщина, швыряя яблоки пригоршнями из-за укрытия. — Пусть Капитолий подавится! Миротворцы растерялись. Они слишком привыкли к послушной толпе, к согнутым спинам, к молчанию. Слишком давно здесь не было хорошего бунта. А рабочие уже переворачивали ящики, сооружая баррикады. Кто-то надкусил яблоко и, смеясь, растоптал следующее ногой. Сок брызнул во все стороны, смешиваясь с грязью. — Жрите, сволочи! — орал здоровенный мужчина, швыряя ящик прямо в лицо миротворцу. Тот покачнулся, взмахнул руками и рухнул. Другой рабочий — тощий, с безумными глазами — налетел на второго миротворца и со всей силы врезал ему яблоком прямо в лицо. Раздался хруст, миротворец заорал, схватившись за глаз, и рухнул на колени. Яблочная мякоть смешалась с кровью. — Глаз! Он ему глаз выбил! — закричал кто-то. — Поделом! — ответили из толпы. Рурк метался между дерущимися, размахивая плёткой, но его никто не слушал. Рабочие напирали, яблоки летели со всех сторон, превращая площадь в кроваво-фруктовое месиво. — Прекратить! — орал Роук. — Я приказываю! Или я всех сейчас перестреляю! В ответ ему в лицо прилетело яблоко. Капитан споткнулся, вытирая сок с глаз. И тут Кориолан засмеялся. Он смеялся тихо, хрипло, и густая кровь капала с губы прямо на землю. Рурк повернулся к нему, багровый от злости. — Заткнись, Сноу! — А то что? — Кориолан сплюнул сгусток крови прям ему под ноги. — Ударишь меня ещё раз? Тебе надо справиться с бунтом. Послышалась пальба. Дети тут же побежали прочь, сквозь деревья. Лишь девчонка обернулась на бегу и посмотрела на Кориолана. Она кивнула, приложила пальцы ладони к губам и повернула их к нему. — Тэсса! — окликнул её самый старший из них. — Бежим! Несколько бунтовщиков подстрелили, схватили, приставили к их головам автоматы, угрожая остальным. Но те не заробели. Ящики, из которых сделали баррикады, толкнули в сторону наступающих миротворцев. Конфликт грозил закончиться кроваво. Кориолан посмотрел, не ушли ли дети. Их уже было не видать среди листы. Он надеялся, что им удастся убежать, и при этой мысли в груди разливалось нечто тёплое. Громыхнул выстрел с вышки. Один из дежуривших миротворцев заговорил в мегафон: — Остановитесь, иначе умрёте все! — Да? — спросил один из мужчин-сборщиков. — А яблоки для Равинстилла ты будешь собирать, урод капитолийский?! — Пошли вы нахер! — поддержали его парни лет восемнадцати. — Мы слишком долго молчали! В небе что-то яростно громыхнуло. Кориолан пригнул голову, решив, что это нагрянул планолёт для поддержки с воздуха. Но нет. Это небо затянуло свинцовыми тучами. Рванул ураганный ветер. Он мигом снёс с деревьев яблоки, которые не успели сорвать, и те покатились под ноги дерущимся. А потом хлынул ливень. Холодный поток воды сразу успокоил всех: привёл в чувства и рабочих, и миротворцев. — В казарму! — заорал Рурк, стараясь перекричать ветер. — Все в казарму, живо! Больше никто не дрался. Миротворцы побежали в казармы, рабочие медленно разошлись, прячась от дождя под деревьями, под навесами или просто уходя в стену ливня, потому что за этой стеной их не достала бы ни одна пуля… Кориолана отвязали от столба и бросили в карцер. Рурк лично швырнул его, поддавая пинком под зад, и Сноу щекой впечатался в скользкую плитку. Кровь уже запеклась на его губе, но из-за этого рана открылась вновь, и он размазал по полу красные капли. Дверь захлопнулась за капитаном. Вспыхнул яркий свет. Рурк обеими руками поднял с пола Кориолана, тряхнул и ещё раз свалил вниз. — Это твоя вина, Сноу! — он догнал Кориолана резким ударом ноги по животу. — В том, что ты конченный идиот. Рурк с размаху ударил кулаком по спине. Кориолан охнул, перекатился, пытаясь подняться, но Рурк бил снова и снова — по плечам, по голове, по груди. С наслаждением. Он упивался каждым ударом. — Я тебя, собаку сутулую, или убью, или исправлю. Кориолан корчился на полу, закрываясь руками, но удары настигали его вновь и вновь. — Вставай, сука, — Рурк дёрнул его вверх за волосы и припечатал к стене. — Знаешь, ублюдок, я многое могу понять. Я мог понять, почему ты встал на сторону Харта. Он миротворец, бывалый на войне, он пользовался властью. Даже его обиды объяснимы. Он наклонился к лицу Сноу, и в нос ударил запах крепкого табака. — Но защищать этих вшей? — Рурк ударил кулаком по стене и ткнул пальцем в сторону, где остались сады. — Этих дистриктных крыс, которые когда-то чуть не разбомбили Капитолий… Этого я никогда не пойму. Кориолан медленно повернул голову и посмотрел в глаза Рурку. — А ты когда-нибудь голодал так, как они, — спросил он. — Я голодал. Я сам в Капитолии пух от голода, не видел яблок. А их дети не видят этих яблок никогда на своём столе. — Я так и думал, — в глазах Рурка мелькнуло что-то, похожее не то на понимание, не то на удивление, но лишь на краткий миг. — Ты просто псих, Сноу. Ненормальный. Тебе надо лечить голову. Но тут Кориолан улучил момент. Он толкнул коленом Рурка в живот. Капитан попятился. Сноу налетел на него, нанося удары по лицу, корпусу, куда придётся. Рурк отбился. Он был старше и тяжелее. Схватив рукой ведро, стоявшее в углу, он занёс его над Кориоланом. Ведро улетело в сторону, однако Кориолан отвлёкся и пропустид удар по щеке. Роук навалился сверху, прижал Кориолана к полу, занёс кулак для удара. — Хватит! — рявкнул он. Кориолан замер, тяжело дыша. Кровь текла из разбитой брови, заливала глаз, но он смотрел на Рурка без страха. Капитан встал, вытирая лицо. Губа у него была разбита, под глазом синел свежий фингал. Он посмотрел на дверь, в которую постучался кто-то. Видимо, его ожидали. Но он не позвал никого. Не пригласил на свою «вечеринку». — Идите нахер, сам справлюсь, — сказал он, ладонью стирая кровь с губы. Затем он посмотрел на отползающего к стене Кориолана: — Мне приказано вернуть тебя на правильную сторону. Вернуть наследника Красса Сноу в лоно Капитолия. Тот, кто очень уважает твоего отца. И я выполню приказ. Чего бы мне это ни стоило. Признаться, мне доставляет удовольствие калечить сына такого именитого генерала. Я пачкаю его чистенький мундир твоей кровью. Он рассмеялся. — Я буду навещать тебя каждый день, Сноу. Я выбью эту дурь из твоей головы. Пока ты не вспомнишь, кто ты на самом деле. Подумай об этом. У тебя достаточно времени. Дверь захлопнулась. Свет остался. Кориолан сполз на пол, прижался щекой к холодному бетону. Спина горела, каждое движение отдавалось болью, но в груди теплилось что-то странное. Гордость. Он ударил капитана Рурка. Он сказал ему правду в лицо. И Рурк даже не позвал охрану на этот раз — сам разобрался. Значит, боялся показаться слабым. Значит, и в нём было что-то человеческое, не выжженное системой до конца. Или он не хотел, чтобы кто-то видел, как капитан получил по морде от подчинённого? Кориолан прыснул смехом, вжимаясь головой в прохладную стену. Где-то отдалённо рокотал гром и шумел дождь. Он ждал следующей встречи с Рурком, как ждут встречи с лучшим другом. Он мерил комнату шагами, продумывал дальнейшие шаги. Если сборщики урожая взбунтовались, то следовало подогревать поставленный на огонь котёл до тех пор, пока бурлящая смесь не выльется из него, закипая. Утром Кориолан лежал на полу, считал удары сердца и смотрел на дверь. На этот раз в камере не выключали свет. Но это лучше, чем постоянный мрак: от света можно было спрятаться за подушкой из плотной мешковины. Хотя и так он не смог уснуть. В мыслях крутились убитые сослуживцы в Двенадцатом, женщина с молоком в Восьмом, Харт, расстрелянный своими же, старик Рэдпэд, девчонка с яблоневого сада, Том с вывихнутой миротворцем рукой… В этих людях было столько силы, столько потенциала, чтобы поднять ещё одно восстание. Однако к утру его стала гложить одна важная мысль, о которой он не подумал, прежде чем начать гнуть свою линию: Тринадцатый дистрикт. Во времена Тёмных дней именно Тринадцатый обеспечивал повстанцев оружием, иначе бы у них не получилось ничего. И именно его военные предприятия принадлежали семье Кориолана. Он был лишён подобного рода поддержке. Сейчас военные предприятия во Втором дистрикте принадлежали другому человеку — Страбону Плинту… если бы… Нет. Кориолан отмёл эту мысль, услышав шаги в коридоре. Он прислушался. Много шагов. Сюда следовала целая группа. Засов лязгнул. Дверь отворилась, и он поднялся. — Сноу, — сказал конвоир, стоя на пороге. — На выход. Кориолан не поверил своим ушам. А затем и глазам. Его повели не пытать, его проводили в особняк, в кабинет Рурка. Он вошёл в помещение, щурясь от непривычного после карцерного света. В кабинете было прохладно, пахло табаком и алкоголем. За столом сидел не Рурк. На него смотрел пожилой человек в дорогом сером костюме, с седыми висками и тяжёлый взглядом. Страбон Плинт. Кориолан не дошёл до стола, остановившись на полпути. — Оставьте нас, — сказал Страбон и кивнул миротворцам. Конвоиры послушно вышли за дверь и закрыли её за собой. Страбон устало вздохнул, покинул кресло, подошёл к Кориолану, всё ещё стоявшему в оцепенении. Он осмотрел его опухшее лицо, рану на губе. От его взгляда стало не по себе. Кориолан опустил глаза, как будто бы ждал удара. — Здравствуй, Кориолан, — мягко обратился мистер Плинт, продолжая его рассматривать. — Здравствуйте, мистер Плинт, — тихо отозвался Кориолан, не поднимая глаз. Он не мог смотреть в его глаза. Стыд предательски сковал всё тело, обездвижил. Кориолан боялся поднять голову и увидеть в глазах Страбона напоминание о гибели его сына. — Я примчался сюда, как только Тигрис узнала, что тебя перевели в Одиннадцатый. — Тигрис? — это оживило Кориолана. — Она?.. — Присядь, — Плинт нетерпеливо дёрнул губой. — Поговорим. Кориолан присел на табуретку, приставленную к столу. — Тигрис просила передать, что ждёт тебя, — он вернулся за стол. — Здесь я узнал, что происходит на самом деле. Взгляни на себя, — рот Плинта скривился в неприязни. — Кем ты стал? Ты подавал надежды на блестящее будущее. И что теперь? Где тот Кориолан Сноу, в которого верили все преподаватели из Академии? — Его больше нет, — прохрипел Кориолан. — Волумния Галл уничтожила его, как уничтожила вашего сына. Страбон поднял бровь. Тишина повисла в кабинете такая плотная, что её можно было резать ножом. — Мой… сын… — медленно, сквозь зубы, будто каждое слово давалось ему с трудом, сказал Страбон, — был предателем. И его казнили по закону. — Его казнили по ложному доносу, — Кориолан сказал твёрже, уверенность в словах росла, хотя он знал, что донос ложным не был. — Волумния подставила его. Сами подумайте: Сеян на публике сочувствовал дистриктам, называл Игры, так любимые ею, варварством. Он был помехой для неё. На эти слова Страбон ответил многозначительным молчанием. — А я продвинул игры на новый уровень: все смотрели. Волумния видела во мне того, кто способен продолжить её дело. Такого же жестокого, как и мой отец. Поэтому она подослала к нему шпиона, который зафиксировал его шуточный разговор со мной. Мы были пьяные. Толковали о всякой ерунде. И кто-то записал эту речь. Она получила запись и представила как доказательство измены. — Ты лжёшь… — Она вынудила вас сначала отдать наследство мне, а потом переписать его на мою кузину, потому что и я промахнулся. Так она унизила меня. — Я был рад отдать тебе состояние, потому что ты достойный человек. — Правда? — Кориолан нервно рассмеялся. — Вы так просто забыли своего сына, когда какая-то сошедшая с ума преподавательница обвинила его? Что ж вы за отец такой? Может, вы его никогда не любили? Правда в том, что он был единственным достойным человеком. И я не забыл ни одного его слова. Я пошёл по пути, который мне показал он, и не собираюсь сворачивать. — Что ты несёшь, мальчик? Ты выбрал дистрикты. Выбрал мятежи. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — Весьма. Страбон треснул кулаком по столу. — Нихрена ты не понимаешь, — он подался вперёд, опираясь на стол. — Думаешь, борешься за их свободу? За правду? А я вижу, как ты подводишь людей к краю пропасти, к гибели. Их пытают, расстреливают, бросают в карцеры. А ты? Ты идёшь вперёд, оставляя за собой горы трупов. Кориолан молчал. Каждое слово Страбона било наотмашь, потому что в них была правда. — Без тебя эти люди жили. Плохо, унизительно. Они голодали, но жили. Дышали. Обнимали детей. Но как только в каком-то дистрикте появляешься ты, люди мрут, как мухи. Ты понимаешь? — Да, — отчеканил Кориолан. Страбон на миг взял паузу. — И что ты на это скажешь, сынок? Кориолан поднял глаза. В них была такая усталость, такая глубина, такая боль, что Страбон на мгновение отвёл взгляд. — Мне эта жизнь уже понятна от и до, — сказал Кориолан. — За полтора года в дистриктах я познал больше, чем за восемнадцать лет в Капитолии. Жизнь? О, нет. Это борьба за выживание. Это постоянный страх: тебя могут убить из-за скуки, избить, потому что ты не так посмотрел на миротворца. Ты стоишь вокруг дерьма несправедливости, нищеты, разрухи, смотришь, как умирают близкие тебе люди, и ничего не можешь сделать, чтобы защитить их. И, просыпаясь утром, ты не знаешь, доживёшь ли до вечера. Он перевёл дыхание. Слова лились беспорядочным потоком. — Женщина в Восьмом отдала мне молоко, когда я свалился в обморок от голода, а её ребёнок умер из-за меня. Я видел, как миротворцы расстреляли своих же людей, потому что те не смогли предвидеть бунт. Я видел, как люди, которых я знал, умирали у моих ног, и я не мог их спасти. Я спас от расстрела старика и детей от наказания, и знаю, что они всё равно умрут здесь, в этом аду, рано или поздно, потому что я просто отсрочил их смерть. Вы сами из дистрикта. Неужели вы забыли, каково это? Страбон потупил взор. Он молчал, не глядя на Кориолана. Казалось, он плачет. — Да, может, они умрут. Многие погибнут. Да и я сам вряд ли выживу. Но мы умрём за то, во что верим. За право быть людьми. За право жить, любить, быть счастливыми. Жить до старости на коленях гораздо хуже. Страбон не отвечал ему очень долго. Очень. — Твоя бабушка скончалась, — сказал наконец он, и что-то в груди надорвалось. — Месяц назад. Время застыло. — Что? — прошептал Кориолан. — Бабушка. Она сошла с ума, когда тебя снова отправили на службу, и так и не пришла в себя. Кориолан сидел, не в силах пошевелиться. Бабушка. Единственный близкий человек, кроме Тигрис, кто оставался в особняке. По его щекам покатились слёзы, от которых разъедало раны. — Тигрис… — он не мог продолжать спокойно. — Как она? — Уже лучше, — перебил Страбон. — Она столько сделала для меня и для миссис Плинт после смерти Сеяна. Я век с ней не расплачусь. Она сильная, твоя кузина. Он встал, прошёлся по кабинету. — Она связалась с каким-то миротворцем в Восьмом, и тот рассказал ей, что тебя перевели в Девятый. Потом ей доложили, что ты здесь. И что тебя ненавидит командование. Страбон мрачно нахмурил брови: — Волумния Галл назвала тебя опасным, — сказал он. — Лично распорядилась, чтобы тебя переводили с места на место, чтобы ты гнил в дистриктах. Знаешь, что это значит? — Она боится меня. — Ты ей мешаешь, — поправил Страбон. — А значит, ты не пустое место. Ты тот, кто может изменить баланс сил. Ты тот, за кем пойдут люди. Он вернулся к столу, взял какую-то бумагу. Кориолан удивлённо наблюдал за ним, понимая только теперь, что его предыдущие слова о правоте Капитолия — прикрытие. — Моего влияния не хватает, чтобы вытащить тебя отсюда: мы с Тигрис предлагали им огромные суммы, только чтобы тебя отпустили домой. Мы обещали им, что будем держать тебя едва ли не на привязи. Но они отказываются наотрез. Они хотят увидеть, как ты сломаешься, как ты сам будешь умолять их на коленях вернуть тебя в Капитолий. Однако я могу пока перевести тебя в Седьмой дистрикт. Там сейчас на семейных лесопилках работает твой одноклассник — Фест Крид. Дальше — как пойдёт. Он протянул бумагу Кориолану. Тот взял дрожащими руками. Смотрел на подписи, печати, не веря своим глазам. — Я не знаю, что сказать, — прошептал он. — Как отблагодарить… — Не благодари, — Страбон оборвал его. — Как ты сказал, я лишь отсрочил неизбежное, и мне это не по душе. Волумния лишает меня и второго наследника. Она разрушает построенный мной дом до основания. Он отошёл к окну, закурил сигару. — Сеян любил тебя. Я не понимал его при жизни. Он казался мне мечтателем, не способным к решительным действиям. Но теперь… выслушав тебя, я подумал, что он был прав. А я жестоко ошибался, гоняясь за одобрением Капитолия. Кориолан поднялся, шатаясь. Ноги едва держали, но он заставил себя стоять прямо. — Мистер Плинт, передайте Тигрис, что я люблю её. Страбон кивнул. — Иди, собирай вещи и отправляйся в Седьмой. И помни: не дай им себя сломать. Ты Сноу, в конце концов. — Я помню.