с Новым...

Декабрь выдался тёплым. Аномально тёплым для предновогодней погоды, даже в Москве. Большие белые хлопья падали на землю, оседая тонким слоем снега на городских улицах. Улицы были украшены, чему Москва крайне удивлялся. Он смотрел в окно, отодвинув полупрозрачный тюль рукой. В блестящих, уже снова небесно-голубых, но все еще мелькавших красным глазах мелькали огни проезжающих машин, уши улавливали смех и крики поздравлений с Новым годом. А ему не было весело. Он действительно не понимал, почему все радуются. Плечи Московского были до боли напряжены, и, казалось, он не расслаблял их уже с десяток лет. Длинные и холодные пальцы легли на его предплечья, выводя из состояния этого странного транса. Романов медленно провел ладонями до его плеч, просто положив их на горизонтальную поверхность, одним движением призывая их опустить. —О чем ты думаешь? —А тебе, Саш, не кажется странным, что все радуются? У них страна разваливается, а они Новый год отмечают, - Миша не поворачивался, но все же невольно расслабил плечи, хоть и не до конца —Но мы же тоже отмечаем, - голос Александра был предельно спокойным и тихим, как и предыдущие шестьдесят с лишним лет. Ленинград не убирал руки, лишь опустил их таким же медленным движением в область ребер Москвы. Миша позволял. Всегда позволял. Глаза прикрылись. В такие моменты Михаил Юрьевич, Москва, великая столица, чувствовал себя мальчиком, которому наконец-то дали отдохнуть после тяжёлого дня, обняли и погладили по голове. Сейчас ему было хуже всех. По крайней мере, он так считал. Хуже, может, было только Саше, который терпел его отвратительное поведение. —Пойдём на диван. Саша отошел от него, не потянул за собой. На столе перед диваном стояли пара салатов, бутылка шампанского, два бокала и тарелка с мандаринами. Романова успокаивала очистка мандаринов, потому, сев на диван, он взял с блюда один из и начал чистить. Миша же наконец-то отпустил штору и медленно развернулся в сторону дивана, где из-за спинки виднелась кудрявая макушка Романова. Взгляд был отреченным, он медленно прошел к дивану и сел рядом с Сашей, переключая каналы пультом. Остановил на первом. "Лебединое озеро". Саша медленно оторвал глаза от мандарина и уставился в экран. —Опять, - он вздохнул, - хоть бы на "Щелкунчика" переключили. —...Никогда не любил балет, - голос хриплый от долгого молчания. Он потянулся к своему бокалу, шампанское тёплое, забытое. Он не пил. Просто держал в пальцах. Саша молчал. Он положил очищенный мандарин на край тарелки и взял следующий. —Ты в прошлом веке любил. В Большой меня таскал. Говорил: «Саш, ну посмотри, какие ножки». А сам засыпал на втором акте. Миша смотрит на него. Красные глаза в огнях гирлянды кажутся просто тёплыми. Почти живыми. —Я не на балет таскал. Я с тобой побыть таскал. Время уже близилось к двенадцати, Миша обнимал Сашу за плечи. Тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года, к людям с экранов обращался не президент, а писатель Задорнов. Московский смотрел, кажется, не моргая, а Романов положил голову на его плечо. Очки слегка сползли по переносице, но он не спешил их поправлять. Телевизор мигал, Миша обратил внимание на время. 00:00, а он все еще говорит. Новый год начался на минуту позже. —Дерьмо, Саша. Полное, - Саша выпил весь бокал залпом, встал на ноги. —Прорвёмся, Миш. Москва не выпил. Он просто встал и молча притянул его к себе, положив щеку на макушку Саши. Второй поднял руки и его прикосновение было лёгким. Мише было настолько страшно впервые за несколько десятилетий. Для Саши это было ценно. Он любил, когда Миша давал себе быть уязвимым при нем. Он сжал объятия крепче, утыкаясь носом ему в шею. Куранты уже дозвенели.