Osculum Mortis

Мрачный город плакал. Мелкая морось, похожая на холодный пот больного великана, стекала с окон домов и стеклянных витрин, тонула в паутине асфальтовых трещин, зажигая в них сотни отраженных неоновых огней.  С крыши небоскреба город лежал как на ладони — россыпь огней, размытая пеленой дождя, бесконечные нити машин, торопливо спешащие укрыться от дождя… Занка стоял у самого края, позволяя каплям дождя стекать по лицу, путаться в волосах, холодить кожу. Ему нравилось это чувство — оно напоминало ему о том, что когда-то, совсем недавно, его сердце билось в одном ритме с миллионами других. Он ловил это ощущение жадно, как ловит воздух утопающий. Потому что внутри — только голод. Только черная дыра, которая втягивает в себя все: кровь, одиночество, крики — и никогда не насыщается.  А дождь — настоящий. В нем пульсирует что-то, чего в самом Ниджике уже не осталось.  В нем пульсирует жизнь. — Ты лишь мучаешь себя, смотря на город. То и гляди — промокнешь и простынешь.  Голос раздался из темноты. Мягкий, вкрадчивый, до боли знакомый… Он знал кто это. Он всегда чувствовал его присутствие. Особенно после того, как Джаббер сделал его таким.  — Вампиры не болеют, забыл? — ровно ответит Занка, глядя вниз на огни. — И хватит уже. Хватит винить себя. Я же сам попросил, забыл? Вонгар промолчал. Он лишь приблизился к Ниджику, встал плечом к плечу.  — Ты просто выглядел так… задумчиво… так по-человечески…Рефлексируешь? Сомневаешься? — Иди ты.  — Грубо, но ладно, — Вонгар усмехнулся. Ладонь одной руки легла на плечо Занки, пальцы другой осторожно накрыли его кисть. Ниджик напрягся, замер, но не отстранился.  От Джаббера пахло сигаретным дымом, старой кожей и чем-то еще — горьковато-сладким, неуловимым. Чем-то, что Занка еще не научился идентифицировать — ядом.  — Снова за старое? — Вонгар кивнул вниз, на суетящихся людей. — Жертву выглядываешь? Или просто любуешься, пока мы тут сохнем? Ниджик молчал, ему было не до этого. Все его внимание было приковано к компании пьяных девушек, вывалившихся из бара. В голове, как заезженная пластинка, прокручивался один и тот же сценарий: подойти, улыбнуться, проводить до дома. Затащить в темный переулок, прижаться губами к шее. И — ничего. Провал. Позор. Бессилие, от которого хотелось выть. — Я не умею, — сухо выдавил он, смотря перед собой. Бесило. Бесило признавать свои слабости. Особенно ему, всегда превосходному. Бесило, даже, не смотря на чувства. Ниджик обернулся — и, разумеется, напоролся на кривую усмешку. Но глаза… Они смотрели не насмешливо. Цепко, изучающе… Голодно. — Там вроде ничего сложного. Кусаешь, пьешь. Технология древнейшая: подошел, цапнул, выпил. Азбука, не высшая математика.  — Яд! — Занка сбросил руку вампира со своего плеча, но в конце подхватил и сжал. — Как найти грань, скажи мне?! Вчера я подцепил девчонку. Думал — перекус, фастфуд, понимаешь? — а она рухнула. Вырубилась после полуглотка. Полглотка, Джаббер! Если бы я впрыснул меньше яда — она бы корчилась в агонии, пока не сдохла. Если бы больше — очнулась бы такой же, как я. И мучилась бы вечно. Где эта грань?! Где, чёрт возьми, эта проклятая грань?! Вонгар молчал, но улыбка его ширилась, а в глазах зажигался все более яркий, почти хищный огонь. Молодой, красивый, новорожденный — и такой беспомощный в своей силе вампир не знал базы.  — Ну и чего лыбишься? — голос Занки звенел от напряжения. — Вон какой довольный — пьешь кровь когда хочешь, все умеешь, а я? Я голодаю все это время. Если ты такой умный, то научи меня этой гребаной дозировке.  Джаббер шагнул вперед. Воздух меж ними спрессовался, стал плотным, почти осязаемым. Хоть вампиры и не излучают тепло, Ниджик почувствовал жар, исходящий из тела напротив. Быть может, это у него самого все внутри горело? — Это не наука, Занка, — прошептал Вонгар на ухо парню. Голос — жидкий мед, текучий яд. — Это — искусство. Чувство. Ты должен чувствовать пульс жертвы под губами, слышать ритм ее крови, считать удары сердца. Яд — не оружие. Яд — твоя слюна, пропитанная желанием. Впрыснешь на пике возбуждения — и жертва сама отдастся тебе, растает в твоих руках, как мороженое в жаркий полдень. Впрыснешь от страха — жертва ослепнет от ужаса, сердце остановится, и ты получишь мертвое мясо вместо ужина. Грань не в шее, мальчик, она — в твоей голове. Ниджик перехватил руку вампира, сжал ее, глядя прямо в эти дьявольские, красные глаза. — Тогда покажи, — выдохнул Занка. — Покажи мне эту грань. Дай прочувствовать ее снова. Прямо сейчас. На мне. Джаббер улыбнулся по-другому. Эта улыбка, медленная, хищная, расползалась, обещая многое.  Его пальцы скользнули в мокрые волосы Занки на затылке, сжались, потянули назад — не больно, но властно, заставляя шею открыться, подставиться под дождь, под взгляд.  Если бы Ниджик был человеком, то его серце бы выпрыгивало из груди, захлебываясь в бешеном ритме.  — Тсс, — Вонгар надавил своим пальцем на его губу, мучительно медленно обвел контур. — Хочешь знать, как научиться чувствовать дозу? Хочешь прочувствовать, как яд перестает быть смертельным приговором и становится сладким наслаждением? Я покажу тебе. Это безумие. Чистой воды безумие. Дурной тон, табу. Вампир кусает вампира? Впускает свой яд в собрата? Это страсть. Не акт насилия — акт глубокого доверия. Яд вампира для своего — не яд вовсе. Чистейший афродизиак, оголяющий нервы, плавящий мозги, превращая ее в тягучую карамель.  Они знали. Оба.  — Не боишься? Не боишься, что тебе понравится моя кровь? Не боишься, что выпьешь все ее остатки? — голос его предательски дрогнул, но он не отвел взгляд.  Хватка Джаббера ослабла, пальцы разжались и отпустили мокрые волосы. Он отступил на шаг. Затем еще на один.  — Решай уже: да или нет. Не останавливай меня, а то ведь и откажу, — Вонгар повернул голову в сторону города и засунул руки в карманы. — Будешь учиться сам, методом тыка. Позорь наш род — мне то что? Слова упали в тишину, как камни в воду. Ниджик почувствовал, как внутри что-то сжалось — обидно, больно, непонятно. Ему что, теперь молчать? Слова нельзя вставить? То же мне, учитель. — Ну и проваливай, — выплюнул он. — Бесишь. Всегда бесил, — конечно, Занка и сам не знал, что на него нашло. Обида? Или голод?  — Хорошо, — Джаббер вскинул руки, показывая, что разговор окончен. — Как скажешь, Darling.  И развернулся. Спокойно. Окончательно.  — Стой, — вырвалось громко. Отчаянно.  — Чего? — Вонгар замер, но не развернулся.  Ниджик укусил губу. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с испариной на лбу. Как странно, вампиры же не потеют. Или это адреналин? Медленно, глядя в спину уходящему, он расстегнул пуговицы рубашки, оттягивая её и оголяя бледную кожу шеи и ключицы: — Кусай. Только молчи.  Джаббер осторожно обернулся, боясь спугнуть мальца. Глаза его горели алым, играющим огнем. Кажется, именно этого он и добивался.  — Молчать? Обещаю. Буду говорить все, что только приходит на мой ум. Каждую мысль, каждое желание. Этого ведь хочешь? Вонгар не стал ждать ответа и второго приглашения. В одно движение он пересек расстояние, разделяющее их. Сильные руки толкнули Занку назад, прижимая спиной к мокрому, кирпичному парапету крыши. Холод камня пробил тонкую ткань рубашки, впился в лопатки, но Ниджик не обратил внимания. Он смотрел на Джаббера, на это лицо в сантиметре от своего. На эту дурацкую ухмылку, которая была не насмешливой, а собственнической.  — Смотри на меня, — приказал Вонгар, проводя кончиками пальцев по скуле Занки, очерчивая линию челюсти, спускаясь к подбородку, заставляя запрокинуть голову назад. — Только не закрывай глаза. Ты должен видеть, запоминать. Чувствовать.  Одна рука вцепилась в затылок, другая легла на плечо, оттягивая вниз. Полный контроль. Полная власть. И это бесило — но ещё больше заводило. Ниджик положил ладони на его талию, притягивая ближе. И, словно невзначай, наступил на ногу. Вонгар лишь хмыкнул — это позабавило его больше, чем разозлило. — Дерзкий, — Джаббер медленно наклонил голову, уткнувшись носом в изгиб шеи Ниджика, туда, где под тонкой кожей билась жилка.  Занка замер, чувствуя горячее дыхание на своей коже. Этот контраст с ледяным дождем… Контраст, от которого тело выгибалось само, без спроса, без разрешения.  — Такое чувство, что ты готов взорваться, — прошептал Вонгар прямо в кожу, его голос превратился в вибрацию, прошедшую сквозь все тело Ниджика. — Боишься, мальчик? — Пошел ты, — выдохнул Занка, впиваясь ногтями в кирпич за спиной, чтобы не вцепиться в Джаббера, не прижать его к себе так, чтобы кости хрустнули. — Боишься, — Вонгар усмехнулся и слегка прикусил кожу. — Правильно, страх делает кровь сладкой. Запомни это чувство. Ищи его в людях. Без него кровь — пустая пресная вода. Ниджик судорожно вздохнул. С каждым словом, с каждым прикосновением губ Джаббера к его шее становилось труднее дышать. Вонгар терся щекой о влажную кожу, покусывал мочку уха, шептал что-то низкое, неразборчивое — и не кусал. Дразнил, растягивал прелюдию.  — Ты не думай, — прокомментировал он, заметив, как Занка прикрыл глаза, — я не для того это делаю, чтобы завести тебя. Хотя и для этого тоже. Но в первую очередь — чтобы разогнать кровь. Чтобы ударила в поверхность. Чтобы первый глоток был… вкусным. Сечешь? Ниджик уже не слышал. Он плыл в этом тумане из дождя, холода, жара и запаха — дым, кожа, яд. — Сейчас, — предупредил Вонгар и его голос стал ниже, с рычащими нотками, — Сейчас ты почувствуешь укол. Не дергайся, расслабься. Доверься мне, я знаю, что делаю. У Ниджика не было выбора. Только доверие.  Мгновение давления, почти нежного, дразнящего, а затем — резкий, обжигающий прокол.  И мир взорвался.  Это не было больно. Это было в тысячу раз хуже и в тысячу раз лучше, чем в ту ночь, когда он умирал и становился монстром. Вместе с клыками в кровь хлынул яд — не парализующий, не убивающий, а пробуждающий. Каждая клетка включилась на полную мощность. Каждое нервное окончание стало оголенным проводом под напряжением. Зрение затуманилось, колени подкосились, и только рука Джаббера, обхватившая его талию, удержала его от падения.  — О… твою мать… — простонал Занка, запрокидывая голову назад, подставляя шею еще больше. Разум кричал, что так нельзя, что это подчинение. Но тело жило своей жизнью.  Это было похоже на оргазм, растянутый во времени, разлитый по венам расплавленным металлом. Каждое прикосновение мокрой одежды к коже отдавалось электрическим разрядом. Каждая капля дождя, падающая на лицо, казалась поцелуем. А губы Джаббера на шее, его клыки, его язык — это было центром вселенной, черной дырой, засасывающей все без остатка. Занка вздымал грудную клетку выше, выгибая спину. Его руки обхватили вампира, ногти царапали кожу под одеждой.  Вонгар пил медленно, растягивая удовольствие, смакуя не столько кровь, сколько реакцию Ниджика. Он втягивал в себя его эмоции — злость, страх, боль… Яд, текущий из его клыков, смешивался с кровью, возвращался обратно, замыкая порочный круг страсти, делая вампиров единым целым. — Вот так. Я даже рад, что ты не пил много крови жертв — я ярко ощущаю твою, ту же, что была в нашу первую встречу, — выдохнул Джаббер, на секунду отрываясь от шеи. Его губы и подборок были красными, — Чувствуешь? Твоя жертва чувствует то же самое, только в разы меньше возбуждения и больше боли. А теперь вторая фаза.  — Вторая? — голос Занки сорвался на хрип.  — Был бы ты обычным знакомым, она была бы всего одна, но ты ведь не просто знакомый, а? — Вонгар подмигнул парню, — Укус — это только приглашение. Теперь нужно забрать свое, — он вновь припал к ране, но на этот раз не просто пил. Он начал двигать челюстями, массируя клыками края ранки, заставляя яд вырабатываться снова, но уже в меньших количествах. Ниджик не смог сдержать крика, сразу растворившегося в шуме дождя. Его тело выгнулось дугой, руки сами собой вцепились в его плечи, раздирая ткань футболки. Он хотел большего. Он хотел, чтобы это никогда не кончалось. Но ничего не вечно.  Джаббер оторвался от шеи, зализал ранку, останавливая кровь. Ниджик обмяк в его руках, тяжело дыша, чувствуя эйфорию, возбуждение, разлитые по каждой клетке. А потом поднял глаза. В них все еще плескалась дымка, но появилось и новое — жадность. Не к крови. К тому, кто стоял напротив. — Теперь моя очередь, — хрипло сказал он. Джаббер удивленно приподнял бровь, но Занка уже развернул их, впечатывая его спиной в ту же стену. Вонгер позволил — с интересом наблюдая за этой метаморфозой. — Уверен? Я выпил прилично. — Заткнись. Напомню, что ты влил в меня свой яд. Напомню, что я сейчас хуже пубертатной двенадцатилетки.  Он неуклюже, но жадно прижался губами к шее Джаббера. Запах тот же — дым, кожа, яд. Занка лизнул кожу, чувствуя солоноватый привкус дождя. Он искал сосуд, как учил Джаббер, и нашел его — редкий, спокойный, могучий. — Сильнее, — прошептал Вонгар, запрокидывая голову, открывая шею, натягивая кожу. — Не бойся. Я не сломаюсь. Show me your teeth.  Ниджик послушался. Он впился клыками в кожу Джаббера, прорывая ее. И в тот же миг, повинуясь инстинкту, который вдруг проснулся в нем, он впрыснул яд. Он ждал чего угодно — крика, стона, попытки оттолкнуть. Но Джаббер лишь глубоко, протяжно выдохнул, и тело его, вместо того чтобы напрячься, расслабилось, почти стекая по стене вниз, повисая на плечах ученика. — Да… — выдохнул он. — Вот так… мальчик… учишься… Занка пил. Вкус крови Вонгара оказался сложным — терпким, с горчинкой старости и сладостью силы. Яд, который он впрыскивал, делал эту кровь еще пьянящее. Он чувствовал, как тело Джаббера начинает дрожать мелкой дрожью, как руки сжимаются на его талии почти до боли. Власть. Вот что это было. Держать в руках того, кто казался непоколебимым, и видеть, как он тает. Тела прошибал пот, либидо повышалось, а дыхание сбивалось. Не даром говорят, что у вампиров укус — интимнее любого секса. — Остановись, — вдруг прошептал Джаббер. — Занка… еще немного, и я… Но Занка останавливаться не планировал. Он хотел пить его до дна, хотел, чтобы Вонгар принадлежал ему хотя бы еще минуту. Но где-то на краю сознания мелькнула мысль о том самом чувстве, о котором говорил Джаббер. Чувство меры. С неимоверным усилием он оторвался от шеи, зализывая ранки. Вонгар выдохнул с облегчением и разочарованием одновременно. Джаббер открыл глаза. Ниджик видел в них не насмешку и не превосходство, а что-то похожее на… благодарность? И голод. Такой же сильный, как у него самого. — Ты… — начал Вонгар, но Ниджик не дал ему договорить. Он поцеловал его. Жестко, требовательно, смешивая вкус их крови на губах. Джаббер ответил мгновенно, запуская руки под мокрую рубашку, прижимая его к себе так, что, казалось, их сердца, два редких биения, должны были слиться в одно единое. Дождь хлестал по ним, холодный и злой, но они не замечали. Их тела горели в лихорадке, вызванной ядом и тем невыносимым притяжением, которое витало между ними с самой первой встречи. — Я не хотел, чтобы так… — прошептал Вонгар между поцелуями, кусая губу Ниджика. — Я хотел просто научить тебя… — Научил, — выдохнул Занка, царапая ногтями спину Джаббера. — Теперь я знаю, какую дозу впрыскивать людям, а какую тебе. Вонгар рассмеялся — хрипло, довольно — и потянулся к его ключицам. Но Ниджик поймал его лицо ладонями, заставляя смотреть в глаза. В этом взгляде не осталось места для игр. Только голод. Только собственническая, первобытная страсть, от которой у Джаббера перехватило дыхание. — Ты опасен, Занка, — прошептал он, и в голосе впервые не было насмешки. — Особенно сытый. Особенно под дозой. — Ты сам меня таким сделал.

***

Рассвет застал их на мокрой лестнице, спускающихся вниз, в просыпающийся город. Дождь давно кончился, небо наливалось персиком и золотом, а они оба выглядели так, будто пережили войну: рваная одежда, спутанные волосы, израненные губы… На шее Занки горела свежая метка. Алая, влажная, кричащая всем сородичам: «Занято! Не подходить! Моё!» — Ты охренел? — Ниджик тронул её пальцами и поморщился. — Теперь полгода буду ходить с твоим клеймом. Только после превращения она пропала, и вот опять! — Год, — поправил Джаббер, заботливо поправляя воротник его рубашки, чтобы скрыть след. — По тарифу за срочное обучение. И не ной, у меня тоже теперь твоя метка. — он отодвинул футболку, показывая аккуратную ранку на своей шее. — Знаешь, как жжётся, когда вампир-новичок яд впрыскивает? Я неделю буду с твоим послевкусием ходить. Занка усмехнулся, но в глазах плескалось что-то теплое, почти нежное: — Тебе же только в кайф, признай

***

В комнате было темно. Шторы задёрнуты плотно, ни один луч не смел просочиться внутрь. Джаббер сидел в кресле, наблюдая, как спит Занка. Тот свернулся калачиком, поджав колени к груди — по-детски беззащитно, нелепо для существа, способного разорвать глотку одним движением челюстей. Во сне он не был опасным. Во сне он был просто… милым. Вонгар провёл пальцами по своей шее, где всё ещё пульсировала чужая метка. Метка Занки. — Ты даже не представляешь, во что ввязался, мальчик, — тихо сказал он в пустоту. Ниджик пошевелился во сне, что-то пробормотал и перевернулся на другой бок. Джаббер улыбнулся. Встал, бесшумно лег рядом, притягивая его к себе. Тот сразу ткнулся носом куда-то в ключицу, вздохнул глубоко и замер, согревая своим не-теплом. Солнце встало над городом. А в комнате, в спасительной темноте, двое вампиров наконец-то перестали быть вечно голодными. До следующей ночи. До следующего укуса. До следующего раза, когда страх снова станет сладким.