Счастливого дня самобичевания

***

taylor swift — my tears ricochet

У меня не было сил уйти с достоинством

      Баки Барнсу по жизни не везло. Ну, не в том милом или бытовом смысле «попал под ливень» или «подгорел тост». Нет, ведь в его случае невезение было концепцией. Сначала его настигла война, потом он упал с поезда, ещё позже он стал ночным кошмаром, а теперь выяснилось, что он убил родителей миллиардерши с проблемами самоконтроля.       Поэтому он не удивился, что застрял в одном и том же дне. Просто на следующий день, когда всё повторилось до мелочей, он подумал: «Почему бы и нет?» Если уж Вселенная и решила его ненавидеть, то делать это она предпочитала с выдумкой. Внутри Джеймс умирал сотню раз, когда его дух ломали, стирали личность и память, но, видимо, кому-то там наверху показалось, что этого мало.       Потому что в этом дне была она — Таша Старк.       Какая-то изящная ирония в этом всё-таки была. Если бы Баки умел смеяться по-настоящему, он бы, наверное, оценил. Но вместо этого Барнс просто лежал на холодном полу и считал трещины на потолке, пытаясь вспомнить, в какой именно версии этого чёртового дня он уже видел, как паук убивал муху, которая запуталась в его паутине…       Иногда мужчина думал, будто их с Ташей связывает что-то большее, чем общая история насилия, будто судьба решила пошутить, но Баки никогда не верил в судьбу. Он просто знал, что если уж тебе «везёт», то обязательно с каким-то подвохом. А в его ситуации подвох был до смешного прост: он убил её родителей, она была его соулмейтом и день начинался снова.       «Счастливого дня самобичевания», — оставила Старк записку возле его тарелки с завтраком. Джеймс хотел, чтобы эта еда была отравлена, чтобы он умер мучительной смертью и больше не страдал хотя бы в этом дне, но утром он просыпался и снова натыкался на записку.

Я не ожидал, какую боль я принесу

      Джеймс не был уверен, что влюбился в Старк только потому, что она была его родственной душой. Ну что за ирония? Если где-то и существовал отдел космических шуток, отвечающий за распределение судеб, то кто-то явно получил повышение за этот очень дерзкий ход. Убить родителей человека и получить его же в комплекте к собственной судьбе — почти романтично.       Можно было бы свалить всё на метку, на химическую реакцию, на биологию или, в крайнем случае, на дурацкую концепцию «вселенской гармонии», в которой людям положено находить друг друга по фразам. Но мужчина не просто не верил в судьбу — он искренне ненавидел, когда всё можно было списать на судьбу.       Баки пытался быть честным с собой. Сколько раз он прокручивал это в голове? Если убрать метку, если стереть саму идею соулмейтов, если представить, что их ничего не связывает, кроме крови на его руках — влюбился бы он всё равно? Например, в её раздражённый взгляд, когда кто-то говорит очевидную глупость, в то, как девушка говорит быстрее, чем думает, и думает быстрее, чем все остальные, в то, как Таша не отводит глаз, даже когда знает, что правда будет ужасной… Помимо этого, Старк была упрямой, эгоистичной и сама себя называла «гением, миллиардершей, плейгёрл и филантропом».       Что ж, Джеймс Барнс, человек с железной рукой и длинным списком преступлений, влюбился не по приказу Вселенной, а по собственной воле. Просто так вышло, что влюбился он в дочь людей, которых убил, когда был Зимним Солдатом — всего-то.       Родственная душа. Словосочетание звучало почти издевательски, будто мир — или Вселенная — решили: «Ты причинил достаточно боли, чувак, вот тебе возможность чувствовать её в двойном объёме каждый день твоей жалкой жизни». И самое неприятное было в том, что Ташу он не мог даже возненавидеть за это — только себя и, возможно, саму идею счастья.

И я могу идти куда угодно, куда угодно, только не домой

      Когда Баки было двадцать пять, у него была чёткая концепция счастья: миленькая жена, скромный дом и пара ребятишек — ничего выдающегося. Просто ему хотелось дом с крыльцом, чтобы по вечерам скрипели ступени, хотелось, чтобы на кухне пахло кофе, а не машинным маслом, и чтобы дети спорили из-за игрушек. Барнс даже знал, каким будет этот дом: с облупившейся краской на заборе, который он будет перекрашивать каждое лето, с собакой, которая обязательно будет раздражать всех соседей, и качелями на заднем дворе, которые будут скрипеть. Всё это было простым и скучным счастьем. Джеймс тогда считал, что заслуживает его по умолчанию — вышло даже как-то неловко. Ведь теперь его «дом» — это штаб-квартиры и комнаты, где он никогда не распаковывает вещи полностью. Никакой тебе жены и детей — только самобичевание и груз воспоминаний на сильных плечах, которые устали тащить это дерьмо за собой.       И всё же, когда он смотрел на Ташу не как на Старк, не как на наследницу империи, не как на человека, которому он должен больше, чем способен вернуть, а просто на неё… Баки всегда вспоминал тот дом из своих грёз.       Выходило даже как-то нелепо.       Потому что Таша Старк — это не «скромный дом и пара ребятишек». Эта «плейгёрл» — реактивный двигатель, прикрученный к человеческому телу. Она слишком громкая, колкая, опасная и умная, а ещё очень гордая. Какой уж тут скромный дом с забором, который нужно перекрашивать каждое лето? Старк построит небоскрёб, если предложить ей выбор.       И всё равно… Иногда, когда девушка закатывала глаза и ворчала на него за бездушное молчание, когда бессознательно тянулась к его металлической руке, словно это самая обычная вещь в мире, — в его голове предательски возникала картина: крыльцо, скрип ступеней и Таша — это уже была не просто концепция счастья наивного двадцатипятилетнего парня, а смертный приговор…

И если я в огне, ты тоже станешь пеплом

      Баки прекрасно помнил, как услышал это. Таша стояла, опираясь на верстак, голограммы отражались в её грустных глазах, делая их почти нереальными. — Если это судьба, — сказала брюнетка, не глядя на Барнса, — то у меня к ней серьёзные претензии, — и усмехнулась, будто это была просто очередная колкость.       И каждый раз, когда день начинался заново, он ждал именно этого момента, принимая ненависть Старк почти с благодарностью. Но потом в её взгляде появлялось кое-что ещё — жалость.       Когда девушка смотрела на него и в её глазах, помимо гнева, мелькала усталость — не от него даже, а от самой ситуации, от того, что мир оказался настолько извращённым, — Баки чувствовал, как внутри что-то медленно трескается. Ведь ненависть он заслужил, страдания — тем более, но жалость? Барнс не хотел, чтобы она смотрела на него так, словно видит не монстра, а сломанного человека. Потому что если он просто чудовище, то всё просто, ведь чудовищ не любят и чудовищам не сочувствуют.       А если он человек…       Тогда всё сложнее. Потому что во взгляде Старк появлялось сомнение, и тогда к ненависти примешивалась память о том, как Джеймс услужливо приносил ей кофе в лабораторию — именно тогда в гневе появлялась трещина, через которую просачивалась боль.       Таша хотела бы ненавидеть Баки без остатка, без противоречий и без этой проклятой метки, которая тянула их друг к другу, даже когда разум упорно кричал «нет». Каждый раз, когда их взгляды сталкивались, Джеймс ловил себя на мысли, что предпочёл бы, чтобы девушка ударила его — всё что угодно, лишь бы не этот взгляд. Ведь ненависть можно пережить, страдания — вынести, но жалость в глазах женщины, в которую ты влюблён, — это было, чёрт возьми, слишком.

Даже в свой худший день, заслужил ли я, детка, весь тот ад, что ты мне устроила?

      Джеймс знал последовательность её слов, знал, в какой момент она отвернётся, знал, когда в глазах Таши появится тот самый разлом, но в тот раз было что-то не так. Девушка не отвернулась, а подошла ближе, и Баки успел только настороженно вдохнуть, прежде чем её ладонь легла ему на ворот куртки, притягивая к себе для поцелуя со вкусом виски. Что ж, именно такими губы Старк мужчина и представлял: мягкими, податливыми и горячими; хотелось толкнуть девушку к верстаку, подсадить и встать между её ног, прижимаясь, а Таша… Таша, как и всегда, сама не знала, чего хотела, поэтому раздался звук пощёчины.       Голова Барнса дёрнулась в сторону, а металлическая рука инстинктивно сжалась. Жгло совсем не щёку, а где-то внутри. — Ненавижу тебя, — выдохнула брюнетка, и в её голосе было слишком много всего, чтобы это можно было назвать только лишь ненавистью.       Баки, конечно, мог бы отступить или позволить ей уйти, но вместо этого он сделал шаг вперёд, бережно перехватил её запястья и прижал её к стене так, чтобы Таша могла уйти, если сама захочет этого. Барнс был выше, тяжелее и опаснее, а Старк… Девушка была просто миллиардершей с серьёзными проблемами вроде тех, о которых потом пишут мемуары. Отчего-то шатен всё равно чувствовал себя тем, кого сейчас казнят. — Ударь ещё раз, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Если станет легче. — Это ничего не меняет, — с неприкрытой яростью прошептала она.       Джеймс знал, что поцелуй ничего не меняет, ведь он всё ещё был убийцей её родителей, но день закончится и начнётся заново. Но в тот момент, когда её лоб почти коснулся его, когда их дыхание смешалось, мужчина позволил себе слабость, прижавшись лбом к её виску, как приговорённый. — Я знаю.

И ты бросаешь обвинения, опьянённая болью, вычёркивая из памяти самые лучшие годы

      Джеймс ведь не пережил падение с поезда, но пережил семьдесят лет промывки мозгов — в списке везунчиков он был явно на последнем месте. Некоторых людей Бог целовал в темечко, а его, кажется, Бог всеми силами избегал.       К поцелую с Ташей Старк он, как выяснилось, подготовлен не был. С точки зрения логики всё выглядело просто — она ненавидит его, целует, бьёт и снова заявляет, что ненавидит — почти математическая формула. Если бы Баки писал мемуары (чего, к счастью для человечества, никогда не случится), эту главу можно было бы назвать: «Как быть благодарным за пощёчину от любимой женщины».       А вообще, конечно, можно было списать всё на метку, на гормоны, на сверхкосмический садизм или на отсутствие себя в списке у Санты, потому что Джеймс вёл себя плохо последние лет семьдесят, но правда была куда менее поэтичной: ему всё понравилось. Учитывая его жизненный послужной список, радоваться пощёчине — это, пожалуй, хороший карьерный рост. Джеймс провёл языком по внутренней стороне щеки, вспоминая сам удар.       Между ними было что-то ещё. Ну, помимо её жгучей ненависти и его глупой влюблённости. Так что самым худшим образом Баки Барнс был эмоционально скомпрометирован. Теперь мужчина знал вкус губ Таши Старк, знал её теплоту и знал, что у него точно не всё в порядке с головой — но какой уж тут порядок после всего?       Видимо, у него всегда была странная идея о счастье. Раньше это был простой дом с крыльцом, сейчас — поцелуй, за которым следует пощёчина. Эволюция, как она есть…

Проклиная моё имя, желая, чтобы я остался

      Баки всё ждал, когда Таша скажет что-то острое, оттолкнёт его и построит между ними привычную стену. Когда она наконец произнесла его имя, мужчина замер. Девушка закрыла голограмму и вдруг сказала: — Я не знаю.       Барнс не сразу даже понял, о чём речь. — Не знаешь что? — Я не знаю как ответить тебе взаимностью, Баки, — это прозвучало почти как техническая проблема, словно она обсуждала сбой в системе, а не человеческие чувства. — Я… — и нервно провела рукой по спутанным волосам. — Я чувствую что-то, и искренне ненавижу это, потому что каждый раз, когда я позволяю себе хоть на секунду забыть, я всё равно вспоминаю… — её взгляд стал стеклянным. — Не знаю, как любить человека, который разрушил мою жизнь, — тихо продолжила Таша. — И не знаю, как не любить.       Баки даже позволил себе слабую усмешку, осознавая то, каким неудачником всю свою жизнь он действительно был (привет, Стив). — Учитывая мою биографию, Старк, безответная любовь — это для меня настоящий апгрейд. — Не хочу, чтобы ты был моим наказанием, — прошептала она, словно не слышала Джеймса.       Шатен хотел сказать, что наказание — это как раз он, но видя эту уязвимую сторону Таши, предпочёл другой ответ: — Ты ничего мне не должна, Старк, — произнёс он тоном, не терпящим возражений. — Даже взаимности.       А девушка смотрела на него так, словно это и есть самое жестокое, что он мог вообще ей когда-либо сказать. В любом случае, её «я не знаю как» — это уже больше, чем он вообще заслуживал.

Мы собираем камни, но не понимаем, зачем

— Я люблю тебя, — сказал Барнс, слабо улыбаясь.       Он ожидал игнорирования, громкой злости или того, что Таша и вовсе уйдёт, но девушка сделала шаг вперёд и поцеловала его. Её тонкие пальцы вцепились в жёсткую ткань его толстовки, очевидно, доказывая что-то себе. На секунду Джеймсу показалось, что Старк всё забыла. Потому что её горячие ладони скользнули ниже, пальцы подцепили край ткани и потянули вверх. На секунду — всего на одну жалкую секунду — он это позволил, а потом резко перехватил её запястья. — Таша, — хриплым от желания голосом произнёс он. — Не так. — А как? — зло спросила брюнетка, тяжело дыша.       Баки отпустил её руки, но не отошёл ни на шаг, пока девушка смотрела на него так, как будто он только что лишил её последнего оружия. Это была трещина — та самая, чёрт возьми, трещина. Таша хотела забыться, а он не мог позволить себе быть её обезболивающим. Тогда её ладонь взметнулась быстрее, чем он успел среагировать — на этот раз Джеймс даже не вздрогнул. — Ты даже это не даёшь мне сделать, — с горечью прошептала Старк. — Я не буду тем, о чём ты пожалеешь утром, — заверил он девушку. Было даже как-то неловко, учитывая его прошлое.       Таша усмехнулась, качая головой. — Ты уже.       К несчастью для Таши (но к радости для Баки), он был одновременно её проклятием и её слабостью. И, может, однажды, в какой-то из версий этих безумных Вселенных, где Джеймсу никогда не везло, Старк поцелует его только потому, что устала бороться. Вероятно, его сердце этого не выдержит, но вдруг повезёт?

А ты — героиня, летающая вокруг и прячущая лицо

— Если это проклятие, — негромко произнесла Таша, что-то листая в телефоне, — то я устала с ним бороться, — слишком много раз надежда для Баки оказывалась просто очередной вариацией пытки, поэтому мужчина предпочёл не двигаться. — Я всё ещё злюсь, — честно добавила она. — И, возможно, буду злиться всегда, — это было справедливо, и не имело ничего общего с его тотальным невезением. — Но я тоже тебя люблю, как бы жалко это ни звучало, Баки Барнс.       Безумная мультивселенная не взорвалась, его сердце не остановилось, не перезапустился и этот бесконечный день, в котором ему стабильно не везло, но идея счастья изменилась окончательно. Когда-то это был дом с крыльцом, миленькая жена и пара ребятишек, потом — поцелуй, за которым следует пощёчина и открытая ненависть.       А теперь…       Теперь его счастье было в лице Таши Старк, которая знала о нём всё самое худшее, но всё равно полюбила — может, не совсем чудовище, но кого-то очень похожего. — Ты уверена? — спросил он тихо, касаясь её скулы. Барнс сомневался в этом мире, а значит, сомневался во всём. — Нет, — честно призналась Старк. — Но я больше не хочу спорить с судьбой.       Джеймс ждал, когда всё обнулится, но утро не наступило. Он, как человек, которому хронически не везло, вдруг понял простую вещь: день наконец-то закончился. Тогда мужчина позволил себе дерзкую мысль: возможно, его странная идея о счастье наконец-то перестала быть наказанием. Возможно, впервые за много лет это и было простым счастьем.       И всё же… Камни были собраны. Значит, кому-то оставалось лишь щёлкнуть перчаткой Бесконечности. Поэтому как бы день ни закончился, каким бы простым ни выглядело счастье, Джеймсу Барнсу никогда не везло. Так что вернувшись после щелчка, он не удивился, когда даже его счастье оказалось с подвохом.

Счастливого дня самобичевания, мой любимый Баки. Раз уж кто-то нашёл способ тебя вернуть, считай, что в этот раз тебе наконец-то повезло. Я, наверное, в итоге стану пеплом. В любом случае, не разрушь всё окончательно и попытайся не умереть. Помни: даже если я мертва, я всё равно тебя люблю.

Навсегда,

твой самый худший ночной кошмар

      И всё-таки… прошлая концепция счастья Баки была проще.