Высшая степень признания в любви

      Пустота ощущалась булыжником, вставшим поперёк горла, залитым в вены цементом, ржавыми иглами под ногтями, едкой солью на белках глаз. Она как ощутимый холод на кончиках пальцев, что колол их, мучил и не отступал ни на день. Я был брошенной собакой с пустующим желудком, что уже приклеился к позвонку от голода, пока верёвка врезалась в мою плоть и гнила там вместе с мясом.       Сначала это было забавно, интересно и интригующе. Я не мог оторвать глаз от его ловких рук и длинных пальцев, что с элегантностью, присущей разве что самому Богу, препарировали кошку. Тогда я ещё не знал, что конечным животным, что он захочет вскрыть, буду именно я.       Он был безумно ослепителен, его глубокие серые глаза с примесью зелёного смотрели мне прямо в душу, выворачивая ту наизнанку. На его бледной шее висела цепочка с узорным золотым крестиком, а запястья украшали чётки с ликом святых, волосы были выкрашены в розовый оттенок, что был подобен сладкой сахарной вате. Его острый, пронзительный до дрожи взгляд и азартная улыбка на губах сразу дали мне понять, что он отбитый на голову псих, совершенно невменяемый урод. И от него надо было бежать тут же, уносить ноги или вообще сразу же заявить в ментовку. Но я остался, смотрел, следовал за ним и учился у него. Любовался им как каким-то сокровищем и ждал от него похвалы, как послушный брошенный в дождь щенок.       Меня он учил сначала на крысах, что он скупал в зоомагазинах, и мышках. Он подарил мне медицинский скальпель и показал, как правильно резать плоть, а потом разделывать и как потрошить несчастных зверюшек. Было непривычно, пугающе и страшно, но стоило мне увидеть, как он внимательно наблюдает за моими действиями, как страх исчезал, появлялось удовольствие с перемешкой неловкости. Неловкости от его внимания, которое на самом-то деле мне безумно хотелось заполучить. После крыс пошли кролики, кошки и собаки. С каждым новым животным на разделочном столе настоящий зверь просыпался в нём самом. Его голод к вскрытию, сырому мясу и кишкам становился всё больше и больше, а я лишь верно помогал ему отлавливать и покупать маленьких жертв для наших скальпелей.       Он коллекционировал черепа свиней, их визг, пока он вырезал им сердце на живую, был для него подобен музыке или и вовсе колыбели. Его улыбка в такие моменты запоминалась мне, вшивалась в подкорку сознания, и я не видел ни кучи трупов, ни крови, ничего кроме его улыбки.       Однажды он предложил мне кусок сырой собачатины со своей руки, сначала я подумал, что он шутит, но, взглянув в его пристальные глаза, понял, что этот конченый псих был абсолютно серьёзен. И я съел. Открыл рот, и он своими хирургически искусными пальцами вложил мне мясо псины на язык и, похлопав по щеке, сказал: «Умница». Меня чуть не вырвало, но я был счастлив от его похвалы, как самая настоящая собака.       Ставка психа снова повысилась спустя пару месяцев, и после животного мяса он хотел испить человеческой крови. Он воткнул в свою вену систему и выкачивал из себя литр крови. Первый глоток он позволил сделать мне, и это было будоражуще, но только вот не от самой крови, а от того, что она принадлежала именно ему. После меня вырвало, и долгое время меня мутило, но внутренне я был рад, как какой-то ребёнок от сладкого.       Как-то он предложил потушить о его шею сигарету, потом прижать раскалённое лезвие ножа, а после и вовсе притащил тавр для клеймения животных. Вся его белая шея была усыпана уродливыми красными ожогами и волдырями от моих рук, и они были подобны искусству, моей росписи на нём, как личный автограф. Они словно кричали: «Он мой», «Я его пометил».       Позже взамен на его ожоги он проколол мне уши шилом, сделал по пять дырок в каждой мочке и хряще, вырвал мне плоскогубцами ногти на мизинцах обоих рук и вырезал мне бритвой для стрижек аккуратную звезду на левой щеке. Это было сродни блаженству, пусть и невыносимо болезненному, но сделанному его руками для меня. Только для меня.       Мы мешали с ним водку с кофе и энергетиками, пили ночи напролёт и встречали рассветы стрельбой из его обреза по жестяным банкам пива на заброшках нашего города. Он научил меня ставить уколы другому и самому себе, мы вкалывали друг другу лидокаин для более глубоких порезов до жировой прослойки и вырезали на телах распятие христа. Он подарил мне букву своего имени на запястье партаком. Мы сыпали солью на свежие раны и заливали их уксусом, нашим стонам и рычанием от мук не было конца, это было больно, сладко, интимно, вольно и по-собственнически. Все наши действия и поступки были ясны и понятны только нам двоим, я был его, а он был моим. Это была только наша кровавая тайна, никому не поведанная и неизвестная.       По воскресеньям он брал меня с собою в церковь на службу, он пел в хоре, читал молитвы в белоснежно-золотом подряснике, выглядя как истинный ангел под падающими лучами света из-под стеклянных фресок. Даже его пение походило на божественное благословение. Я пил из его рук причастное вино и боролся с желанием посреди церковнослужителей пасть перед ним на колени и поцеловать край золотого подрясника.       Он был старше, девятнадцатилетний студент второго курса медколледжа. Имел невероятную харизму, едкий сарказм, вечное желание уметь летать подобно птице и девушку. Его пассия не была похожа на меня, ни единого шрама, пластыря или кучи бинтов на теле, и это значило, что для него я был особенным. Тем, кого он посвятил в своё занятие и показал любовь к боли. И это была не она, не та сучка, которую он целовал по углам коридора, а я. Я был тем, на чьей шее он затянул кожаный ремень и душил до красноты, до закатывания глаз и слёз. Именно мне он говорил, насколько чудесного оттенка моя кровь и какие красивые заплаканные от мук у меня глаза.       На мой семнадцатилетний день рождения он позвал к себе на дачу отпраздновать и заодно пообещал мне показать что-то невероятное. И этим что-то невероятным оказалась доза снотворного, пара шприцов лидокаина и набор хирургических инструментов. Надев медицинские перчатки, он отрезал мне мягкую ткань на правом бедре, приговаривая, что он угостить меня жаренным человеческим бекончиком. Первые слои мяса снимались практические безболезненно из-за пары кубов лидокаина, но потом анестезия переставала действовать на более глубоких уровнях. Я терял сознание от боли, но не литры крови, ибо он знал, как именно сохранять, поддерживать мою жизнь во время всех своих экзекуций. Он кормил меня моим любимым шоколадным тортом и даже зажёг для меня праздничные свечи. Это было так мило, что я готов был плакать не от боли, а от того, что он запомнил вкус моего любимого десерта. Позже, поняв, что от лидокаина не было толку и я орал от каждого отрезанного куска, он перешёл на украденные из колледжа ампулы морфина.       Я был счастлив, что в его желудок отправилось именно моё мясо, а не той его девки, признаться, даже мне самому понравился жареный хруст собственного мясца на языке с его любимым соусом сладким чилли. Я запомнил, какие блюда он ест чаще всего, со сколькими ложками пьёт кофе и какой обожаемы его вкус чипсов.       Он брал мою кровь, но не пил её, а просто поливал бабушкину рассаду на подоконнике, и, о боже, каким это было расточительством. Но раз он так желал её использовать, то я позволил это ему, ровно как и всё остальное. С каждым днём мне становилось только хуже, и я всё чаще терял сознание, моё тело лишалось мяса, зубов, последних ногтей и носа. Вскоре у него не осталось ни анестезии, ни обезболивающего, и тогда, погладив меня по щеке, так нежно, кончиками пальцев по зажившей звезде, он сказал мне потерпеть и что вскоре всё закончится, подарив мне самую ласковую улыбку из всех, что я когда-либо видел на его лице. Это и было моим самым желанным подарком — его улыбка.       Он сказал, что внутренности животных ему надоели, что он хочет сорвать куш и вскрыть живого человека. Потрогать собственными руками горячие органы, вдохнуть их запах и попробовать на вкус, чтобы знать, кто был лучше, человек или зверь.       Но самым лучшем был именно он.       Последнее, что я видел, это очередной скальпель, расходящуюся кожу на моём животе и его сахарные розовые волосы, до которых я мечтал дотронуться. Я пытался разглядеть, с каким лицом он вспарывал мне брюхо, но видел лишь смазанную муть, а так хотелось знать, счастлив ли он, что вскрывает именно меня, и было ли это высшей степенью признания в любви?