Бремя белого посоха

Прошла ещё одна бессонная ночь. Веки наместника Гондора безнадёжно тяжелели. Вдыхая утренний запах росы, находясь во Дворе Фонтана, он пустым взглядом мазнул по Башне Эктелиона. Тронный зал, а точнее его чёрное кресло и пустой трон короля мигом всплыли в его сознании. Там же, в его воспоминаниях, стояла стража. Боромир даже сквозь собственную память чувствовал исходящее от них напряжение: то, как они смотрели, с какой дотошностью пытались разглядеть в нём изъян. В их глазах он читал сомнения в его праве на регентство, праве на Белый Посох. И пусть все боялись упоминать при нём погибшего на войне короля, он ощущал их неприязнь. После долгих месяцев беспамятства в Палатах Исцеления ему пришлось столкнуться с суровой действительностью: отец мёртв, а временным наместником выступал его младший брат Фарамир. Так, и словно этого было мало, на Гондор обрушилась жестокая, кровопролитная война. И что ему следовало предпринять? Конечно, он собирался на войну вместе со всеми. Кто он, если не воин Белого Древа? Он был обязан защитить свою Родину. Это был его долг не только как наследника наместника, но и его личное решение. Однако Фарамир, утверждая, что старший брат ещё слишком слаб, сказал ему остаться для защиты Минас Тирита — городу нужен был защитник, — а сам он отправится в авангарде. Боромира всегда готовили к управлению государством, с детства учили быть первым, но то, что обрушилось на него тогда и после войны… К такому невозможно подготовиться. Но самым главным испытанием стал Фродо. Тот самый хоббит, о котором теперь слагали легенды, облекая его имя в вековую славу. Встретив его в Палатах Исцеления, Боромир понял, что больше не сможет его отпустить. Это он, пока Фродо пребывал в забытье после Мордора, провёл долгие часы у его постели. Это он, совсем как в детстве, каждые несколько часов донимал Иорет расспросами о том, поправится ли хоббит. А когда Фродо наконец открыл глаза, Боромир не стал бросаться громкими обещаниями. Он шаг за шагом, день за днём возвращал потерянное доверие. Гордый сын Денетора смиренно просил прощения, открыто признавая своё малодушие у подножия Амон Хена. Он не оправдывался; он просто был рядом, делом доказывая, что с гибелью Кольца безумие больше не властно над его разумом. За то время, что Фродо провёл в Палатах Исцеления, проходя последние рубежи выздоровления, Боромир успел сильно привязаться к хоббиту. Грызущее чувство вины со временем переросло в романтическое влечение. Настолько глубокое, что мысль о том, что Фродо может быть дорог кому-то ещё, казалась ему невыносимой. Доброжелательность, с которой к полурослику относились остальные участники похода, временно оставшиеся в крепости, вызывала у Боромира неописуемое раздражение, а в моменты особого напряжения и вовсе граничила с яростью. И всему виной был только он. Хоббит, который заставлял обычно сурового воина, всю жизнь учившегося скрывать истинные чувства, полыхать изнутри. Этот полурослик пробуждал в его сознании настоящий вихрь, несущий за собой самые безумные, собственнические мысли. И нет, это более никак не было связано с влиянием Кольца. И однажды, измученный бесконечной внутренней борьбой, Боромир больше не смог держать это в себе. Он открылся Фродо, сам признавая, что его чувства, возможно, граничат с безумием. Каково же было его изумление, когда хоббит, покраснев до кончиков ушей, доверил ему свою самую сокровенную тайну — он испытывал то же самое. Наместник до сих пор помнил этот надломленный голос, стыдливый румянец на щеках Фродо и тот невинный взгляд, с которым были произнесены эти слова. Помнил, как сам мягко приподнял его лицо за подбородок, как хоббит, отбросив страх, податливо потянулся навстречу, и как их губы наконец слились в робком, доверительном поцелуе. Но лишь самое начало их отношений — запретных из-за разницы в расах и статусе — было отмечено этой невинной робостью. Вскоре всё вокруг них стало обретать глубокий, чувственный подтекст. Наместник меньше всего ожидал, что за внешней хрупкостью хоббитов могла скрываться поразительная выносливость… и что в своих желаниях они порой могут быть до неприличия ненасытны. Переезд в Гондор, которому предшествовали долгие сборы в Бэг-Энде и доверительный разговор с Бильбо, подарил им долгожданное умиротворение. Ну или, как минимум, иллюзию полного всевластия над своей жизнью. Казалось, худшее позади. Враг повержен, тень над Средиземьем рассеялась, и впереди их ждали лишь мирные, безоблачные дни. Но не тут-то было. Государственные дела требовали от Боромира максимальной сосредоточенности: необходимость поднимать Гондор из руин и вести его к процветанию отнимала немыслимо много сил. В итоге их личная жизнь не просто оскудела; она сошла на нет. И наместник вновь ощутил себя тем самым уязвимым спутником из Братства, который неосознанно ревновал хоббита к каждому встречному. Даже сейчас. Даже здесь. Показательным был случай с портнихой, к которой они пришли за привычной для Фродо Ширской одеждой. Боромир стоял рядом и остро ощущал, что происходило нечто непозволительное. Хоббит, конечно, отмахивался и твердил, что ему показалось, но разве короля можно обмануть? Он отлично видел, как пышногрудая ткачиха заигрывала с его возлюбленным, метая на него блестящие взгляды. И то, как хитро она изгибалась, чтобы Фродо волей-неволей утыкался глазами в её пышную, стянутую корсетом грудь. И это не могло не выводить наместника из себя. Ну как Фродо умудрялся не замечать столь очевидного флирта? И ладно бы просто не замечать, но ведь он позволял этому происходить! Впрочем, нет. Боромир верил ему. Безоговорочно, свято верил в его верность. Дело было не в Фродо. Просто эти женщины… Они позволяли себе слишком много. Даже присутствие наместника, стоявшего плечом к плечу со своим хоббитом, не казалось им преградой. Именно это и заставляло его вновь задумываться о ненадёжности собственной стражи. Ну чего ещё ждать от придворной гвардии, если даже простые швеи не желали проявлять к нему и его спутнику должного почтения? Признаться честно, всё это доводило Боромира до сильного раздражения. До такой взвинченности, при которой кулаки сами собой сжимались, а в груди появлялось стойкое желание кого-нибудь ударить. И посильнее. В такие моменты наместник даже скучал по походу: орки преследовали их по пятам, так что выместить злость на ком-то не составляло труда. До встречи с Теоденом оставалось ещё несколько часов — если, конечно, Король Марки не вздумает явиться раньше срока. Король заставил себя отвести взгляд от Белой Башни, оборвав бесплодные размышления о собственной никчёмности — и как властителя, и как любовника. Желая преуспеть хотя бы в одном из этих призваний, он принял внезапное решение вернуться в покои к Фродо, который сейчас наверняка мирно спал в их общей постели. Близился второй завтрак, а после столь ответственного дела Фродо, верный привычкам своего народа, всегда возвращался под теплое одеяло. Местонахождение хоббита было очевидным. Едва сдерживая порыв, Боромир пошёл самым коротким путем. Шаги его эхом отзывались в пустых коридорах, мраморный пол гудел под подошвами, а величественные светлые стены с золотыми узорами сливались в сплошную полосу, пока он мерил шагами расстояние до спальни. Он решительно приблизился к двери, украшенной золотым узором в виде Белого Древа. Но стоило ему протянуть руку к рукояти, собираясь с силой толкнуть створку, как он замер. До его слуха донёсся звонкий хохот, который он не мог спутать ни с чем на свете: смеялся Фродо. А следом за этим смехом раздался вкрадчивый, тихий голос… Леголаса?! Что, Балрог его подери, здесь происходит? Не в силах больше подслушивать, Боромир одним мощным толчком распахнул тяжёлую дверь. Перед ним предстала возмутительная картина: лесной эльф сидел на краю их постели — Боромир готов был поклясться, что на их законном месте! — в своей привычной расслабленной манере. В длинных изящных пальцах он держал кусочек лембаса, явно отломленный от лепешки, которую Фродо припрятал про запас. А Фродо… Фродо сидел рядом, привалившись плечом к эльфу, и заливисто смеялся. Смеялся так, что глаза его сияли, а на щеках выступил тот самый румянец, который Боромир так любил. Но стоило королю переступить порог, как смех мгновенно стих. Фродо и Леголас устремили взгляды на вошедшего. И Боромир почувствовал, как вместо привычного тепла их спальни, где так уютно пахло травами, которыми в последнее время увлёкся Фродо, комнату заполнил чужеродный, морозный запах Лихолесья. — Боромир! — с улыбкой воскликнул хоббит. — Ты пришёл раньше, чем я ожидал. Я думал, что ты будешь на приёме только после полудня, — вдруг задумчиво добавил Фродо. Судя по тому, с какой ненавистью король смотрел на эльфа, нетрудно было догадаться, что тот не просто взбешён — он готов сию же минуту сотворить с этим наглым эльфом что-то непоправимое. И под гнётом этого взгляда Леголас поднялся с постели с грацией, от которой у Боромира ещё сильнее зачесались кулаки. Эльф церемонно поклонился, но даже в этих «уважительных» поклонах король всегда чуял скрытую насмешку. — Ваше Величество, — произнёс Леголас своим текучим, как ручей, голосом. — Прошу простить меня за вторжение. Мы договорились с Фродо о встрече ещё неделю назад… Но, видимо, он совершенно забыл вас предупредить. Тот стоял с непроницаемым лицом, но в глазах его определённо плясали смешинки. Словно всё это было забавной игрой. Словно ревность Гондорского правителя — всего лишь забавный спектакль. — Леголас, — голос Боромира звучал обманчиво спокойно, так спокойно, что сам Фродо насторожился. — Благодарю тебя за визит. Но сейчас нам с Фродо нужно поговорить. Наедине. Он не намекал, он говорил прямым текстом: Леголасу здесь не место, и если тот не уберётся сам, король применит силу. Эльф это чувствовал. Глаза его слегка сузились, но вслух он сказал лишь: — Разумеется, Ваше Величество. Фродо, мы продолжим в другой раз. — Да, конечно, — пробормотал хоббит, но Боромир уже не слушал. Он смотрел, как эльф скользит к двери, как его плащ почти не колышется от шагов, как дверь за ним закрывается с тихим, издевательски вежливым щелчком. Он не стал ждать подходящего момента. Его эмоции переполняли настолько, что он не мог больше сдерживаться. Фродо встал с кровати и попытался что-то сказать, но не успел произнести ни слова, как Боромир резко схватил его за ворот полуразвязанной рубахи. Он прижал Фродо к стене и с силой впился в его губы. В этом поцелуе отразилась вся его необузданная ярость, стремление стереть из памяти хоббита воспоминание даже о малейшем присутствии эльфа в этой комнате. Фродо выдохнул ему в губы, но не отстранился, наоборот, вцепился в камзол мёртвой хваткой и ответил с тем же нестерпимым голодом. От этого король почувствовал, как слабеет в коленях, и томно простонал ему в рот. Он резко запустил пальцы под распахнутую рубаху, вынуждая Фродо приоткрыть губы в сладком стоне, прогнуться в спине и обнажить шею. И тогда Боромир забыл обо всём: о приличиях, о сдержанности. Оголившаяся кожа стала приглашением, от которого он не мог отказаться. Он припал губами к бледной шее, жадно, собственнически. — Мой, — хрипло выдохнул он, отрываясь от шеи лишь на мгновение, чтобы тут же припасть снова, ещё жаднее, ещё отчаяннее. — Только мой. Он переминал губами чувствительную кожу, заставляя её воспаляться и краснеть самыми разными оттенками: от почти невинного розового до глубокого багрянца. Фродо не мог сдерживать стонов. Он подавался навстречу каждому новому прикосновению, доверчиво обнажая шею. И от этой податливости, от той мелодии звуков, что срывалась с губ его хоббита, Боромиру становилось ещё невыносимее. Хотелось впиваться глубже, кусать сильнее, оставлять на этой бледной коже такие следы, чтобы ни один чужой взгляд не смел к ней приблизиться. Фродо выгибался под ним, дышал прерывисто, царапал спину сквозь камзол и совсем не пытался остановить это безумие. И когда король на мгновение замер, заглядывая ему в глаза, Фродо сам подался вверх и впился зубами в его нижнюю губу. В этом его ответном движении не было боли. Только ответный голод, только молчаливое «да» на всё, что Боромир так и не решился спросить. И король рассмеялся ему в губы, облегчённо, почти благодарно. Как хорошо, что Фродо чувствовал то же самое. Испытывал тот же поток безумия и возбуждения, застилавший глаза и диктовавший действовать. Что он тоже подавался навстречу, что хотел этого так же сильно. Что в этой ревности, сводившей с ума, Боромир был не один. И он придёт на встречу с лесным королём с алыми метками на шее, которые не скроет даже самый высокий воротник. И пусть все видят. Пусть смотрят. Пусть знают: у правителя Гондора есть только одна слабость — и она изнывает под его крепкими руками, оставляя ответные метки на его груди.