День без тебя

Сон был дрейфом. Коротким, поверхностным. Будто лежишь, распластанный, посреди океана. Что-то наблюдает из глубины, цепляется за руки, но утонуть не даёт. Он спит. Или нет. Грань стёрта. Дешёвый мотель, где-то в пустыне. Кондиционер трещит, но работает. На полу, на жёстком ковре, воняющем пылью, — они. Просто два тела. Два дурака. Ви лежит на боку, затягивается самокруткой. И к её тёплому, загорелому плечу он прижимается губами. Прикусывает слегка. Не ради страсти. Ради факта: вот она — живая. А он не легенда Найт-Сити. Просто так себе парень. Которого, конечно, бесит «Арасака», но абстрактно. Как погода. Парень, которому хватает этой комнаты, этой травы, этого плеча. Они кочуют от одной заправки к другой, только сотня пакетиков дешёвого кофе и пара спальников. Картинка старается быть нежной, но мешает бутафорский блеск. Как будто прямо сейчас из-за угла выпрыгнет оператор, и режиссёр крикнет в рупор: «Стоп!». Это — сувенир. Блестящий брелок из мира, в котором они не жили. Салют из конфетти, который прячет дешевые декорации. Но на плече Ви всё ещё остаётся красный полумесяц от его зубов. Он тянется к нему, и рука проходит насквозь. Дрейф рвётся как тонкая плёнка. И сквозь дыру заползает будильник: предсмертный хрип сигнализации. Джонни прожимает кнопку. Сознание возвращается, глубина исчезает. На смену плоскому сну приходит головная боль, вонь изо рта и онемевшая рука. В глотке скребёт засуха. Джонни хочет потянуться за остатками пива у кровати, но тело не слушается. С какой-то посторонней, нежной автономией, оно само вытягивается, медленно сбрасывая сон. Ладони над головой складываются лодочкой, спина приятно ноет. Джонни насильно ломает это грациозное движение, заставляет мышцы дернуться в судороге. Замирает в нелепой позе: одна рука вверху, вторая внизу, ноги в раскоряку. Вспышка гнева — на диссонанс, на тело. На всё. И тело снова подчиняется. Джонни опускает руки. Рефлекс был правильным, естественным продолжением тела. А вот Джонни был чужим. Тишина вокруг быстро распадается на части. Шуршание вентилятора. Лай собаки за стеной. Стройка за окном. Реальность просачивается в комнату — маленькую, серую, не похожую на те, что снимала Ви. Но здесь, среди запаха, в котором не было ничего знакомого, дышалось проще. На кухне играет радио само по себе — помехи с той, другой стороны жизни. Джонни переключает волну, ставит чайник. Садится на стул, тут же прилипает. На полу — виновница липкости — разлитая бутылка виски. Хорошая бутылка. Джонни вздыхает и хватает со стола пачку сигарет. «Курение убивает» — крупно, кричаще. Ну и что с того? Всё убивает. Всё. Но сигареты он давно не покупал. В памяти всплывает вчерашняя ночь: охрипший смех гиен под тупое кино на фоне. И много курева. Из приоткрытого окна задувает, и Джонни ёжится, закидывает ногу на ногу. Связки в бедре отзываются тупым протестом. Тело Ви, привыкшее к собранности снайпера, до сих пор корчится от этой разболтанности. Мочевой пузырь тянет. Джонни нехотя сползает с табуретки, плетётся в туалет. Всё ещё пытка: как будто пытаешься обоссать бензопилу. Цистит, сказал риппер. Пиздец, подумал Джонни. Таблетки лежат тут же, на стиралке. Он глотает их не запивая, не давая горечи прилипнуть к нёбу — старый трюк. Только раньше это была боевая фарма, а теперь ципрофлоксацин. Напротив туалета жужжит холодильник — рухлядь от прошлых жильцов. Вся дверь облеплена дешёвыми магнитиками с океаном. Двенадцатое октября — единственная записка, которую они держат. Цифры обведены столько раз, что синева чернил просвечивает с обратной стороны бумаги. Сегодня только одиннадцатое. Но завтрашний день бросает мутную тень на всё, что рядом. Круги вокруг цифр — ритуальный частокол, построенный, чтобы спрятать один день от всего остального года. Попытка очертить пустоту, внутри которой следы памяти становятся чётче, а желание их стереть непреодолимым. Забыть было бы честно. Он не украл это тело — он его получил. Не сделка, а шанс, который выпадает только уродам и дуракам. Незаслуженно. Но этот шанс был как раскалённое золото — желанное, ослепительное, но обжигающее до костей при попытке коснуться. И у этого золота есть уродливый близнец — тяжёлые шарики ртутной тоски. Схватишь один — он распадётся на десяток других, мельче и неуловимее. Оставь — и будешь медленно подыхать от испарений. Джонни глотает ещё таблетку и встаёт. Опять болит грудь, и он на автомате разминает её ладонями. Это тело давно не было храмом памяти, и никогда — чистоты. Оно было тряпками, которые пихаешь в щели окна зимой, было дыхательной трубкой между вегетативным телом и пульсом. Было обжитой съемной квартирой, на выкуп которой у тебя никогда не хватит денег. Рождение и смерть — гравитация, которую нельзя преодолеть. Но нормальное большинство не считает это слабостью. Свечки, тортики, погребальные венки — атрибуты смирения. Двенадцатое октября таким атрибутом не было. Но за год успеваешь отвыкнуть. Сначала дни еле плетутся, как подстреленные. Потом, хромают, но встают на ноги. Потом идут вперёд, продолжая иногда сплёвывать кровь. А потом совсем затихают. И жить становится проще. Пока круг снова не замкнётся. Джонни затягивается в последний раз и бросает бычок в унитаз. Открывает кран, чтобы помыть руки, но на ладони льётся холодная струйка воды. Плевать на аварию ниже по улице, на задубевшие пальцы, на собственную тень на стене. Обычно — плевать. Но у Ви будет горячая вода. Хотя бы сегодня. И завтра. Поэтому Джонни идёт на кухню, роется по ящикам, находит одну единственную кастрюлю с ржавым дном. Железо выдержит ещё несколько раундов, но, если огонь зальёт, — конфорка вряд ли включится снова. И Джонни идёт к соседу. Мэл: рокер-неудачник, переселился сюда с месяц назад. В долгах как в шелках. Ви — единственная женщина в этом ветхом муравейнике на десять квартир, конечно, понравилась ему сразу. Мэл заходил то за солью, то за батарейками, то просто на удачу. В половине случаев Джонни не открывал. В другой половине — посылал нахуй. Но вчера было не так. Джонни долбит в соседскую дверь, и по другую сторону прекращают мучить гитару. — Кто? — Я, — Джонни стучит ещё раз. — Открой. И дверь открывается. Человек в грязной майке и с сальной причёской улыбается. Просто на автомате. Этот жёлтый рот с простудой на губах не знает, что такое уныние. — Здаров. Чё как после вчерашнего? — Да так… — тянет Джонни, с трудом сдерживая неприязнь на лице. Вчера вонь от Мэла казалась терпимой на фоне травы. Сегодня это просто вонь. — Таз дашь? — Чё? Таз? Мел зевает, оглядывается в бардак за спиной. — Таз, таз. Я ж видела вчера. «Видела» сорвалось с языка само, привычно, как дыхание. Каждый раз, говоря так, он чувствовал себя и вором и обворованным. В горле комом застревает её смех и его бессилие. — А тебе зачем? — Воду греть. Стоять на этом гнилом пороге тяжело. Воздух пахнет кислым пивом и тоской. Джонни борется с желанием — просто пихнуть его плечом, зайти и взять. — А ты замёрзла, что ли? С этим могу и без таза помочь, — подмигивает Мел. И делает полшага вперёд. Джонни смотрит на крошки, застрявшие у него в бороде. Взгляд Мела лоснится по телу Ви. Он знает, что она ему никогда не даст. Он не знает, что у этой девчонки тяжёлая рука. Не знает, что сегодня херовый день для плоских шуток. Таз не помещается на плиту. Сука. Джонни держит свисающий железный бок свободной рукой. Второй держит сигарету. И вот уже горечь – не где-то внутри, а здесь, на языке. Вода долго не закипает, но постепенно становится теплее. Джонни тянется за маникюрными ножницами на столе. Новая упаковка. Рядом лак — пошло красный. Джонни кидает всё в таз и идёт в ванну. Воды по щиколотку. Холодная, мерзкая. И Джонни греет ещё. И ещё. Когда воды становится по колено, Джонни раздевает Ви. Разбитое зеркало в треснувшей пластиковой рамке выхватывает только кусочек плеча, скользящую по одежде ладонь, отросшие волосы. Бледного мышиного цвета. Джонни стягивает старую футболку, протёртые штаны. Льёт кипяток по ногам, пока кожа не покраснеет. Лезет в ящик под мойкой, достаёт пачку ядерной розовой краски. И гель для душа. Гель, которым пользовалась Ви, — химический персик с мёдом. Его сняли с продажи ещё четыре года назад. Последнюю коробку она заказала тогда же, кажется, из Канады, заплатив неадекватные деньги. Джонни до сих пор таскал эту сумку с гелями по всем съёмным квартирам. Вместе с чемоданом футболок и оружия. Парочка флаконов всегда проливалась при переезде. Сначала это было даже забавно. Дебильный запах открытого флакона тут же смешивается с нейтральной вонью ванной. Мочалка — мягкая и бесполезная, но зато отлично пенится в этом геле. Это Ви любила. Он аккуратно стрижёт ногти. Пока бреет ноги — почти не режется. Потом, не вытираясь, наносит краску, задыхаясь от ядрёной химии. Он не одевается, выходя из ванной. Только ради приличия набрасывает мокрое полотенце, которое тут же прилипает к мокрой коже. И становится ещё холоднее. В разбитом зеркале мелькает отражение. Женственность… как ловко Ви её скрывала. Даже странно. Джонни идёт курить на балкон. Солнце уже село, но небо ещё светлое. Он опирается на периллу, руки тут же кусает железо. Тоже холодное. По коже мурашки — Джонни скрещивает ноги, прячет ладони в подмышки. Грудь покрывается гусиной кожей, становится округлее от холода. И Джонни убирает руки. Затяг, и последняя на сегодня сигарета летит вниз, в куцые кусты. Ви не любила курить. В дверь стучат. Рука сама тянется к пистолету, прежде чем мозг, залитый краской и запахом персика, успевает сообразить. Джонни уже знает, кто это. Мэл на пороге мнётся, его уши быстро и ярко краснеют. — Ты… прокрасилась? Джонни молча начинает закрывать дверь, но Мэл дёргается. — Эй, погоди… я это… Он ещё раз поднимает взгляд, но обжигается где-то между шеей и животом Ви. Замолкает, хмурится. Так можно до утра простоять. Джонни снимает куртку с вешалки, накидывает на плечи. Мэл благодарно кивает. — Я чё пришел. Это… ну. Ты ж знаешь, я не хотел обидеть. Мэл неловко кашляет, и на Джонни попадает микроскопическая капля слюны. Сначала — просто точка прохлады на разгоряченной коже. Потом Джонни чувствует, как поднимается волна тошноты. И быстро, яростно, стирает слюну сальным рукавом — даже он чище этой капли. Мэл обмякает весь, его улыбка ломается, оставляя после себя жалкую растерянность. Джонни отстранённо проводит языком по дёснам, чувствуя чистый химический привкус мыла. — Короче это… С Днём рождения, типа, — Мэл вытаскивает из-за спины коробку. Розовая коробка с тортом. Самый дорогой десерт по меркам полупустого маркета внизу. Джонни замирает. Его взгляд, остекленевший, скользит с испуганного лица Мэла на эту нелепость. И застревает на белой, новой шёлковой ленте. Где он, блять, её взял? Мэл в его потрёпанной косухе — карикатура на рокера, которую время отжало и выбросило. Его мир насквозь пропах просроченным пивом и пылью. Но он держит её: идеальную, розовую пахнущую ванилином и нормальной жизнью коробку. Часовая бомба, завёрнутая в шёлк. — Он завтра, — наконец бесцветно отвечает Джонни и закрывает дверь. Так медленно, что при желании можно успеть зайти. Но Мэл не заходит. Только открывает рот, чтобы сказать что-то, но так и не говорит. Последнее, что замечает Джонни — толстые пальцы, которые вцепились в белую ленту по бокам коробки. И коробку, которая пошла морщинами картона. Джонни пытается собрать два и два, преодолеть алкогольный провал в памяти. Белая лента плывёт перед глазами и в ушах проигрывается собственная хриплая речь в дверном проёме. Безразлично-расслабленное лицо Мэла. Да, точно. Он сам сказал. Вчера, по пьяни. Когда он открывает дверь, на пороге только торт. Крем жирный, коржи сухие и подгоревшие. Джонни брезгливо морщится, но рот сам по себе наполняется слюной. Джонни берёт торт в кровать, ест руками. За стеной снова насилует струны Мэл. Ещё хуже чем обычно. Но Джонни прислоняется, прислушивается. Краем глаза замечает, что торт лежит на пакете. Сдвигает тарелку, счищает пальцем крем и крошки. Под тортом грязноватая бумага. На ней нелепо старательно выведено «С др, Ви». Надпись почти не видна из-под крема и крошек. Кто ещё, кроме полного идиота, будет писать поздравление под тортом. «Ну и пусть идиот. Зато запарился. Это мило. Скажи ему спасибо потом». Тихая мысль оседает на языке старой сахарной бумагой. Не дожёванный комок торта царапает горло. Джонни сидит неподвижно, прислушиваясь к пустоте внутри черепа. К той пустоте, где только что был этот шёпот. Облизывает крем с пальцев, прикусывает красный ноготь. Зубы впиваются под подушечку пальцев. За стеной всё затихает и Джонни отдёргивает руку. Отодвигает торт подальше. Мэл может и норм чувак, даром что долбоёб. И квартира ничего — светлая. И Ви бы здесь понравилось. Джонни закрывает глаза, вдыхает выцветающий персик в сгибе локтя. Никакое «потом» не наступит.