Шаг назад

Огриха без сомнения была не в своём уме — но он тоже слышал. Мясо в стенах, твердила она. Где мясо, там жилы, а где жилы, там... Астарион прикрыл глаза, стараясь сконцентрироваться на «здесь и сейчас» — в то время как Лунные Башни вокруг него шуршали, пульсировали бегущей в самих стенах кровью, сжимались, как желудочки гигантского сердца, сминая его внутри. Он и сам будто становился всё меньше и меньше; пустота голода уже давно распласталась на всё его тело, пронизав до самых кончиков пальцев, и начала скручиваться обратно, в воронку, которая грозила засосать и свою оболочку. Одно неверное движение, один неуместный и ненужный вздох — и, казалось, сами рёбра его сломаются и ссыплются внутрь, сама кожа лоскутами спадётся и провалится в эту бездну... Сколько уже ночей...? Дней. Проклятие, дней! Я могу измерять время днями. В любом случае, слишком много. Слишком много дней в Теневых землях, когда вокруг — ни души, ни жизни. Пока остальные перебивались с гнилой картошки на рассыпающийся в прах хлеб, ему не оставалось вообще ничего. Ничего, что не было бы проклято и порчено, что не выворачивало бы наизнанку после единственного глотка, отдающего прогорклой осквернённой землёй... А теперь Башни гудели жизнью — и живыми, снующими повсюду, носящими все литры своей крови в до нелепости тонком кожаном мешочке. От одного взгляда на них щёки прилипали к зубам, слюна делалась такой густой и вязкой, что сглатывать её стоило усилий, да и падала она всё в ту же скулящую и болящую пустоту. Карга была давно мертва, но голос её по-прежнему иногда сверлил ему мозг. Тебе же одной голодной ночи хватит, чтобы всех предать… Ну вот, оказалось, враньё. Шестую держусь. Ты – и держишься? — холодный насмешливый голос уже не принадлежал карге, но был ещё более знакомым. Заставлял ныть самые корни зубов, почти расшатывая их в дёснах, а вязкую слюну делал горькой. — Не смеши, мальчик. Себя самого не смеши. Он и правда когда-то начал улыбаться. Во всяком случае, какая-то форма улыбки свела ему судорогой нижнюю часть лица и челюсть. Проходивший мимо гоблин шарахнулся прочь — и потребовались все остатки сил и гордости, чтобы не качнуться с ним в унисон, не сделать шаг в сторону, не скользнуть чуть ниже, наперерез, отсекая ему сразу несколько путей к отступлению... Гоблин. Даже поганый гоблин катился перед внутренним взором спелым персиком, чью шкурку достаточно лишь чуть сдавить — и она лопнет, а пролившийся сок запачкает пальцы, липко затекая в ложбинки между ними... — Астарион, — предупреждающий, тянущий по слогам голос Гейла накатил кислой волной. — Мы и так тут торчим, как два больших пальца на чьём-то лбу. Давай не будем вести себя ещё более подозрительно и перестанем смотреть на всех вокруг как на парной бисквит. Я понимаю, что сложно, но найдём силу в преодолении, м? Волшебник выглядел плохо. Прожилки магии на лице и горле как будто набрякли сильнее, впитав что-то от теней за стенами — но от этого лишь стали восхитительно очевиднее, как набухшие узелками венки. — Не будь к себе так строг, Гейл, — процедил он. — Даже ты не настолько отбиваешь любой аппетит, чтобы справиться с этим. — ...Я оскорблён, польщён и встревожен одновременно, поэтому буду считать, что разум твой по крайней мере более чем при тебе, — пытливые тёмные глаза даже в лиловых мешках усталости смотрели пристально. — Могу я заинтересовать тебя ещё чем-нибудь скучным, что бы тебя отвлекло? — Ты никого и ни в чём не можешь заинтересовать, в этом вся твоя жизненная трагедия. — Давай всё-таки не опускаться до хлестанья друг друга по лицу нашими жизненными трагедиями. А то я могу и победить, и мне станет неловко. Они оба не питали иллюзий, зачем Гейла оставили с ним — присматривать. Самое нелепое — и унизительное — заключалось в том, что это работало. Пускай зануда и выглядел сейчас не более чем потасканным бурдюком с кровью — всё-таки работало. Пульсация стен почти сошла на нет, да и монотонный гундёж волшебника перебивал влажный шорох, наполняющий его уши из каждого закутка проклятой башни. — Эльф! Радостный возглас чудом не сотряс всё строение — Астарион готов был деньги поставить, что бардская глотка на это способна. А следом уже и она сама сминала пространство цветным тараном в их направлении, восхитительный комок шёлка, перьев и побрякушек. Пребывала в образе («культист Абсолюта беспардонный, эксцентричный, обыкновенный» — описывала она сама), но это означало лишь, что подложка под калейдоскоп была чёрной, не пряча, а даже оттеняя прочие цвета. Ещё и шагала с такой непоколебимостью, будто не просто знала эти залы, а сама чертила к ним планы и надзирала за строительством. В чём дварфам не откажешь, так это в уверенности. Каждая пядь земли, а уж тем более — камня — как будто была продолжением их ног. Они не приходили в мир, они из него вырастали. Кувшинка летела к ним по прямой, как выпущенному ядру и положено, по пути рыкнув и разогнав стайку очередных гоблинов. Даже Лаэзель за ней едва поспевала, пускай шаги её и были в два раза длиннее. Глаза гитиянки стреляли по сторонам без страха, но и без толики доверия. Наверняка тоже слышала. Но где Астариону мерещилась кровь, она ждала иллитидских щупалец, готовых прорваться сквозь кладку. — Всё, Гейл, ты свободен, — бросил он. — Вон бежит моя сочная радость. Волшебника физически ощутимо покоробило. Но всё его отвращение правды не меняло. Дварфийка шла в алом ореоле, который чувствовал и знал только он. Знал запах, знал вкус — и даже не один — и не пей он её никогда, никаких проблем бы не было. Теперь же осталась хоть и приятная, но пытка: постепенно окунаться в этот запах и этот вкус с каждым её шагом. — Эльф, радуйся, — объявила она, гордо выпятив подбородок. Этот стиль её бородки, острым клинышком, переплетённый цепочкой, вкупе с подведёнными тёмными глазами всегда заставлял его гадать, не затесался ли у неё в предках особо смазливый джинн. — Уже, дорогая. — Тут есть торговка кровью. Он невольно потянулся, передёрнул лопатками — что угодно, чтобы вытеснить слабость облегчения, едва не подкосившую ему ноги. — Стоило бы удивиться такому... узкому специалисту, — пробормотал Гейл. Оглядел россыпь мрачно обряженной охраны, караванщиков, зентаримцев, поехавших паломников: — Но в этом месте — да, не стоит, полагаю. Кувшинка бросила на Гейла наигранно-измождённый взгляд из-под полей шляпы — вызвав у Астариона непрошенный укол ревности, что она отвела этот взгляд от него. — Ну я не отвечаю за точность специализации, — буркнула она. — Дроу сказала, что занимается кровью, делает из неё всякое, продаёт. А у нас голодный вампир уже с грифа срывается. — Дорогая, давай всё-таки не преувеличивать. — Срываешься, эльф, срываешься. Ты глаза свои видел? — ей хватило совести смутиться под его взглядом. — В смысле... ты понял. В любом случае, она занимается кровью. Сказала даже, что тебе персонально что-то предложит. Чуть из штанов не выпрыгнула, узнав, что тут вампир. — ...Мне персонально? — новое смещение, и весь голод, вся эйфория от близости её крови утонули в клейком ощущении пустоты и страха. Один шаг с абсурдно маленького островка безопасности — и вот уже капкан схлопывается на ноге. Его даже не видно, но сама нога, кость голени, кожа и каждое сухожилие ощущают его присутствие и фантомную боль там, куда зубья ещё даже не вонзились — но вонзятся вот-вот... Своего он, впрочем, добился: Кувшинка не спускала с него глаз. Трудно что-то утаить, когда паразиты в ваших мозгах так любят впадать в симбиоз и готовы сношаться даже чаще, чем вы сами. — Про Казадора она слыхом не слыхивала, — заверила его дварфийка, понизив голос. — И червяк уверен, что она не врёт. По этому поводу, во всяком случае. Серьёзно, эльф, я с тобой уже почти в панике так-то. Пошли, потрясём торговку, вдруг чего выпадет? Дурная баба явно, но тут, знаешь, в культе не повыбирать особо. Он глянул на Лаэзель. Ответный взор был мрачным. Гитка не доверяла торговке, а он уже привык полагаться на её паранойю — она хорошо билась с его собственной. Но по крайней мере утвердительно моргнула — если что, опасность будет убита — и это вселяло хоть немного уверенности. Даже странно иногда, как это сборище самых невыносимых и некомпетентных отщепенцев умудрялось вселять столько уверенности... — Хорошо, — протянул он. Не забыл многозначительно улыбнуться, оставляя себе лазейку превратить любые следующие слова в шутку: — Но если это ловушка, я выпью её. Кувшинка пожала плечами: — До тех пор, пока никто не увидит, делай что хочешь. — ...Это ты зря, дорогая, таким бросаешься. Она тихо фыркнула, подхватила его под локоть и потянула прочь из зала, пробормотав только: — Да что ты там ещё не хотел-то, боги. Ответов на ум пришло много, но он сдержался. Частично чтобы пощадить источающую раздражение Лаэзель и плетущегося следом Гейла. Частично — просто не желая вновь разрывать окутавший его тёплый саван запаха её кожи и крови. Даже вдыхать было не нужно, тончайшая вуаль просто ложилась на него, просачивалась в сами поры, и хотелось жмуриться, запрокинуть голову, подставив ей лицо, почти как солнечному свету... Пока этот запах не перебил другой. Едкую водянистую гниль в крови дроу он почуял ещё до того, как увидел её саму. Восторженную, одержимую, сумасшедшую. Она не просто торговала кровью, она над ней измывалась, даже над той, что бежала по её собственным венам. О, такой будет интересен вампир. Видно было уже по её усмешке, всё более очевидной и томной с каждым его шагом. По тому, как опустила плечи и вскинула подбородок, инстинктивно стараясь сделать шею длиннее... — Право, куда более роскошный образец, чем я ожидала, — даже голос её звучал как у избалованной девчонки, раскрывшей подарочный свёрток и увидевшей две нитки рубиновых бус вместо одной. Две, но всё же не три, которые, она полагала, она заслужила. Астарион почти чувствовал вкус плёнки испарины на её горле — а она будет, эта испарина, достаточно видеть её тошнотно-влажный взгляд. Блестящие глаза переместились на его спутницу. — И он твой? Я завидую, не скрою. Стоило понять сразу. Ему не будут ничего предлагать и продавать. Его будут покупать, его будут торговать... и даже не у него самого. — ...В смысле? — только и брякнула Кувшинка. Рука её соскользнула с его локтя, и он едва смог подавить порыв схватить её и вернуть обратно. Дроу одарила её снисходительной улыбкой, умиляясь несмышлёному ребёнку, и вновь уставилась на него. Улыбка тоже стала другой. «Мы-то с тобой оба всё понимаем», — говорила она. Вдоль позвоночника пробежали мурашки, вызванные фантазией о том, с каким звучным мелодичным хрустом сломалась бы её шея. Но это чувство хотя бы заглушило другое — первое инстинктивное желание отступить под этим взглядом, сделать мысленный шаг прочь из собственной шкуры, оставив стоять перед торговкой одну лишь пустую мясную оболочку, которой, в целом, без разницы... — Имя же у тебя есть, отродье? — продолжала дроу. Ведь действительно, могло и не быть. Зачем оно ему. Если подумать, какая милость, что целое его имя ему хотя бы оставили, не выбили и не выжгли, о чём вообще можно ещё просить, неблагодарный щенок... — Это имя точно не «отродье», дроу, — гнев дварфийки пах горячим металлом, будто железо испарялось из буквально закипающей крови. Он втянул его, приходя в себя, и положил ладонь ей на плечо, останавливая. Как бы прекрасно это ни обещало быть — кто вообще мог предположить, что их маленький бард может располовинить гоблинский череп одним ударом, до того, как это произошло? — тут всё-таки было не место и не время. И оно того не стоило. — Полно, мы же все здесь друзья, и Абсолют любит нас всех одинаково, — нет, конечно нет, никто никого не любит одинаково. И не ненавидит — тоже. Он склонил голову в сторону дроу со всей театральностью, на какую был способен. А это было много. — Астарион. Но это не... — Хорошо, Астарион, — торговка собралась, заглушила оскорблённое раздражение холодом. — Предложение у меня простое. Я с детства мечтала испытать, каково это — когда тебя кусает вампир. За эту услугу я готова заплатить очень щедро. Не отбирай игрушки у ребёнка, говорят они. В идеальном мире. В мире, где не хочется увидеть, как конкретный ребёнок заходится в беспомощном гневном рыдании, наблюдая, как её красивые рубиновые бусики рвутся и рассыпаются в грязи. — Боюсь, буду вынужден отклонить. Калёное железо пошло примесью отсыревшего шафрана — Кувшинка нервничала. Он чуть погладил пальцами вдоль её плеча. Сам не знал, кого это больше держит — его или её. — Но ты даже не дослушал, что я предлагаю! — Ты права, продолжай, — кивнул он, но тут же раздосадовано щёлкнул языком. — А, нет, всё равно нет. Как будто есть цена, которая окупит твой гнилой привкус в глотке. И то, что тебе это понравится. Тебе, может, и не окупит. Но не решай за других, мальчик. Дроу будто услышала. Как по команде переметнула возмущённый взгляд на барда. Плечо под его рукой было каменным. — Вправь ты мозги своему подопечному! Такой шанс мало кому выпадает! — А тебе ничё не вправить, не? — прошипела дварфийка. — Зубы в глотку? Глаз в колечко? Грело. И калёное железо, и хриплый от злости голос. И то, что где-то за их спинами гитка не достала меч — но достанет так быстро и так эффектно, как сцена того потребует. И то, что даже Гейл в кой-то веки держал своё ценное информированное мнение в тряпочке, запиханной глубоко в горло. Только островок безопасности, всё верно, но его островок — и островок безопасности. Главное, не думать, что всё это будет стоить ему. Не сейчас. Потом — придётся. До того, как все они вдруг обнаружат, что оно — он — того не стоит. — ...Я разочарована вашей упрямой глупостью, — дроу, к её чести, сумела-таки выглядеть и вправду более разочарованной, чем обиженной. Гордость требовала, это он даже мог оценить. — Но не стану бессмысленно тратить своё время. — А что ж так вдруг? — дварфийка не унималась. — Мы ж потратили, теперь ты валяй. Вместе посмеёмся. — Давайте всё-таки свернём дискуссию, — едва различимо протянул Гейл, — пока не договорились до такого накала страстей, что мне придётся себя здесь и сейчас подрывать. Астарион слышал подобное столько раз, что почти надеялся однажды это уже увидеть. Хохмы ради хотя бы — у любой затянувшейся шутки должна быть достойная развязка, чтобы её как-то оправдать. Но Кувшинку это по крайней мере отвернуло от источающей лёд негодования торговки, пускай каждый её шаг прочь и звучал как удар молота по наковальне. Астарион глянул на неё — но с высоты его роста глазам предстали лишь поля дурацкой шляпы. Посмотри на меня. — Грёбаные эльфы, — проворчала она. — ...Не могу не указать на очевидное — это всё-таки была дроу. — То, что для вас это опупеть какая разница, Ваша честь, остальным погоды не делает. Эльфы есть эльфы. — О, обязательно скажу это при встрече с очередным отрядом дуэргаров. — Так ты и так скажешь. — Обязательно, говорю же. На грубость у дварфов монополии нет. — Это не грубость, это очаровательная прямолинейность. — Моя дорогая, это у Карлах очаровательная прямолинейность. Тобой можно на расстоянии зубы выбивать. Она одобрительно хмыкнула. Посмотри на меня. Посмотрела. Тёмные маслинки глаз на почти кукольном личике тоже были влажными — но вот смотрели на него как-то иначе. Как-то. Почему-то. — Извини, — сказала она тихо с едва ли не комичной серьёзностью. Вышла из образа. Это ей давалось так легко, что иногда нервировало. — Я не думала, что она настолько дурная. Сначала даже забавной показалась. — Нууу... по-своему... — он вновь купался в облаке покоя, — в результате это оказалось немного забавным, не спорю. Глаза под полями шляпы сузились не то насмешливо, не то подозрительно. Не то вместе. — Может, старое-доброе? Я отвлеку, ты вынесешь всё, что не приколочено? Скинем в гавань, в крайнем случае. Заманчивая идея — но пустота внутри манила другим, лишь подкормленная липкой брезгливостью, оставшейся после дроу. Астарион оглядел весь холл башни, толпящихся культистов, торговцев, гоблинов... Всё — все перед его внутренним взором взрывались красными фонтанами, брызги свечками взвивались к потолку; сами стены, вновь сжимающиеся, сыпались щебнем, подхваченным алым цунами... Он натянул улыбку, разжал когда-то сжавшиеся кулаки — и игриво щёлкнул по полям её шляпы. Она даже не моргнула. Если и пыталась влезть ему в голову, он вряд ли бы смог это почувствовать в своём состоянии. Оставалось доверять. Доверять ей. И себе — что за всё это время заставил-таки её верить ему. Доверять тем двум, кому точно не стоило. — Потерпи пока, — промурлыкал он. — У нас здесь ещё слишком много дел, чтобы переходить сразу к погромам. Возьми с меня пример и просто предвкушай. — Ну смотри, потом могу быть не в настроении, — она проследила траекторию его взгляда по холлу, пытаясь вычислить, на что он смотрел и почему. Ещё понизила голос: — Тебя трясёт, эльф. — Что ж, — он скрипнул зубами, даже сделал толком ему не нужный вдох. — И я потерплю. Все потерпим. Прислушаемся к Гейлу и найдём силу в превозмогании. — В преодолении, — отозвался тот. — Закрой пасть. — ...А насчёт дроу ты всё-таки уверен? Да, дурная, но сама предложила... Вдох понадобился ещё один, связки без воздуха не так хорошо справлялись. — Серьёзно? — голос всё равно вышел шипением. Он и поймать себя не успел, как оказался на уровне её глаз. Хребет жил собственной не-жизнью, выгибаясь, как у стервятника. Боги, как она пахнет. — Так уж проще выторговать у неё что-нибудь, благо ей хоть потрохов моих не надо, только... — Да не об этом речь, эльф! Ты жрать хочешь?! — Не что угодно! И не за что угодно! — вместе с хребтом ушёл и контроль над руками — они метались, как перепуганные птицы, пальцы уже были готовы переломать сами себя в обратную сторону... — С её кровью что-то не так! Я... проклятие, мне сюда несёт этой вонью! — А ты мог так и сказать?! — она тоже шипела. — Просто ртом сказать, а не ехидничать там?! Почему от тебя чего-то добиться — это надо башку вскрывать киркой и бочку дрессированных личинок туда вываливать, чтоб переводили с твоего на нормальный?! — Я рискну своей жизнью сейчас, — голос Гейла врезался между ними, едва не заставив обоих вздрогнуть. — Но точно не могу быть единственным, кто считает, что не стоит здесь разводить столь красочные и... заметные конфликты. Кувшинка уставилась на него — на этот раз ревность даже не кольнула, она ошпарила, как раскалённое тавро воткнули прямо в кишки. — Ты его будешь кормить?! — потребовала она. Гейл сдался моментально, вскинув ладони: — Боги упаси. Боюсь, и полоскать беднягу после меня будет сильнее, чем после любых «дурных» дроу. Но давайте всё-таки будем рациональными люд... — он оглядел присутствующих, — ...видами. За стенами башен целая армия, и у Торма там точно не одни живые. Чем-то же фуражируют всех этих тварей. — ...Какая прелесть, — протянул Астарион. — Без оскорблений и личных нападок в кой-то веки, клянусь. — Он прав, — заключила Кувшинка. — Должно быть мясо. Свежее сырое мясо. В крайнем случае, выманим и забьём пару гоблинов. Этой плесени тут столько, что точно никто не хватится. Лаэзель с облегчением закатила глаза, услышав наконец хоть что-то, похожее на конкретный план действий. Гейл ограничился смиренным пожатием плеч. Астарион развёл руками, приглашая невидимую — и видимую — аудиторию оценить уровень абсурда: — Нет, ну в самом деле, какая прелесть. Кувшинка ухватила его за пояс и дёрнула обратно вниз, к себе. — Это твоё состояние сегодня прекращается, эльф, — отчеканила она, глядя на него. Перешла на шёпот: — В самом крайнем случае выпьешь меня. На секунду, на долю сердцебиения, которого у него даже не было, мир дрогнул обратно к норме. Алый морок схлынул, даже шёпот из стен как будто отступил. Остался лишь призрак её привкуса на корне языка — и слабая гадливость от того, во что он превратился. Снова. Как мало надо, чтобы низвести его обратно до трясущейся собаки, готовой на всё даже не ради подачки — а ради одной только возможности обещания. И всё, что оставалось — вглядываться в её глаза, надеясь выцарапать подтверждение, что ему не лгут, что в ту же секунду, как он даст слабину, не опустится плеть, не защёлкнется ошейник, сапог не врежется под рёбра... Увидел вот только он что-то совсем другое. — ...Ты меня... боишься? — выдохнул почти беззвучно, с ужасом, которого сам не мог понять. Кувшинка картинно вскинула брови: — Конечно! — сказала так, словно только идиот мог предположить другой ответ. — Эльф, ты плох, говорю тебе. И это даже если не вспоминать, что в тот раз я под тобой чуть не сдохла, — сама тряхнула головой, скривилась, не давая ему времени перевернуть её слова — будто он собирался. — И — нет, я не об этом. Когда ты кровь пил. Но если больше никак — выпьешь. Астарион выпрямился. Сделал шаг назад. Улыбнулся: — Ну это уже совсем как угроза звучит. — А это она и есть, — серьёзность её была такой гробовой, что теперь-то уж точно лишь пресловутый всамделишный идиот принял бы её за чистую монету. Возможно, ещё Гейл. — А будешь отбрыкиваться, клянусь... я тебе спою. Он сморгнул — и, должно быть, испуг на его лице был достаточно явным, чтобы даже волшебник тихо фыркнул. — Ты не посмеешь, — наигранно прошептал он. — Посмею. Ещё и с аккомпанементом. Загоню тебя в угол и заставлю слушать все сто тридцать восемь стансов «Падения Золотого Холла». А попытаешься сбежать — разобью колено. Он смеялся. И отступал. Шаг за шагом. Она видела это отступление. А он видел, как в глазах её тревога сменяется болью. Но почему? Что он сделал? Ведь за исключением того первого раза, он никогда... ничего... он не прикасался к ней, когда она не хотела. Он всегда был так осторожен, чтобы не прикасаться к ней без причины — как бы ни влекло... — Нет, ну это нельзя так оставлять, — протянул он. Ещё один шаг прочь. — Не переживай, я что-нибудь придумаю. Ещё шаг. Она слабо, почти беспомощно вздохнула: — Астарион... Даже не «эльф». Совсем уж невыносимо. Поэтому быстро, чтобы ничего больше не услышать, он развернулся и нырнул в ближайший коридор. Аудитория пусть делает с этим выходом, что хочет, будь они все прокляты. *** Идти по намеченному следу по петляющим узким проходам башни было так же легко и естественно, как и по городским улочкам. Стены будто сами расступались, коридор поворачивал туда и тогда, когда ему было нужно, — достаточно было лишь выплести из общего спутанного рваного кружева ту самую нить, за которой следовать. Гоблин вряд ли понимал, что его преследуют, но животный инстинкт самосохранения, присущий всему дышащему и кровоточащему, гнал его прочь от присутствия вампира. Астарион его не винил. Тем более, что так даже забавнее. За очередным поворотом нарисовалась парочка культистов, оба при оружии, оба в абсолютистской форме, оба с постными лицами тех, кто «просто делает свою работу». Было что-то умиротворяющее в том, что даже в апокалиптическом культе большинство были не фанатиками, а скучающими трудяжками. Да и убить их было бы по-своему приятнее. — Там дальше делать нечего, не трать время, Верный, — устало отрапортовал стражник. — Нужники да склады, разве что парочка гоблинов заблудилась. Астарион проследил взглядом за Глазом наблюдателя, пролетевшим за спинами культистов. Улыбнулся одними губами, надеясь, что в улыбке не читается разочарование: — Это я уж сам решу, без вашего посильного вклада, спасибо, — заставил себя всё-таки вежливо кивнуть. Перестарался, вышло издевательски. — Во имя Её. Оба ответили одинаковыми взглядами, советующими ему провалиться в Девять кругов Ада: — Во имя Её. Обогнув незапланированное препятствие, он ускорил шаг, прилагая все силы к тому, чтобы не сорваться на рысцу. Тончайший капиллярчик следа не оборвался, наоборот, набирал силы и красок, отчего и не бежать становилось так сложно. Ещё один поворот, затем ещё, и ещё — и он наконец был тут, тот самый маленький персик, подскочил при его появлении и едва не попытался сбежать в стену. Всплеск паники омыл алое слепяще-белым, лишь подстегнув желание — необходимость — преследовать и даже вырвав из горла Астариона какой-то невнятный звук, который он не сумел остановить. — Те чё надо? — дрожащим хрипом осведомился гоблин. Глаза стреляли по сторонам, ему за спину, в тщетной попытке отыскать спасение. — Я за Абсолют. Я это, преданный. Я ничё не мыслю. — В этом я даже не сомневаюсь, славный мой. — Грабли убери. — Извини, гоблинов мне разрешили. Хватка оказалась крепче, чем рассчитывал — плечо гоблина треснуло, как пересушенная ветка, и выкрученная рука практически оторвалась. Тварь попыталась заорать, вывернуться — даже ценой руки — но он не позволил, ударил головой в стену, просто чтобы обездвижить, вырубить, но хруст черепа и тут сообщил, что перестарался. «Мне разрешили»? Ударил ещё раз — уже не для подстраховки, а исключительно удовольствия для. Это откуда вообще? Мне не нужны ничьи разрешения. Зубы вошли в горло как в масло, и первый же глоток к дьяволам смыл и злость, и страх, и одуряющий морок. Стянутая внутри пружина распустилась, разошлась дрожащим теплом. Руки сами повернули гоблину голову, вывинтили так, чтобы выгнуть шею под лучшим из углов. И ведь подумать только, ещё пару месяцев назад он едва не запутался в собственных конечностях, прикидывая, как подступиться и пристроиться к горлу их маленького спящего барда... Ненужное воспоминание. Лишь оттенившее грязный привкус этой крови в сравнении с той, что он мог бы пить. Астарион вгрызся глубже, почти мстительно, словно всё это каким-то образом было его, гоблина, виной. Тельце уже и не дёргалось, холодело в руках — что только добавляло раздражения и ненужных сравнений. Каждый следующий глоток давался сложнее, кровь приходилось вытягивать из спадающихся пустых жил, пока, наконец, её не осталось совсем. Он с досадой отпихнул труп к стене, сплюнул несколько волокон плоти, откушенных в порыве, и выпрямился. Пускай не удовольствие, а необходимость. По крайней мере он вновь мог мыслить ясно. А ты хочешь? Мыслить ясно? Оно и вправду накатывало обратно, каждое его прежнее слово, каждый жест, её глаза. Заставляло морщиться. Облажался, причём знатно. Проклятая слабость, проклятый голод — какой смысл пытаться что-то из себя представлять, выстраивать по крупинкам, по петелькам все связи и подстраховки, если — права была карга — одной голодной ночи хватит... Ложь. Всё-таки шесть. Это уже прогресс. Астарион перевёл взгляд с ногтей, из-под которых выщелкнул вездесущую пыль, на труп гоблина. Подцепил его носком сапога и отшвырнул ещё дальше, где его присутствие больше не оскорбляло бы. Убогая тварь. Сам не лучше, щенок. Ничего. Он всё исправит. В конце концов, она такая понимающая... Глаз наблюдателя выплыл из-за поворота, и Астарион застыл, первым инстинктом уставившись в упор в самый зрачок, чтобы не дать посмотреть куда-то ещё, кроме его собственных глаз. Лишь когда понял, что с этим не поможет, одёрнул себя. Он не должен бежать. Он никому ни черта не должен. Расправил плечи, демонстративно высосал из нижних зубов оставшуюся кровь. Усмехнулся. Давай. Давай худшее, что можешь. Глаз завис на секунду — а потом поплыл дальше. Кто бы ни сидел на другой стороне, в наблюдательном пункте, дохлый гоблин был ему не интересен. Как, впрочем, и он. *** В разбитом за стенами башен лагере он обнаружил одну лишь Лаэзель, которая привычно избивала очередной самодельный тренировочный манекен. Разошлись ли остальные на ночь, свалил ли кто-то вообще — его не занимало. Ни ночи, ни дня в бессменном серебряном свете лунного щита всё равно не было, и даже если из-под пологов сбившихся тесно палаток пробивался свет свечей — он весь вымывался до одинаковой белёсой безжизненности. Гитка в этом сиянии сама походила на нежить, желтоватая кожа шла болезненной серостью, рептильи глаза отражали холодное свечение расширенными зрачками. Под её взглядом Астарион и подошёл к костру, протягивая руки если не к приятному свету огня, то хотя бы к теплу, пусть и тоже придушенному. Не худший возможный взгляд. Лаэзель не будет ничего спрашивать. Она из тех, у кого, напротив, всегда есть ответ, вопросы ей не нужны. — Хорошо, что разобрался со своими неуместными позывами, — холодно бросила она. — Превращать свою слабость в слабость всего отряда не делает никому чести. — Не устану повторять, как твоя уверенная беспардонность тебя красит, дорогая, — Астарион почтительно кивнул на её расслабленный наряд. — Ну и кожаный бандаж свою лепту вносит, не без этого. Она чихнула что-то презрительно-гитиянковское. — Этот наутилоид от тебя давно уплыл, вампир. — И я оплакиваю его каждый день, — ответил он с фальшивым вздохом. — Но уже не от всего сердца, сама понимаешь. На звук их голосов полог палатки Кувшинки отлетел в сторону так яростно, что Астарион едва не поднял руки. — Явился?! — дварфийка отыскала его глазами и округлила их в карикатурном гневе. — Сюда иди, я тебя убью. Бросив Лаэзель взгляд «как-я-и-говорил», он подержал руки над огнём ещё несколько мгновений и последовал за Кувшинкой. Первые три застёжки на куртке ослабил ещё до того, как перешагнул порог, нырнул в тёплый полумрак, дрожащий единственной свечой. Кувшинка плюхнулась прямо на спальный мешок, спиной к нему, оттирая с пальцев чернильные пятна и подтягивая к себе обратно брошенный свиток. Ворох бумаг и книг, балансирующий на барабане, лохматые перья повсюду, проклятая связка колец на колышке над входом, едва не стукнувшая его снова по лбу, эхо запаха табачного дыма, заблудившееся в складках палатки... Всё по-прежнему, безопасно и уютно. Он отпустил полог, позволяя ему упасть и отсечь остальной мир. — Надеюсь, убивать меня будут медленно и нежно. Помнится, мы когда-то договаривались о кинжале? Я ещё могу передумать? Пункта «быть стёртым в порошок дварфийскими бёдрами» мне тогда не предоставили, а я бы рассмотрел. Бард хмыкнула, не оборачиваясь, сгорбившись над своим свитком. Ни в линии её плеч, ни в наклоне головы не было и намёка на напряжение или обиду. Впрочем, Астарион не раз замечал, что читать её вот так, без всей мишуры и побрякушек, без образа и соответствующего ему раскраса, в одной лишь потёртой домашней рубахе, ему было сложнее. — Падай пока, я только допишу быстро, — сказала она. — На случай, если меня отрубит опять. — Ммм? Она постучала себя пером по шее, по белёсому пятну старого шрама, кляксой покрывающего правое плечо, горло и даже заползающего на щёку. Когда-то Кувшинка явно пыталась закрыть его татуировкой — но и её цвет уже практически канул в помертвевшую бледноту. Говорила, что почти ничего не чувствует этим куском кожи, даже всё побеждающая дварфийская борода, какая бы куцая она у неё ни была, пробиться здесь не могла. Учитывая все обстоятельства, идеальное место для отметин от его клыков — они до сих пор красовались над ключицей. Рваные, неловкие. Даже стыдные как будто. Получилось бы теперь аккуратнее? Он расстегнул оставшиеся пряжки на доспехах. — Так ты ждала меня на ужин? Это так... трогательно. — Конечно, зачем ж ещё друзья, — перо уже вновь танцевало по бумаге. — Я никак не думал, что для этого. Надо было начать их заводить пораньше. Посмотри на меня. Астарион сбросил наручи, стянул куртку и по живописной дуге — насколько позволяла палатка — швырнул её на кучу книг. Кувшинка проследила за полётом и наконец оглянулась через плечо, наигранно-удивлённая — но и вправду не настороже. Так даже проще. Он из-под её взора скрылся быстро, скользнул на спальный мешок позади неё, обвиваясь не то змеёй, не то кошкой — не сдержав смешка, когда сама девушка едва не опрокинулась, продолжая поворачивать голову. — Пиши, дорогая, пиши, — шепнул ей в загривок, отводя в сторону все бесчисленные, заплетённые с бусинами на гитский манер косички. — За меня не переживай. Я... заморил червячка. — А, — она с явным облегчением ухмыльнулась, окинула его взглядом, чтобы убедиться, и вернулась к свитку — но не сделала движения поправить волосы. — То-то я смотрю, распелся. Всё забываю, как тебя вштыривает. Никого не взбаламутил? — Что ты, я сама осторожность. Но опять же, если ты предлагаешь десерт... — провёл пальцами над самой её шеей, не дотрагиваясь, но достаточно, чтобы взъерошить крохотные прозрачные волоски на коже. — Я всегда за маленький... дружеский... десерт. — Эльф, ты... — Тссс. Ты пиши, пиши. Это наверняка очень важно. — Вообще-то да! Там судя по некоторым записям в башнях, Кетерик тут уже больше сотни лет... — Угу, — по-прежнему не прикасаясь, втянул её запах, притаившийся в складке за ухом — и выпустил воздух в сторону мочки несколькими лёгкими выдохами. — Умираю, как хочу узнать. Кувшинка сдалась; перо так и застыло, уткнувшись в свиток, голова опустилась, спина выгнулась к нему, ближе... Он расценил это как достаточное позволение, прихватил губами кожу между плечом и шеей, издеваясь уже скорее над собой, чем над ней — но не заслужил разве? Нагретые у костра руки, юркнув под подол рубахи, по крайней мере не заставили её вздрогнуть от холода. Та дрожь, что пробежала по её животу, к этому точно не имела отношения. — ...Вот и какой ты друг после этого? — хрипло проворчала она. — Самый лучший? — он притянул её ближе, мягко опрокинул на бок, прижимая теснее, впитывая её жар даже через два слоя одежды, чувствуя, как её спина тает и мягким воском вминается точно в изгиб его тела. — Главное, что я очень простой в обращении друг... ...скользнул ладонью под мягкую тяжесть груди, где билось сердце и собралось ещё больше тепла... — ...всего-то и надо, что меня кормить... ...ухватил и сжал всю чашку в точный унисон с её вдохом, заставив задохнуться и втянуть воздух снова, коротко, судорожно, волшебно... — ...обожать... ...второй рукой — ниже, под пояс её свободных штанов, скребнуть ногтями сквозь жёсткие завитки... — ...и никогда не отпускать. ...и нырнуть наконец в самые обжигающие складки, вырвав из неё тихое протяжное проклятие. Она попыталась выгнуться, но он не позволил, держа крепче, не давая отстраниться ни на волос, разорвать тёплый кокон, в котором и сам начал млеть. Поймал ритм её дыхания, отпуская собственное тело двигаться вместе с её, теми же волнами, покусывая изгибающийся хребет, позвонок за позвонком... Она могла знать десятки музыкальных инструментов — но зато он приноровился играть на ней. Кувшинка забросила руку за голову, зарывая пальцы в его волосы, и он улыбнулся, подчинился, скользя подбородком по её плечу, щекой — по её щеке, закрывая и эту лакуну между ними. Сощурился на огонёк свечи, подгадывая, где и как сымпровизировать в переборе, — по её дыханию, пульсу, вздрагиваниям... — Тише, тише, — шепнул в самое ухо на очередную вялую попытку немного высвободиться. — Твой друг ещё не закончил. Как и ты. — Да что ж тебя... накрыло-то... — Ну ведь друзья должны не только брать — надо и расплачиваться. ...Чёрт. Податливая плоть в его руках окаменела, дохнула калёным железом даже быстрее, чем он понял, что ошибся. Высвободил руки и откатился на спину, не питая иллюзий — никогда — что сможет удержать разгневанную дварфийку всерьёз. Она развернулась во всём великолепии, взъерошенная, раскрасневшаяся, под перестук бусин во взметнувшихся косичках... — ...Что? — отчеканила она, впиваясь в него глазами. Астарион невинно вскинул брови, по очереди облизывая кончик каждого пальца. Дышала она по-прежнему тяжело, но уже более чем по одной причине. Забавно, но смесь злости и возбуждения в её запахе делали что-то даже с ним. Не говоря о самой картине, когда маленькая женщина в перекрученной рубахе и полуспущенных штанах умудрялась выглядеть угрожающей. Проклятые дварфы, кто б мне сказал когда... — Ты что щас делаешь, эльф? — Надеюсь, что-то, что тебе нравится, — проворковал он. — Если нет — готов услышать любые уточняющие мольбы. — Чтобы что? Потом на меня смотреть, как на дроу? Ледяное копьё стрельнуло вниз по хребту. Страх или ярость — он сам не мог сказать. — Это тут причём? — собственный голос изменил ему, вышел изломанным и колким. Потребовалось немало, чтобы выгладить его обратно — но это было не впервой. Он примирительно протянул руку к её лицу, не касаясь, лишь едва-едва, проследил линию её щеки. — Дорогая, ты — это ты, и смотреть на тебя как на кого-то, кроме тебя, я при всём желании никогда не смогу. Злость барда вспыхнула сильнее. Пальцы его замерли в воздухе. — Речь вообще не обо мне, эльф, — она разве что не рычала. — Ты что делаешь? Пытаюсь исправить свой проступок. А ты зачем-то мне это невыносимо усложняешь. — Ты ведь знаешь, что я серьёзно? Что ты мне друг? Знаешь же? Он рассмеялся: — Бесценная, ну конечно! Теперь дай мне уже этим воспользоваться. Стон раздражения её сильно отличался от прочих. Кувшинка рванулась было встать, но не встала, лишь яростно пнула одеяло, угодив по злосчастному барабану, опрокинув и стопку книг, и свечу. Та, к счастью, сдохла гордо и тихо, просто потухла где-то за ворохом одежды, не захватив ничего с собой. Астарион вздохнул с преувеличенной обречённостью, потянулся уже к её плечу, обнажённому сползшим воротом рубахи, — на случай, если безумная и правда соберётся уйти. Как будто он мог отпустить её в таком состоянии. С другой стороны, как будто он мог ей на самом деле помешать, если уж решится. Она не ушла. Посидела статуей пару мгновений, глядя в никуда в темноте, а затем с таким же обречённым вздохом повернулась обратно, ткнулась головой ему в ладонь и куколкой скатилась вниз по руке, в сгиб его локтя, пока они не оказались лицом к лицу. Он позволил руке упасть, коснуться её волос, перебирая бусинки. — Тебе-то это всё зачем? — едва различимо прошептала она. «В каком смысле?» — почти спросил он. Но не спросил. Почувствовал вдруг, что за этим вопросом перед ним разверзнется чья-то чужая бездна, и замер, надеясь, как и перед большинством опасностей, просто остаться незамеченным в тени. Меньшее, что ему нужно, это мир полный этих чужих бездн, где придётся следить за каждым шагом, каждым жестом, каждым словом, чтобы что-то кому-то не сломать и не порушить. Ещё больше, чем всегда. Её прикосновение застало врасплох, пальцы зарылись в волосы, подушечка большого легла между бровей, будто пытаясь разгладить там какую-то воображаемую морщинку. Воображаемую ли? За пальцами последовали губы, прижались к его лбу, затем — к обоим опустившимся векам, скользнули по скуле к уголку рта... Тело, парализованное неожиданностью, заученной привычкой сдалось чужим рукам и губам, чужой воле, а сознание медленно попятилось к маленькой тайной дверке, намереваясь незаметно выскользнуть и прикрыть её за собой. — ...Нет, подожди, — прохрипел он. — Пожалуйста... Она тоже застыла — почти такой же парализованный труп, как он сам. Осталось только дыхание в темноте, сбитое, на самой верхушке лёгких. Он скрипнул зубами и рванул сознание обратно, как ссыкливую псину на цепи, прежде чем потянуться за женщиной уже самому. Затащил в поцелуй куда резче, чем намеревался, но — он бы не выдержал ещё вопросов, и этого бреда, этого страха, а так можно заглушить любые возражения у обоих, высосать из неё вместе с воздухом, сглотнуть каждый выдох, просочиться обратно в её тепло... Лишь почувствовав, на какую каменную стену он наткнулся, он отстранился и позволил себе шутливый смешок, притиснув её лоб к своему — и благодаря всех бесполезных богов за затухшую свечку. Как бы ни скучал он по солнцу, по свету — что-то всё же легче давалось в темноте. — Ещё чего, — пробормотал он практически в её рот. — Я это начал — я и закончу. Если хочешь. А ты хочешь. Просто позволь мне. Позволь мне сделать то единственное, что я знаю. Потому что если и это тебе будет не нужно... то мне больше нечего будет тебе предложить. Глаза её метнулись в сторону, прежде чем она их закатила и прикрыла — верный знак того, что где-то за ними шевельнулся проклятый червяк. Его собственный паразит, давно принятый как друг и соратник, не шелохнулся в ответ. Даже если прикосновение к его разуму было, он не намеревался об этом говорить. Всё, не сказанное вслух, может не считаться, так ведь? — ...Ладно, — не голос, а ещё один выдох. — А мне чего прикажешь? — Ммм? — Ну, чтобы для тебя, поганой нежити, всё это хоть что-то делало. Он ухмыльнулся глупости вопроса — но всё же дал себе несколько её сердцебиений подумать. Очевидный ответ был бы чересчур. Пускай она и предложила буквально на пороге — с тех пор по её настроению уже не один тарраск пронёсся, чтобы и дальше его испытывать. — Просто дыши. Она ухмыльнулась в ответ: — Сильно? — За двоих, получается. Кривая улыбка её дрогнула во что-то искреннее. Она закрыла глаза – не то дразня, не то сомневаясь – и глубоко вдохнула. Он с облегчением последовал за её вдохом, рванул в приоткрытые губы так стремительно, что зубы клацнули о зубы. Она хихикнула, но лишь потянула к себе сильнее, цепляясь за рубашку на его спине и боках, высвобождая из-под ремня, оторвавшись лишь на то необходимое мгновение, что было нужно, чтобы стащить её через голову. Её рубаху он и сам уже вздёрнул к ключицам — и наконец опустился на неё, кожа к коже, с удовлетворённым шипением, которое издал то ли кто-то из них, то ли холодная плоть при соприкосновении с жаром. Вобрав достаточно этого жара, он двинулся ниже, по проложенной траектории — но теперь наконец чувствуя её реакцию губами. Податливость кожи на горле, испарину, собравшуюся между грудей, дробь сердцебиения, маленькую судорогу удовольствия, когда он заполнил языком впадинку её пупка. Пальцы её перебирали волосы у него на затылке, чуть вздрагивая по мере того, как он носом прочертил линию ещё ниже, стаскивая по влажным бёдрам явно лишние уже штаны... Мстительно улыбнувшись, замер: — Так считаешь, всё-таки не стоит? Руки в его волосах скрутились в кулаки. — Ах ты ж скотина злобная, — задохнулась она, выгнувшись невольным рывком, поднимая себя ему навстречу. Он укусил — не сильно, но достаточно для её гневного вскрика. Тот оборвался быстро, сменился рваным стаккато стонов, каждый — на своей ноте, в своём ритме, что задавал его язык. Грозилась она ему спеть или нет? И она дышала. Боги, как она дышала. Почувствовав, как размякшие бёдра начали наливаться напряжением, он заставил себя наконец оторваться — и вдоль всего её тела скользнул обратно, выше, сталкивая собственные штаны и увлекая одну её ногу следом, забрасывая себе на поясницу. Поганая гоблинская кровь всё же сгодилась, напитав его достаточно, так что и в неё он скользнул всё тем же непрерывным движением, невольно содрогнувшись, когда пульс и сердцебиение буквально поглотили его, но подхватил оставленный темп, не сбившись. Она уронила руки из его волос, вниз по шее, по спине, зарывая пальцы в кожу, в самые мышцы, цепляясь за лопатки... ...и машинально описывая полукруг по его шраму. Призраки десятков, сотен, тысяч чужих касаний тут же скользнули по рубцам следом... ...ты знаешь, куда её вести, мальчик... ...и он перехватил её руки, закидывая ей за голову. Рванул вверх по ним и рубаху, закручивая вокруг запястий, чтобы удержать от ненужных эксцессов. Хвалёные дварфийские бёдра стиснули в ответ особенно крепко, голени переплелись, запирая его в ловушку. Он поддался, с готовностью проваливаясь глубже, так глубоко в биение её сердца и судорожное дыхание, как только мог. Его бы воля, он заполз бы под самую кожу, ещё одним паразитом, свернувшись где-нибудь у аорты, довольная пиявочка, в тепле и безопасности... То, что он уже накрыл ртом старые отметины на её шее, прослеживая языком их рваные края, он заметил слишком поздно. Дёрнулся было отстраниться, но она не дала, дёрнувшись сама, горлом следом за его губами, и выдохнула в самое ухо: — Да кусай ты уже, дурак... Стоицизм и вправду никогда ему не шёл. Все её отголоски и послевкусия, что он так бережно хранил, взорвались во рту новым цветом, хлынули в глотку всеми своими нотами, смывая самые остатки его разума, заставляя понять — он на самом деле не помнил ни дьявола. Не в этой крепости, не в этой насыщенности, да и как вообще это можно было запомнить, тем паче — сохранить? Животные, гоблины, тифлинги, зентаримцы, безумные маски карги — все, кого ему довелось пить за эти месяцы, все тонули в багровом восторге, и он тонул вместе с ними, пока оттенки вкуса даже не вспоминались — оживали на его языке. Появились и новые — и он набросился на них с азартом гончей, выискивая и вычленяя, поглощая, сортируя по каталогам её купажа, пытаясь узнать или угадать. Были и отзвуки безумных спор из Андердарка, и отголоски вездесущих мёртвых теней, и привкус эля из «Последнего света», и... ...он сам? Это было уже чересчур, и первым порывом было отшатнуться от этого «чересчур» — но его затянуло обратно, опрокинуло, и каждое движение — резкое, почти конвульсивное, набирающее скорость с каждым толчком — превратилось не то в попытку выбраться, не то в гребок ещё дальше... Теперь уже она сжималась и опадала вокруг него, тоже всё быстрее, всё отчаяннее – пока не взорвалась тугими волнами удовольствия, захлестнувшими его с головой. И каждая – каждая из них, дурманящая и горячая, - он чувствовал - была окрашена им. С разочарованным стоном он наконец отдёрнул себя от её горла — и тут же обернулся к ней, собирая её лицо и россыпь косичек в ладони, панически нащупывая пульс. Расплывающийся взгляд наконец сфокусировался на её полуприкрытых глазах, издевательски широкой улыбке, а следом и она сама подалась вверх, куснула его за подбородок и, хохотнув, откинулась обратно, восстанавливая сбитое дыхание. Он тоже вздохнул, упал лбом в подушку рядом с ней и закрыл глаза, дожидаясь, пока она выпустит его из капкана своих бёдер — но не к спеху, в самом деле... Сердцебиение её унималось, дыхание выравнивалось, и он почувствовал, как сам уплывает на этих ласково опадающих волнах. — Посмотри на меня, — шепнула она. Посмотрел. Кувшинка критически оглядела его, стёрла, видимо, остатки крови из уголка рта и со щеки, и сама довольно потянулась, поёрзав, чтобы распутать тот хаос рук, ног, одежды и одеял, что они накрутили. — Как себя чувствуешь? — спросил он. — Точно лучше, чем в прошлый раз, — хмыкнула она. — Даже без Шэдоухарт обойдёмся, похоже. — Пусть спасибо скажет. — Это ты ей утром объяснишь, когда она опять будет не выспавшаяся и станет активно не одобрять. Астарион задавил непрошенный смех, чтобы не шевелиться, пока дварфийка разве что не гнездилась у него под боком, пристраивая то колени, то нос, натягивая на обоих одеяло, будто и ей почему-то не хотелось разрывать общий кокон тепла — хотя он-то в него точно не вкладывался. Затихла наконец, окатив ему грудь шумным выдохом удовлетворения. На этом, полагаю, можно заключить, что я больше не проблема — и снова в безопасности? — Мне определённо нравится такая дружба, — протянул он. — Сапоги бы хоть снял. — Ты же сама жаловалась, что у меня ноги холодные. — И сапоги — твой ответ? Он закатил глаза — и всё-таки стащил сапоги, зацепив один другим. Не двигался, пока она засыпала, прислушиваясь, чтобы точно быть уверенным, что она именно засыпает, а не теряет сознание от кровопотери. А когда наконец убедился, позволил и себе отойти в транс — но по пути где-то споткнулся, поскользнулся и вместо этого тоже просто уснул, как болван. Где-то за стенами палатки, за прозрачным маревом лунного щита тени клубились, призраки тянули свои руки, зубосводящие голоса что-то шептали, но он их хоть на какое-то время больше не слышал.