веришь?

ему, наверное, тринадцать. мне на год меньше, и я делю с ним один этаж, отправляю бумажных журавликов в соседскую раму, подписывая как-то глупо, грубо, по-детски, а он вылавливает их сачком для древесных бабочек и читает полуулыбкой. плутания времени и пространства очаровательны. мы — это мы, но намного дальше. мы в разных окнах, комнатах, квартирах — в разных жизнях, обклеенных железобетонными листами, за которыми ни единого воспоминания и касания губ до отрыжевших по поздней весне волос. мы друг другу вот так просто и страшно никто, ничто. и всё одновременно. мы влюблены друг в друга до звенящего страха. он боится никогда не забраться в моё окно. я боюсь, что он когда-нибудь в него таки заберётся.

***

он рисует на моих стёклах маленького принца. тот и без того нелеп с первой авторской линии, а его руками вовсе уродлив и неказист, и меня это злорадственно забавляет. «рисуешь ты как обдолбыш», — улыбаюсь я, бегая глазами от красок до его лица и обратно. он отчаянно вытягивается, кажется, встаёт на носочки, чтобы дорисовать рядом дурацкого барашка, похожего на вычиханную кляксу. смеюсь и потешаюсь, но с узлом под грудиной сама притворяюсь обдолбышем: в эдгаровских мыслях я представляю, как он оказывается сидеть с ногами наружу. как было бы здорово, окажись он там. как было бы свободно. опускаю веки на один, едва ли не последний свой вдох, и он действительно седлает подоконник, даёт ветру лизнуть отчего-то грубые ступни, а голове кружиться под ударом десятка метров в кровь. секунда. вторая, третья. детское лицо пропадает за слишком взрослым и осознанным взглядом. он смотрит с возлюбленным восхищением, с одиночеством, с грустью отвергнутой и заброшенной тряпичной куклы, которую я когда-то в более раннем отрочестве била, обнимала, стирала в машинке и вешала на сушильные верёвки, зажимая за мучные конечности. «хочешь увидеть?» — шепчет он и… я отскакиваю на чёртов ярд. я беспомощно раскрываю рот, как рыба в томлении перед смертью. он разбился. он упал, а я и не услышала, как хлопнуло о землю хрупкое тело, за визгом, застрявшим в горле, но дошедшим-таки до разбитых висков. я боюсь, я дрожу, я хочу выброситься следом, чтобы перестать воспроизводить в сознании, воспалённом сотней вдруг открывшихся ран, этот вопрос и тело, соскальзывающее в пропасть с отсыревшего дерева и уже навсегда пустой квартиры. смотрю на окно. я видела это раньше, правда? или мне когда-то придётся увидеть? что есть смерть? всего мгновение — его нет. всего мгновение — меня нет. шаг к пропасти. ребяческий голос, вновь беззаботный, кричит мне извне и снизу: «а-ха-ха, испугалась? я тут!» сумасшествие прекращается по щелчку. высовываю макушку, гляжу вниз и впервые вижу его во весь рост на балконе соседки. выше меня, видимо, надо же. смотрю-смотрю, как заколдованная, и ощущение, будто я знаю его миллиарды звёздных лет и вижу каждый завтрак за «взрослой» газетой на ступенях пролёта. удар по железобетонной стене. хочется показательно обидеться и не появляться с пару деньков, и я охотно поддаюсь этому желанию, закрывая окно на вторую зазубрину. вопрос, как он вообще вернётся с чужого балкона в свою комнату, настигает меня у двери в коридор, у дрогнувших пальцев на медной ручке и мыслей о смерти, взявшихся за неё с другой стороны. он же не попытается… тонкие пальцы показываются за стеклом моего окна и сжимают отлив под ним. «помоги, ну же!» набор букв, такой аморфный и беспорядочный, хрен знает, в какой вообще смысл складывающийся сейчас, сковывает меня словно цепь. он пытается подтянуться в моё окно, но вторая ладонь упрямо соскальзывает. я в священном ужасе. мне страшнее, чем было до. страшнее, чем когда-либо с ним. удар по железобетонной стене. виски горят, и я в оцепенении перед этим жаром. перед напряжением его рук, которое пульсирует в моих рикошетом. он тянется в моё окно. в мою комнату. в мою, блять, жизнь с огромной кувалдой для стен, что когда-то обязательно обрушатся мне на голову под его тяжёлой рукой. «по-мо-ги!» его крик превращается в вопль, а мои виски — в наковальню. удар, удар, удар. мне так страшно, но совершенно не за него. пальцы постепенно соскальзывают с отлива, и это зрелище обезболивает моё паршивое сердце, а раскалённая кочерга на наковальне расплывается словно патока, затекая под наковальню, к мозгу и вниз по горлу к сердцу и лёгким. разум под ней ворочается в агонии. почему же ты стоишь, почему же ты не откроешь окно, не протянешь руку, не побежишь за помощью. какого чёрта ты стоишь? мне так страшно. или вообще-то мне… наплевать? боюсь ли я? нет. дрожу ли я? нет. думаю ли о смерти? нет. «по… мо… ги…» я слышу, как с каждым исчезнувшим пальцем его крик под кадыком ломается с сочным хрящевым хрустом. слышу хрип, вопрошающий меня, и последнее, надорванное придыхание тела, что теперь падает. падает и, кажется, всё-таки умирает. хлопок. удар. пустота. всего мгновение — его нет. всего мгновение — я есть. «разбился», — монотонно. берусь за ручку двери, тяну её на себя. и выхожу в коридор.

***

его глаза открываются, но вижу ими отчего-то я. вижу себя, бледную, напуганную, с ингалятором во рту и отяжелевшими лёгкими. вижу свою мать. дедушку, безразлично глядящего на лето, которое уже сменило весну, пока он лежал в больничной палате. в ней несёт морфием с запотевшей капельницы, валерьяной, горечью крепких дедовских сигарет и лёгкими вздохами тех, кто отчаянно хотел его жизни. а ещё в ней несёт моей циничной, несказанной ложью. он со сломанными ногой и плечом, но какой же счастливой сутью, ведь я боялась и надеялась, здесь наверняка мой вздох тоже. по крайней мере так думается ему на отшибленную башку всякий раз, как я зажимаю кнопку ингалятора. и мне порою, честно, так думается, однако я понимаю. всё понимаю. боюсь? дрожу? думаю о смерти? нет. я не думаю, слышишь? не верь моему лицу. всего мгновение — тебя нет. всего мгновение — я есть и буду. не верь мне никогда. но я и правда, знаешь, своего рода… люблю тебя.