Красный — цвет ярости

Гонка началась ровно в шесть вечера, когда солнце в Бахрейне превращается в огромный оранжевый шар, зависающий ровно над линией горизонта. Оно слепило глаза пилотам на стартовой прямой, и Шарль, стоя на поуле, щурился, глядя на первый поворот. Светофор погас. Сорок четыре круга ада. Старт Шарль провел идеально — жестко, но чисто перекрыл траекторию Ферстаппену слева, заставив голландца сбросить газ. Льюис справа остался в зеркалах, и на входе в первый поворот алые болиды шли ноздря в ноздрю, закрывая пелотону путь, как эскорт королевской семьи. — Хороший старт, Шарль, — голос Брайана в ухе. — Сохраняй темп, шины в окне. Первый круг. Второй. Третий. Шарль вел, но кожей спины чувствовал присутствие Льюиса. Не агрессивное, не давящее — просто константа. Математическая величина. Семикратный чемпион сидел сзади, как ястреб, выжидая момент, когда ягненок собьет дыхание. — Твой темп на три десятых быстрее прогноза, — сообщил Брайан. — Льюис просит разрешения атаковать. Шарль сжал руль. Просит разрешения. Льюис Хэмилтон, семикратный, просит разрешения атаковать. Это было неправильно. В этой фразе чувствовалась насмешка системы: смотри, Шарль, мы всё еще спрашиваем тебя. Мы всё еще делаем вид, что ты первый. — Пусть атакует, — бросил он в эфир. Тишина. И через три поворота черный шлем заполнил зеркала Шарля полностью. Хэмилтон не делал резких движений. Он просто появился там, где должен был быть, — на полкорпуса сзади, в зоне DRS, на выходе из четырнадцатого поворота. Он не дергался, не создавал аварийных ситуаций. Он просто напоминал о себе, как напоминает о себе тень в комнате, где погас свет. На седьмом круге Льюис вышел вперед по длинной прямой. Обгон был мягким, почти нежным — он просто включил DRS и проехал мимо, словно Шарль стоял на месте. — Трэйр, Шарль. Сохраняй резину. Он первый пит-стоп сделает раньше. Но Шарль не слушал. Он видел только корму сорок четвертого болида, уходящую в горизонт, и чувствовал, как внутри закипает та самая ярость, которую он так старательно прятал за улыбками и «да, команда». Пит-стопы случились на тринадцатом круге. Шарль заехал на два круга позже Льюиса, выехал с жесткими шинами и... уперся в корму напарника через пять поворотов. Хэмилтон ехал в своем темпе. Чистом, выверенном, убийственно стабильном. Он не выжимал из машины все соки — он просто держал Шарля в зоне DRS, не давая атаковать, но и не отрываясь. Это было искусство. Удушение бархатными перчатками. — Шарль, не рискуй, — голос Вассёра ворвался в эфир. — Мы смотрим на стратегию. У Льюиса больше опыта в управлении трафиком. Он держит Ферстаппена позади, это командная работа. Командная работа. Шарль смотрел на спойлер впереди и видел не напарника. Он видел стену. Красную стену с номером 44, которая отгораживала его от победы. На двадцать первым круге в повороте он решил, что хватит. Он атаковал поребрик так, как умел только он. Так, как они запретили ему делать. SF-25 взбрыкнула, задняя ось потеряла сцепление ровно на секунду, и Шарль вылетел из-за кормы Льюиса, поравнявшись с ним на прямой. — ШАРЛЬ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — голос Брайана потонул в визге мотора. Два болида Ferrari шли колесо в колесо на скорости триста двадцать километров в час. Слева — бетонная стена. Справа — семикратный чемпион мира, который даже не повернул головы. Шарль видел краем глаза шлем Льюиса. Черный, с золотыми звездами по ободу. Видел, как тот слегка склонил голову на бок, будто спрашивая: «Серьезно?» Он нажал на тормоз позже. На пять метров позже, чем в квалификации. На десять метров позже, чем позволял здравый смысл. Машина вошла в поворот. И не вышла из него. Удар был странно тихим. Сначала Шарль почувствовал, как задние колеса потеряли сцепление. Потом мир вокруг начал медленно вращаться — карбон, асфальт, небо, карбон, асфальт, небо. Треск ломающихся деталей звучал откуда-то издалека, словно хруст веток в соседнем лесу. Когда болид остановился, Шарль повис на ремнях вверх ногами. В ушах звенела тишина. Та самая, которая бывает только после серьезных аварий, когда мир выключает звук, чтобы дать мозгу осознать: ты жив. — Шарль? ШАРЛЬ?! — голос Брайана пробивался сквозь вату. — Я... здесь, — выдохнул он. Перед глазами плыло. Красный индикатор на руле мигал, требуя заглушить двигатель. Шарль нажал кнопку. Тишина стала абсолютной. Он висел вверх ногами, смотрел на осколки карбона вокруг и вдруг отчетливо понял: это была не ошибка пилотажа. Это был саботаж. Он сам, своими руками, убил свою гонку, потому что не смог вынести вида чужой спины впереди. Медики уже бежали к нему через обломки. — Не двигайся! Не пытайся выбраться! Кто-то открывал кокпит, кто-то держал огнетушитель наготове. Шарль слышал все, но не реагировал. Он смотрел в небо над Бахрейном, которое уже начало темнеть, и думал только об одном: Льюис сейчас едет дальше. Льюис выиграет эту гонку. Льюис поднимется на верхнюю ступень подиума в красном комбинезоне Ferrari. Потом его вытащили. Поставили на ноги. Кто-то накинул на плечи плед, кто-то поднес воду. Шарль отстранил всех и пошел прочь от обломков. На огромном экране над трассой показывали повтор его аварии. Десятки тысяч людей на трибунах ахнули, когда карбон разлетелся в пыль. Оператор переключил камеру на пит-уолл Ferrari. Фред Вассёр стоял, закрыв лицо руками. Рядом кто-то из инженеров что-то кричал в рацию. А в следующую секунду экран разделился на две части. Слева — разбитый болид Шарля, который увозили на эвакуаторе. Справа — Льюис Хэмилтон за рулем, на очередном круге. Шарль замер, глядя на эту картинку. В шлеме Льюиса, в том самом черном шлеме с золотыми звездами, отражались огни безопасности, которые выехали на трассу из-за аварии. Британец сбросил скорость, пропуская машины. — Сообщение от Льюиса по радио, — объявил комментатор на трибунах. — Он сказал: «Надеюсь, с Шарлем всё в порядке. Это была тяжелая авария». Шарль стоял в зоне безопасности, сжимая плед на плечах, и смотрел, как Льюис пилотирует круг за кругом. Правильно. Чисто. Безопасно. Он финишировал вторым, уступив Максу, но сделал дубль невозможным. Когда Льюис вышел из машины в парке закрытый, он первым делом спросил у репортеров: — Где Шарль? С ним всё хорошо? Камеры ловили каждое его слово. Фанаты в сети пишут: «Какой джентльмен», «Настоящий лидер», «Урок человечности». Шарль смотрел это в телефоне, сидя в медицинском центре с холодным компрессом на шее. Никто не спрашивал, почему он атаковал. Никто не хотел знать, что внутри у него разорвалось что-то важное, когда он увидел номер 44 впереди. Никто не понимал, что Льюис не просто выиграл гонку — он выиграл войну за внимание, за симпатии, за право называться «настоящим чемпионом». Шарль набрал номер Пьера. — Ты видел? — голос Гасли звучал осторожно. — Да. — Ты как? — Жив. Пауза. — Шарль... — Пьер замялся. — Ты ведь понимаешь, что теперь они скажут? Льюис — герой, который переживает за напарника. А ты — горячая голова, которая разбила машину из-за амбиций. Шарль молчал. — Алло? — Я всё понимаю, Пьер. Он сбросил вызов и посмотрел в окно медцентра. За стеклом садилось солнце. Красное, как цвет ярости. Красное, как Ferrari. Красное, как кровь, которую он оставил на асфальте Сахира, пытаясь доказать, что этот дом принадлежит ему. Но дом молчал. А в соседней комнате Льюис Хэмилтон давал интервью, где снова и снова повторял его имя с правильной, выверенной тревогой в голосе. Шарль закрыл глаза. Он проиграл эту гонку еще до того, как нажал на газ.