разобранная

ползи, мой огонёк, вверх по занавеске,

души меня, мой угарный газ.

каждый кусочек разобранной принцессы

я поцелую в последний раз.

ты легче тумана, но тяжелее полого и скачущего по швам полов «ничего». «безумие» звучит красиво, но это не для тебя. тебе наверняка думалось, что безумие — это много. когда картинки в башке сменяются с матери до римской венеры, с пошло-радужного двора до орбиты какой-нибудь звезды смерти или нептуна на крайний случай, с цветов в вазе до кровавого месива из-под почвы. за доли жалких секунд. очаровательные, зефирные заблуждения, утешившие дурные мысли. когда тебе ещё думалось, в голове что-то да было, просто мало: ни серо, ни бело — никак и немного страшно. то «мало» тоже своего рода безумие, mon amour. даже более отчаянное: оно высечено мантрой умирания на твоих околевших нервах. с ним моя принцесса прекраснее, и сказки, рассказанные тебе, напуганной и трепещущей на цепи, вдруг кажутся мне столь неважными. жалкими, пресными. недостойными твоей боли.

***

в реальность разобранного на полу моей кухни тела поверить с первого раза не получилось. поэтому, видимо, вышло не очень классно. сон, рай, галлюцинации от найденной в бачке унитаза дури — что? я задаюсь этим вопросом, пока пассатижи рассекают сухожилия у коленной чашечки. природа никогда не была хороша в создании по-настоящему, правда? не бойся, я пришью всё обратно, но немного иначе. лучше. хотя уже сейчас ты слишком картинна и благолепна для моего пола. для кухни, квартиры, мира — всего, что только может быть моим теперь. и ведь ты наконец-то тоже моя. плачущая в подвале, ты кричала о помощи, сдирала о кандалы нежную кожу и была на своём месте в этой короткой, слетевшей с катушек жизни, но никак не могла смириться со своей принадлежностью. а боль учит принадлежности, милая, боль её дарует. запечатывает в памяти и на теле. чем больше на нём швов, тем быстрее мы сливаемся в одно целое. застывшие губы налились кровью. всё моя грубость, ma chérie, всё мои голодные поцелуи, опьянённые твоей трогательной покорностью. я потерял счёт своей благодарности, выгрызающей путь из горла наружу, за неё и за красоту, наконец поселившуюся посреди вечной бетонной гнили. свистящая — дырой — грудь опускается жадно, с нажимом витающих вокруг мёртвых клеток, а поднимается лишь на десятую часть. я хочу удивиться, почему она ещё не упала вниз, за ось абсцисс, за литосферу, за ад — что там внизу? — но ты уже удивила меня незадолго до. когда влажные веки перестали опускаться, а яблоки — кататься и описывать быстрофазные дуги. ах, этот взгляд. до боли в паху прямой, он полон воли и желает сгореть мне в муках — сейчас сгорю, сейчас сгорим, дай полюбоваться ещё немного… — пока что живой, но навсегда чарующий и кукольный. всё ещё не смирилась? это абсурдно, но мило, должен признать. жизнь уже убегает от тебя. кровью на кафель, дыханием во время и энергией в никуда. ты разобрана пассатижами и овощным ножом с криво-нежно выжженным на лезвии «for princess», умопомрочительно пахнешь железом, мочой и спермой и, кажется, уже не нуждаешься в том, чтобы слышать. хрящи прекрасно похрустывают, когда я снимаю с твоей головы аккуратные ушки. я особенно ясно чувствую, как мои мысли затекают в твои. понимаешь? это принадлежность. клейстер, заливая чуть колыхающееся сердце, шипит. ты пытаешься мне что-то сказать, mon ange? глупышка. разобранная, недавно безумная, ещё тёплая. медленное «тук-тук», неосязаемое больше дыхание, обагренные нитки, держащие бедренные кости у туловища, и заброшенные куда-то под гарнитур пальцы длинных ног — всё это тлеет на моих глазах. это картина, которую я, к своему стыду, определённо не успею закончить. я недооценил твою хрупкость, но и это уже не кажется важным. теперь-то плевать. и клейстер перестаёт шипеть. последний выдох всё же утягивает грудь туда, а я ловлю его губами, давлюсь им и впиваюсь ногтями в горло, разрывая ворот рубашки. меня отчаянно трясёт в… восхищении. пред истинно гриммовской принцессой. без волос и, кажется, скальпа. без стоп и коленных чашечек. с пришитыми недавно руками-ногами и залитым мукою сердцем. в кровавом бутоне, распустившемся на белоснежном кафеле. о такой я не смел и мечтать. ни до подвала, ни в нём, ни после. плевать. я соберу тебя там, где ты сейчас, ma princesse. только дождись. будь у нас время, я ни за что не подарил бы тебя огню. поглотил бы до каждой мышцы и кости, волоса, зуба. хряща и яблока. всего, чего касаются растянутые от счастья губы. поглотил бы всю тебя. но где-то за соседской стеной лает пёс, и, кажется, воют полицейские. и огонёк уже ползёт по занавеске. а я смеюсь, смеюсь до хрипа и кровавого кашля, распадаясь над тобой в пепел.

***

«безумие» звучит красиво, но всё-таки не для тебя. безумие — для меня, а для разобранной принцессы клейстер на плите, овощной нож и поцелуи, поцелуи, поцелуи…