случайности не случайны

Куроо просыпается от звука хлопнувшей двери в коридоре. Это отзывается в голове легкой вибрацией, заземляющей и прогоняющей сон, но даже не это заставляет Куроо распахнуть глаза. Осознание – где он и что делал ночью – комом прыгает в горло. Это одновременно и бросает в холод, и душит смущением. Бокуто на второй половине кровати мирно спит, и от вида красных следов на его спине у Куроо во рту сохнет – и хочется зажмуриться и не то все-все-все забыть, не то вспомнить каждую секунду произошедшего. Это не сложно – помогает собственное тело: бедра ноют, стоит Куроо напрячься и перевернуться на спину, то же – с мышцами живота, а голова ощущается пустой-пустой, прямо как после крепкого сна после шикарного секса – или нескольких его раундов. Куроо почти стонет, закрывая глаза руками. У него был первый в жизни секс втроем – и тот с лучшим другом. Когда он такое видел в кино, все казалось логичным: а с кем еще такое можно разделить, если не с близким человеком. Но в реальности – в которой все еще помнится, как ощущается тело Бокуто под ладонями, – это кажется крайне неловким. Возможно, Куроо преувеличивает. Возможно, нет ничего страшного в таком опыте, и даже хорошо, что девушка, которая была с ними, ушла, облегчив на треть тяжесть принятия протрезвевшего утра. Возможно, они с Бокуто просто посмеются, ударятся кулачками и ничего между ними не поменяется. Но факт остается фактом: Куроо ясно дал понять, что он хорош в минете и явно не против поцелуев с лучшим другом. – Пиздец, – шепчет он в потолок, потому что оно само рвется из самых глубин, искреннее и пораженное. Он никогда не рассказывал Бокуто, что он и по девушкам, и по парням. Видимо, хранил этот секрет до момента полной демонстрации. Куроо кусает губу, сильно и бодряще, а потом пытается вернуться в реальность: ищет взглядом телефон и радуется, что тот оставлен бережно на тумбочке рядом. Время – совсем еще утреннее, особенно для выходного дня. Дел на субботу запланировано не было с учетом того, что вчера был большой благотворительный матч, который кончился афтерпати. Все важные задачи Куроо завершил заранее, а горящие – передал ассистентам. От мыслей о работе в голове все приходит в порядок, выстраивается в систему, и дышать становится легче. А потом кровать прогибается, потому что Бокуто тоже поворачивается на спину, и в Куроо снова замыкает. Он смотрит на Бокуто: голова того откинута на подушку, лицо абсолютно расслаблено – вот-вот захрапит, стоит его рту открыться. Пара розовых следов затеняют кожу шеи – и дальше, ниже – тоже, Куроо знает. Куроо помнит – как сам кусал и целовал его грудь, лежа рядом. Это все началось уже сильно позже ночью, когда уровень бесстыдства уткнулся в крышу, когда стало неважно, чьи руки кого гладят. Все еще можно было считать довольно невинным, пока между ними была красивая девушка, одинаково тянущаяся к обоим, но Куроо сам пересек черту, когда опустился вниз, к ногам Бокуто. Он не мог просто продолжать смотреть, как член Бокуто пытаются заглотить глубже – и не справляются. В себе же Куроо не сомневался: присоединился ненавязчиво и так же мягко взял инициативу в свои руки. В свой рот. Удивительно, насколько ярко всплывает воспоминание о вкусе Бокуто и тяжести на языке. О том, как он дернулся и посмотрел изумленно, но ни слова не сказал – не мог, потому что Куроо опустился на него низко и полностью, принял все, что было предложено. Это потом он распробовал его всего: вылизывал со всех сторон, целовал каждый сантиметр, снова беря в рот, – однако те первые несколько секунд стоили того. Они же и стали спусковым крючком, потому что оторваться от Бокуто стало невозможным. Мысли обо всем этом снова распаляют, качают в остаточных волнах возбуждения, не сводя с ума, но растекаясь по телу горячей кровью. Куроо продолжает смотреть на Бокуто и не знает, хочет ли, чтобы тот поскорее проснулся, или пока боится того, что может случиться. Или не случиться. Как им вообще стоит себя вести? Вопрос бы не беспокоил его так сильно, если бы все завершилось минетом – даже если бы. Но то, как много и глубоко они целовались после, разорвало последние нити, на которых еще держалась адекватность. Потом был лишь запах Бокуто, его руки, все его тело, когда Куроо оказался под ним – и это ощущалось таким правильным. Сумасшедшим, но правильным. Конечно, Куроо не отрицает, что ему понравилось. Он не дурак. Или – самый настоящий, потому что не понял этого сразу: когда смотрел, как Бокуто еще перед началом всего раздевается, оголяя плечи, спину, поясницу – постепенно и завораживая. Когда видел, как напрягаются мышцы Бокуто, хватая – пусть и другого человека – и притягивая, усаживая на себя или разворачивая, даже просто касаясь, – весь он был сильным и крепким. Огромным. Куроо и сам не маленький: он вытянутее и совсем не худощавый. Но сейчас он смотрит на то, как глубоко и размеренно дышит Бокуто – грудь его поднимается и опускается, – и понимает, как сильно он проигрывает в ощущении массивности. Под Бокуто хотелось быть. Это – откровение, и оно обнаженное и совершенно уязвимое, теперь, когда мысли не затуманены возбуждением и алкоголем. От этого хочется бежать, укрыться от опасных картин в голове и размазать все ощущения. Куроо не может хотеть Бокуто. Но они лежат вдвоем в кровати, оба голые после проведенной вместе ночи и – есть ли смысл вообще хоть в чем-то? Имеет ли вообще их дружба какие-либо границы теперь и… – О чем думаешь? Куроо вздрагивает едва ощутимо и переводит взгляд – задумчиво уплывший в потолок – на Бокуто. Голова того повернута в его сторону, губы косит в еле заметной улыбке, расслабленной и беззаботной. Есть ли хоть какой-то шанс, что Бокуто ничего не помнит? Конечно, это не отменяет их положения сейчас, но все же. – Да так. Попить бы. – Вот и я о том же! – соглашается Бокуто, – проснулся – есть хочу дико. Куроо нервно улыбается и облизывает губы. Все, вроде, не так уж и плохо? – У тебя есть что? Или закажем? – Не, у меня точно пусто, – отвечает Бокуто и зевает. Тянется руками вверх и – всем телом сразу. Точно ведь – все как обычно. Тогда почему в горле Куроо встает ком потяжелее прежнего? Он отводит взгляд – не будет же он пялиться на теперь проснувшегося Бокуто, – и говорит: – Тогда бери еду, я сделаю нам кофе, – а потом начинает подниматься. – Стой, – Бокуто хватает его за руку быстро и крепко, – прямо сейчас? – Так ты же голодный, сам сказал, – Куроо оборачивается на Бокуто, и внезапно – как в зеркало смотрит. Выражение его лица уже совершенно другое, и чем дольше они не отрывают взглядов, тем сильнее Бокуто краснеет. – Да, но… – он кусает губу, и у Куроо сердце порывается сорваться из-под ребер. – Другого я хочу еще сильнее. – Чего, – хрипит Куроо, – другого? Бокуто молчит, и оба они ищут в глазах друг друга что-то. Возможно, то, что развеет внезапно накатившее напряжение, или дорогу, которая не будет скользкой, если они ступят на нее. Куроо, по ощущениям, уже бежит по ней – ровная она или нет, оканчивается ли она пропастью или новыми перепутьями, – мыслями он точно уже прошел какую-то часть. – Тецу, я сам не знаю, – выдыхает Бокуто отчаянно, – ты же умный. Ты же все понимаешь и так. Куроо кивает. Куроо кивает, хотя сам ни в чем не уверен, и тянется он к Бокуто лишь на самых чистых инстинктах. На самых искренних и честных. Знакомо и незнакомо – целовать Бокуто. Мир не мажет пьяно картинки, и тело не пузырится, и чувства полета совсем нет, как было ночью. Зато ночью не было осознанного единения, которым сейчас прошибает с головы до ног, и Бокуто внезапно ощущается таким своим, что ложится на ладони идеально и вдыхается родным запахом. И если тогда они исступленно и почти бессмысленно толкались языками, то сейчас от их касаний что-то дрожит внутри Куроо – и он старается почувствовать и запомнить все. Что неизменно – ладони Бокуто, большие и требовательные. Куроо проскальзывает по постели и вжимается в теплое тело, и тут же оказывается снизу – и лучшего он даже просить не может. Тревог не остается – они снова откидываются до времен, когда все кончится, а сейчас Куроо целует основательно и крепко, зарываясь пальцами в чужие волосы. Ему нравится чувствовать тело Бокуто, нравится, насколько широкая у него спина, нравится, что его щетина царапает щеки, нравится, каким низким звуком выдыхает Бокуто ему в ухо, вжимаясь бедрами. – Я думал, – говорит он, – с ума сойду ночью. Или что сошел. Ты такой, Тецу… И трется зубами, почти кусая, но все же – лишь целуя. – Знал бы раньше… – бормочет он куда-то в шею, пока ладонью скользит вниз, хватает за ногу и закидывает на себя. Куроо откровенно трется о Бокуто, чувствует его член у своего, твердый и горячий. У него нет сил что-либо говорить, весь он – полнится и переливается, но хочет все большего и большего. Он раздвигает ноги, позволяя лечь Бокуто удобнее между ними, и борется с тем, чтобы не обхватить ими же его – так сильно желание слиться в сплошной ком и запутаться всем естеством. Становится лучше, когда Бокуто чуть толкается, крутит бедрами и покачивается, разгоняя удовольствие по венам. Руки сами тянутся вниз и вжимают Бокуто ближе за задницу, и от резкости очередного рывка дыхание срывается у обоих. Бокуто снова поднимает голову и льнет к губам, хотя языка оказывается куда больше, чем самих губ. Куроо совсем не против. С каждым толчком и ощущением трения о живот влажного члена мысли отскакивают друг от друга, не задерживаясь в голове. Перед глазами стоит лишь Бокуто, под ладонями чувствуется тоже – только он, а его голос подгоняет двигаться быстрее, сделать ему и себе хорошо, и даже лучше. После того, как они провели ночь, Куроо мог бы подумать, что он в ближайшее время точно не захочет кончать, однако наслаждение вливается в тело стремительно, а в животе разгорается самыми настоящими пожарами. Когда Бокуто чуть поднимается, они почти одновременно тянутся руками вниз, сталкиваясь кистями и путаясь пальцами. Оба хватают друг друга, сжимают в кулаках и дрочат быстро и яростно. Куроо не отрывает взгляд, смотрит пристально и ловит каждое движение: головка члена Бокуто влажно блестит, и Куроо сглатывает горькое воспоминание с языка. Слушает дыхание Бокуто и понимает, что оба они близко, поэтому делает все возможное: крутит запястьем, толкается сам, зарывается второй рукой в волосы Бокуто и ловит его шепот губами. Целует. Целует. Целует. Поэтому он не просто слышит – чувствует, как стонет Бокуто, ощутимо подрагивая, и от этого сам кончает, полностью теряясь во времени и пространстве. В такие моменты секунда кажется вечностью, и Куроо приходит в себя тяжело и мучительно – хоть и приятно всему телу: от макушки до кончиков пальцев. Бокуто ложится поверх, вышибая и так еле поступающий воздух, и Куроо приходится его подтолкнуть. Далеко он его не отбрасывает – трогать все еще хочется, и вряд ли теперь Куроо успокоится. – Вот теперь, – произносит Бокуто, отдышавшись, – я очень сильно хочу кушать. – А я говорил тебе, – осторожно усмехается Куроо, приглаживая тому волосы. – Так я не думал, что мы… ну, вот это все. Я думал, просто обсудим, как ты там умеешь, ты все разложишь, как надо, и все будет хорошо. – Погоди, – Куроо тут же хмурится и смотрит на Бокуто. – То есть это было плохо? Мы не должны были?.. – Не-не-не, – перебивает тот и тоже вздрагивает, – то, что мы сделали, – так ку-уда лучше. И понятнее в сто раз. – С тобой бы я не был так уверен, знаешь ли, – Куроо чуть успокаивается, но легкая тревога начинает подковыривать где-то на краю сознания, убеждая, что обсудить это в любом случае нужно будет. Но это все точно потом. – Разве что я не совсем понял некоторые моменты, может, повторишь? Бокуто улыбается ярко и абсолютно дурашливо, и, на самом деле, даже этого хватает, чтобы растолкать все сомнения и искренне улыбнуться в ответ.