99 причин

      Эндрю захлопывает шкафчик буквально перед лицом Нила, но тот даже не вздрагивает. Непорядок. В фильмах это отличный способ запугивания.       Нил не запугивается. Только цокает и закатывает глаза.       — Да я понятия не имею, кто это. Отстань.       Эндрю ему не верит. Именно Нил с Кейтлин сегодня собирали почту валентинок. Именно Нил прямо на обеде и прямо в его ланч вывалил из коробки целую гору одинаковых красных открыток-сердечек со словами:       — Ну, у кого-то хуевый вкус, поздравляю.       Открыток было девяносто девять. Эндрю перебрал их все, рискнув прогулять никому не всравшуюся алгебру. Каждая была пронумерована, и на первой значилось:       «99 причин, почему я люблю тебя, и 1 причина, почему я не могу. 1. Ты храбрый».              На них всех и правда были дурацкие, абсолютно нелепые причины. По типу: «Ты смешно шутишь» или «Тебе плевать на чужое мнение». Девяносто девять причин, почему, но Эндрю не нашел ту единственную причину против. Только в последней открытке под «Ты невероятный» было: «Я отдам последнюю, если ты поймешь, кто я».              Эндрю даже не знает, что его привлекло. Он, типа, построил в школе репутацию абсолютного бэд-боя. Ему на все и всех похер и ничего его не ебет. Но, во-первых: это не просто валентинки. Они не покупные, а самодельные, вырезанные из красной бумаги, да и подписаны не от руки. Каждая из них — мозаика вырезанных из журнала букв, видимо, чтобы Эндрю не стал сверять подписи с чьим-то почерком. Именно из этого, и еще из подробностей в открытках: «27. Ты любишь животных», «65. На самом деле ты добрее и куда лучше, чем хочешь казаться», вытекает во-вторых: это кто-то, кого Эндрю точно знает. С кем близок. Кто может увидеть, как он гладит бродячую кошку, или кто знает, что они с Аароном и Бетси раз в пару недель ездят в приют для животных.              Так что это важно.              Поэтому в ход идет тяжелая артиллерия по прищучиванию Нила.              Эндрю щурится и шипит сквозь зубы:              — Ты мне друг или нет?              Нил как-то невесело фыркает. Но он сегодня с самого утра в антагонистическом настроении, так что Эндрю даже внимания не обращает. Нил сам буркнул, что не выспался. Да и Эндрю тоже был бы не очень доволен, если бы его заставили весь день гонять с пушистыми белыми крыльями за спиной. Нил весь английский прочихал: крылья целый год валялись где-то в кладовой и сейчас нещадно воняли пылью и чистящим средством. После тринадцатого «да будь ты, блять, здоров» Эндрю захотелось его самолично удушить. Ну, так, чтобы не мучался.              — Друг, конечно. Кто же еще. Эндрю, я без понятия.              — Хочешь сказать, ты не заметил как в твою коробку пихнули сотню ебаных открыток разом? Я похож на идиота?              Нил медленно оглядывает его с головы до ног.              — Честно?              — Нет, — сдается Эндрю. Пусть он обожает дразнить Нила, когда тот готов рвать и метать только от одного неверного слова, сегодня ему нужна его помощь. — Но я тебе не верю.              — Ради всего святого, Эндрю, — взрывается Нил, — я же там не один был. Иди спроси у Кейтлин. У нас были разные коробки, может, изначально все это вывалили ей. И вообще, я ебал этого всего рот. Я весь день с этой херней маюсь. Ты думаешь мне есть дело до того, кто накидал этого картона в коробку?              До следующего урока остается еще десять минут, так что Эндрю правда идет к Кейтлин. Та разодета в белое платье и вся такая летящая, что ей так и хочется поставить подножку, чтобы спустилась с небес на землю. Но Эндрю нужна ее помощь, так что он держит порывы в узде.              Она задумчиво мычит в ответ на его рассказ и перебирает в коробке новые десятки открыток.              — Если честно, не знаю. Не видела. Сложно было бы не заметить, если бы кто-то правда сунул в коробку целую стопку. Смотри, — она демонстрирует ему крышку от этой самой коробки, где есть только узкая прорезь, как в ящике для писем. — Сунуть сюда сто открыток разом просто нереально. Значит, их бросали по парочке штук. А такого человека у меня не было. Максимум три-четыре кидали. Я точно обратила бы внимание. Спроси у Нила.              Эндрю сдавливает пальцами переносицу.              — Только что от него. У него никого не было.              Кейтлин пожимает плечами.              — Тогда, может, Мэтт и Дэн что-то видели. Они тоже там были. Помогали нам, потому что людей было ну очень много.              Какие-то хихикающие девчонки подбегают к Кейтлин с несколькими открытками, и Эндрю, у которого от обилия красного и розового уже болят глаза, тут же ретируется.              Мэтта и Дэн он находит за пять минут до звонка на урок в кабинете истории.              — У Нила точно такого не было, — уверенно говорит Дэн. — Разве что ему их кинули с самого начала, потому что я пришла не сразу. Но раз он говорит, что не видел, значит, это открытки не из нашей коробки.              — То же самое, — кивает Мэтт. — Но когда я пришел к Кейтлин, рядом с ней вертелся Аарон. Спроси у него.              Господи, блять. Они издеваются?              Аарон, к счастью, в соседнем кабинете. До звонка три минуты. Когда Эндрю пересказывает ему свою историю, которая все больше полнится именами и деталями, тот фыркает.              — И ты теперь ищешь свою Цири? — насмешливо тянет он. — Ну, не знаю, глянь на Скеллиге.              Эндрю моргает.              — Чего?              Аарон закатывает глаза. Вот как пить дать — научился у Нила.              — Ну естественно. А громче всех кричал маме, что нам нужна плойка. В нормальные игры надо играть, а не в Геншин со своим ненаглядным Нилом. Классику не знаешь.              Эндрю в ужасе шикает на него, закрывает рот брата ладонью и оглядывается. Но никто не обращает внимания на компрометирующую фразу Аарона, обличающего Эндрю в страшном пороке — влюбленности в своего друга. Все слишком заняты обсуждением валентинок.              — Тихо ты, блять. А то я твою белую толстовку постираю с мамиными розовыми носками.              Аарон облизывает ему руку, и Эндрю, скривившись, вытирает ее о его же рубашку. Тот не обращает внимания.              — Не смей, дурень! Мне ее Кейтлин подарила!              — Да хоть первая леди. Ты мне на вопрос ответишь?              Брат хитро щурится. Эндрю это очень не нравится. И не зря.              — У меня есть кое-какая информация. Но за просто так я ее не отдам.              Ебаный предприниматель. Эндрю не удивится, если после выпуска он на пару с Нилом — тот такой же ушлый, ищущий выгоду паразит — построит новую финансовую пирамиду похлеще, чем была у Бернарда Мейдоффа.              — Чего ты хочешь? — выдавливает он.              Аарон делает вид, что задумывается.              — Неделю делаешь за меня домашку по матеше.              — Три дня.              — Десять.              — Пять.              — Две недели и моешь посуду.              — Неделя так неделя, — сдается Эндрю.              Аарон прищуривается еще больше.              — Мамой клянись.              — Ты совсем ебнулся?              — Я тебе не верю. Клянись мамой.              — Тебе шестнадцать или, блять, шесть? — Аарон не отвечает, так что Эндрю вздыхает и соглашается: — Клянусь мамой.              Что же, теперь отвертеться не получится. Знал бы анонимный воздыхатель, на какие жертвы тут идет Эндрю!              — Ладно, — тут же добреет Аарон. — Я не видел, как кидали открытки. Но! — он вздергивает палец, когда Эндрю хочет возмутиться. — Я помогал Нилу их разбирать. И вот эта стопка была в самом низу коробки. Его коробки.              Эндрю округляет глаза.              — Охуеть! Это же дает мне целое нихуя. Кроме того, что открытки кинули именно ему.              Аарон цокает. Этому он тоже научился от Нила.              — Вот же ты идиот. Я был с Кейт и Нилом с самого начала. А это значит что?              — Что ты пялился на Кейтлин, — логично заключает Эндрю.              — Да, — важно соглашается брат. — Но не только. Они рядом стояли, я видел, как бросали первые валентинки. И если я не заметил целую стопку, значит, они были в коробке с самого начала. Коробки из организаторской притащил Нил. Получается, именно там их и закинули. Еще до того, как Кейт и Нил начали собирать почту. Тебе нужно к Элисон.              Звенит звонок. Эндрю решает, что раз он сегодня уже прогулял алгебру, то можно прогулять и физику. Скажи точным наукам: «Не сегодня!»              В организаторской он находит только Кевина. Тот рыщет по углам и тихо ругается.              — Где Элисон? — с порога спрашивает Эндрю.              Кевин едва бросает на него взгляд.              — В спортзале. Рвет и мечет, так что не советую к ней приближаться. Но если все-таки пойдешь, то спроси, подойдет ли розовая бумага. И на всякий случай отойди подальше.              Эндрю в спортзале старается не появляться больше положенного, потому что мячей ему и на тренировках хватает, так что на всякий случай спрашивает:              — Не знаешь, кто готовил коробки для почты влюбленных?              — Элисон, — легко отвечает Кевин. — Еще, вроде, кого-то запрягла помогать. Не знаю кого.              Понятно. Толку от Кевина — не больше чем от энписи в Геншине. Сейчас Эндрю спросит еще о чем-то, а он ему снова начнет про розовую бумагу заливать.              В спортзале Элисон на кого-то орет так, что, кажется, сейчас повылетают окна.              — Да куда ты тянешь, бестолочь? Я же сказала, что оно чуть свисать должно! Натягивать так будешь презерватив на свой причиндал, а не мои гирлянды!              — Ты делала коробки для почты? — спрашивает у нее Эндрю, едва смолкает эхо от крика.              Элисон оборачивается к нему. Злющая, как некормленная собака.              — Ну? — тут же ощетинивается она. — Если еще и с ними что-то не так, я кого-то повешу на ебаной растяжке с сердечками, клянусь.              — Все супер, — заверяет Эндрю, если честно, немного напуганный. Аура от Элисон такая, что, кажется, будь рядом цветы, уже бы завяли. — Отличные коробки. Очень… валентиночные. Лучше в жизни не видел. Ты одна их делала или с кем-то?              Элисон хмурится.              — Первую с Нилом. Эта та, что с сердцами и перьями. А вторую, которая только с сердцами, мальчики сами делали. Нил и Джереми. Я уже ушла.              Ага. Коробка у Нила была с сердцами. Уже хорошо. Значит, он близко. Но раз Нил ничего не знает, нужно спрашивать у Джереми.              — А где Джереми? Кстати, Кевин спросил, подойдет ли розовая бумага.              — Розовым будет его гроб, в котором его завтра похоронят, если он, блять, не найдет мои ебаные ватманы! У него было, сука, только две задачи! Принести мне красные ватманы и оформить стенгазету к празднику! Он проебался по обеим!              Джереми оказывается в мужской раздевалке — это Эндрю узнает через три минуты крика, — под завязку набитой красными шарами в форме сердец. Эндрю вот прям сейчас готов вырвать и свое, настолько они ему настоебали.              Эндрю откапывает Джереми и начинает без прелюдий:              — Это ты накидал мне валентинок?              Джереми от неожиданности этого заявления открывает рот и выпускает из рук почти надутый шарик. Тот с крайне неприличным звуком вылетает из его пальцев и, покружив по раздевалке, приземляется где-то в куче остальных. Значит, Эндрю угадал! Не зря в записке номер восемьдесят восемь было написано: «Иногда ты умный».              — Какие валентинки? — спрашивает Джереми.              Понятно. Прикидывается дураком.              — Давай без вранья. Девяносто девять валентинок. Твоих рук дело?              Брови Джереми взлетают вверх.              — Сколько? Не, братан, прости, но ты не в моем вкусе. По крайней мере, не настолько, чтобы дарить такое количество валентинок.              — Но это же вы с Нилом оформляли коробки, — не сдается Эндрю.              — Ну, да. Но потом пришла Рене, и они отпустили меня. Я на свидание опаздывал.              Тогда ему нужна Рене.              — Не знаешь, где она?              Джереми жмет плечами.              — Наверное, спасает стенгазету. Посмотри в кабинете журналистов.              И Рене правда там. Спасает стенгазету.              — Почему ты это делаешь? — спрашивает он. — С каких пор ты не пишешь статьи, а лепишь их на доски?              Она улыбается.              — Ну, этим должен был заниматься Кевин, но он слишком погружен в свое первое детективное дело: Кевин Дэй и тайна пропавших ватманов. Просто нужно было ему этим раньше заняться, а не тянуть до последнего.              — Все у вас не слава богу, — замечает Эндрю, вспомнив кричащую Элисон и тонну шаров, которые, пожалуй, стоило надуть пораньше.              — Ага. А теперь вот — леплю из того, что есть, а не из того, что нужно.              — Почему?              Она выпрямляется.              — О. Ты не в курсе? Мы подготовили нужные статьи и фотки еще неделю назад, а Кевин пришел сегодня и увидел, что почти все вырезки испорчены. Кто-то вырезал из них некоторые буквы. Знаешь, это даже крипово. Как будто вот-вот должны появиться какие-то страшные записки, где слова выложены из этих букв, как в каком-то маньячном сериале.              И тогда у Эндрю в голове что-то щелкает. Его валентинки. Внутри каждой слова были наклеены из таких вот букв. Теперь ясно, откуда их вырезали.              — Ты же вчера помогала Нилу с коробками? — уточняет он.              Она кивает.              — Но мы недолго сидели. Быстро закончили, и я ушла. Нил еще остался, хотел что-то доделать.              — Что именно? — тут же цепляется Эндрю.              — Без понятия. Он не сказал. Но я знаю, что к нему позже заходил Жан.              Жан?              — А ты не знаешь, где он?              — Знаю. Я попросила его вынести мусор. Выбрасывала ненужные обрезки и знаешь, что нашла? Остатки красной бумаги. Боюсь, Кевин не раскроет свое дело. Улики уничтожены. Только Элисон не говори, она Кевина придушит.              Эндрю пытается собрать пазл воедино.              — Слушай… а где украшали коробки?              Рене ему в ответ улыбается еще шире.              — Здесь. Занятно, не находишь?               Занятно, конечно. Но, Жан?.. Ну, нет, клеить буквы в открытки это вообще не по-французски. Тот бы скорее спел объекту свой любви Марсельезу или накрошил бы дорожку из багетных крошек вместо лепестков роз.              Тем не менее, он находит Жана в коридоре, когда тот уже возвращается к кабинету журналистики.              — Ты был в школе вчера вечером, да?              Жан останавливается.              — Ну?              — И зачем? — идет в наступление Эндрю.              — Что за вопросы, Миньярд?              — Отвечай. Как долго ты был в школе?              — Да минуты три. Я же не твой придурочный Нил, чтобы здесь ночевать.              Это вводит Эндрю в ступор.              — Ночевать?              — Ну, да. Я зашел, потому что Джереми зарядку забыл в кабинете. Это было часов девять вечера. Потом мы ехали домой в одиннадцать, увидели, что свет в кабинете еще горит. Утром я пришел пораньше, а Нил тут как тут. Я спросил в шутку, не ночевал ли он здесь. Он сказал, что да.              Все пазлы Эндрю рассыпаются и собираются в новую картинку. У картинки ужасный характер, если не выспится, язвительное чувство юмора и просто отвратительная манера усложнять Эндрю жизнь.              Зато эта картинка очень забавно морщит нос, всегда знает, что сказать, и, когда на чем-то слишком сосредотачивается, облизывает губы настолько соблазнительно, что Эндрю готов идти в полицию и просить ордер о запрете на приближение за сексуальные домогательства.              Звенит звонок, и Эндрю срывается с места.              На этот раз Нил вздрагивает, когда Эндрю со всей дури врезается в его шкафчик.              — Блять, ты дыру решил в нем пробить? — возмущается Нил.              Эндрю, запыхавшийся, ловит ртом воздух.              — Это ты, — едва выдавливает он слова из схлопнувшихся легких. — Валентинки. Это ты.              Он видит, как на лице Нила отображается внутренняя борьба — соврать, отшутиться, прикинуться идиотом.              К счастью, он выбирает другое.              Деланно равнодушно пожимает плечами и залезает в карман джинсов.              — Не думал, что ты поймешь. Еще и прикидывал, писать, что ты умный или все-таки нет, но мне уже причин не хватало, пришлось выдумывать.              И протягивает ему еще одну валентинку. Ту самую. С единственной причиной, почему любить Эндрю ему нельзя.              Эндрю забирает ее. Пальцы соприкасаются, и он не уверен, от чего его сердце бьется так отчаянно: от долгой пробежки, от этого касания, подобия которого они разделяют каждый день по десятку, но в этот раз оно все равно ощущается иначе, или же от понимания, что его глупая влюбленность, кажется, не такая уж глупая, если Нил всю ночь строчил ему валентинки да еще и испортил красные ватманы и вырезки для стенгазеты, рискуя нарваться на жестокую смерть от рук Элисон.              Тем не менее, есть ведь еще одна причина, верно? Причина против.              И Эндрю с глубоким вдохом открывает последнюю валентинку.              «1. Мы друзья».              — Все нормально, — тут же говорит Нил. — Я, типа, ни на что не надеялся, знаешь. Мне и дружить с тобой зашибись, так-то. Просто скажи, что это никак не повлияет на наше общение, и сделаем вид, что этого никогда не было. Знаешь, это что-то такое… мимолетное. Наверное, надышался этими флюидами праздника и все такое. Пройдет через неделю. Как простуда. Так что забей.              — Нет, — резко отвечает Эндрю.              — Нет? — рассеянно переспрашивает Нил, почти испуганный.              — Нет. Не надо, чтобы проходило. И делать вид не надо. И дружить как раньше не надо.              — Если ты перестанешь из-за этого со мной общаться, я тебе всю жизнь испорчу, — предупреждает Нил.              Разговаривать с ним смысла нет, да и Эндрю не хочется тупых длинных объяснений, так что он решает просто действовать. И целует Нила прямо там, у распахнутого шкафчика. Валентинка падает у него из рук, мгновение спустя пальцы Нила впиваются в плечи, и не существует больше ничего, кроме ощущения этих потрескавшихся теплых губ на его собственных. Даже если сейчас на них набросится Элисон, прознавшая, кто и почему едва не испортил ей бал ко Дню всех влюбленных, даже если их за этот поцелуй отстранят от школы, даже если Аарон шантажом заставит его делать всю домашку до конца года. Плевать. Это того стоит.              На бал они не идут — от греха подальше. Но заваливаются к Эндрю домой и целуются в его комнате до онемевших губ. Пусть Аарон играет в свою плойку хоть до второго пришествия. У Эндрю есть дела поважнее. И уж точно поинтереснее. Отметить для себя девяносто девять причин любить Нила Джостена. И ни одной причины против.