Cry without kiss

Как ощущается падение? В бездну — всепоглощающую, глубокую, удушающе-холодную. Туда, где нет ни дна, ни света. Где нет выхода — и, кажется, никогда не было. Она не просто темна. Она живая. Давит со всех сторон, обвивает чёрными щупальцами, сжимает грудную клетку, лишает воздуха. Не отпускает — наоборот, тянет глубже. Туда, где мысли становятся громче криков. «Ты должен был». «Ты фаворит». «Ты история». «Ты обязан». Под надзором тысяч глаз и объективов камер, которые будто сочувствуют — но не чувствуют. Их переживание — поверхностное, далёкое. Оно не похоже даже и близко на то, что он сейчас чувствует. И от этого давление только сильнее. Хочется закричать. Разбить лёд кулаком. Убежать. Но выхода нет. Последние аккорды музыки звучат раздражающе громко — настолько, что превращаются в сплошной гул. Как будто вакуум схлопнулся вокруг него. В этом вакууме не слышны овации. Не слышны крики поддержки. Не слышен треск льда под лезвием конька. Слышно только собственное дыхание — рваное, чужое. Он машинально отталкивается, доезжает до финальной позы. Закрывает лицо руками — не потому что так нужно по хореографии. А потому что иначе всё вырвется наружу. Не здесь. Только не здесь. Только не сейчас. Милан. Олимпиада. Самый главный лёд в его жизни. И — провал. Ужас сковывает тело. Сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди. Лёгкие жгут, не позволяя сделать полноценный вдох. Ноги будто чужие. «Переставь элемент». «Соберись». «Спаси прокат». Он слышал это в голове, когда пытался исправить ошибку. Но вместо спасения — падение. Холодный лёд под ладонями. Мгновение тишины, которое длилось вечность. Недокрут. Срыв. Падение. И теперь — пустота. Он делает поклоны. Не чувствует ни зрителей, ни света прожекторов. Нет сил. Но страшнее другое — нет его. Того Ильи, который два дня назад взорвал эту арену. Позавчера всё было иначе. Короткая программа — чистая, собранная, сильная. Табло вспыхнуло цифрами, и зал встал. Милан дышал вместе с ним. Он чувствовал лёд, чувствовал контроль, чувствовал себя. Тогда это место казалось вершиной. Сегодня — бездной. Ему хочется уйти. Убежать. С арены. Из Милана. Из Италии. Отовсюду. Стереть этот день, как будто его никогда не было. Он сходит со льда на твёрдую поверхность, и коньки вдруг кажутся не продолжением тела, а чем-то лишним, ненавистным. Хочется сорвать их с остервенением — будто вместе с ними исчезнут годы, тренировки, ожидания, разговоры о «главной надежде». Сейчас фигурное катание — не мечта. Приговор. Возле борта отец молча протягивает чехлы и руку, чтоб тот мог на неё опереться.  — Всё ли у тебя хорошо? Какой странный вопрос. Хорошо ли? Он только что откатал худшую программу в своей жизни. Не просто ошибся — разрушил то, что строил с детства. Пытаясь спасти прокат, переставил элемент во вторую половину — и всё равно упал. Что стоило в два раза дороже. Он чувствовал, как с каждым срывом и падением что-то внутри него ломается. Не техника — он сам. «Ты не справился». «Ты подвёл». «Ты не чемпион». «Ты никто». Как у него может быть все хорошо, когда тебя буквально растерзывают живьем, не оставляя и живого места? Ком в горле не даёт говорить. Воздух не проходит. Он только качает головой. Слеза всё-таки срывается с ресниц и падает на раскрасневшуюся щёку. Он резко стирает её — почти зло, будто злится на саму возможность слабости. Илья идёт к длинному столу для оглашения результатов. Ещё позавчера это место казалось пьедесталом. Сейчас же – это был эшафот, на который он обязан был ступить: у него небыло выбора. Неподалёку, на белом кресле, сидел представитель Казахстана — Михаил Шайдоров, сильный фигурист, который катался не всегда идеально, но достаточно стабильно для топ‑три. Он поднял взгляд на Илью. Жалостный. Сочувствующий. От него хотелось то ли заплакать, то ли отвернуться — чтобы не показывать слабость. Он же сильный. Он не имеет права на эмоции. Он не человек, а герой. Он бог, как его именовали другие, вешая на него медали, звания и корону. Но зачем всё это, если он не достоин? Разве достойные так откатывают самую важную программу своей жизни, от которой зависит всё? Разве так благодарят родителей, вложивших в него годы труда и сил? Ему было больно. Он всех подвёл. Он не достоин ни званий, ни грамот, ни медалей, ни даже взгляда тех, кто пришёл сюда. Он — никто. На льду всё его существо было сломано, вывернуто наружу, выставлено на показ. Объявление результатов растянулось до невозможности. Время будто перестало существовать. Резкий вздох трибун отрезал мгновение. Он опустил взгляд на табло. Рядом с его именем и фамилией, такими громкими, что слышали все, стояла цифра… восемь. Он… восьмой… Это был финальный элемент, острое лезвие конька, вонзившееся в грудную клетку, проскользнувшее меж рёбер и поражающее сердце, которое уже пятнадцать минут как обливалось кровью. Он умер внутри. И это было невыносимо. Справа раздался выдох отца — разочарованный, тихий, но словно раскалывающий голову. Илья не справился. Илья облажался. Илья подвёл. Не оправдал. И ещё сотни «не» кружились в голове, пожирая его изнутри. Шайдоров, который ещё пару минут назад сидел на стуле, как на иголках, подскочил не веря в происходящее. Он был первым. На него переключилось всё внимание. Он — звезда. Он – победитель. А Илья — проигравший. Малинин собрал последние остатки сил — те, что ещё едва шевелились внутри, — и подошёл к казаху. Он пытался сказать банальные слова поздравления , но всё, что смог вымолвить, — это: — Молодец. Ты был этого достоин. А сам? Сам Илья — нет. Это не его победа. Это не его лёд. Он обнял его, стараясь скрыть боль. Но тело предательски выдавало всё. От одного прикосновения по спине прошла такая дрожь, что на мгновение ему показалось: ещё секунда — и он сломается. Повиснет на победителе, уткнётся лбом в чужое плечо и заплачет. По-настоящему. Как маленький мальчишка, который слишком долго держался и наконец перестал быть сильным. Он так хотел дать волю эмоциям. Хотел позволить себе быть не чемпионом, не символом, не богом на льду — а просто человеком. Но вместо этого — сжатые зубы. Натянутая улыбка. Сухое «молодец». Его выдавали руки — слишком крепко сжимавшие чужую спину. Выдавало дыхание — рваное, неравномерное. Выдавали глаза — слишком блестящие, чтобы быть спокойными. Его выдавало абсолютно всё. Шайдоров подбадривал его, говорил, что это только начало, что всё ещё впереди. Илья слушал. И не слышал. Для него это был конец. Он ушёл из зоны kiss & cry следуя за его отцом и тренером.  Каждое движение — будто сквозь толщу воды, сквозь вакуум, где слышно только его собственное дыхание: рваное, тяжёлое, срывающееся, словно дроби. Сердце колотилось так, что казалось, рвётся наружу. Мышцы дрожали от напряжения и усталости. Он оставил триумф Шайдорова и японцев позади, плелся вслед за папой, опустив голову. Мысли толпились, перекрещивались, били волнами — страшные, холодные, тяжёлые. Тошнота подступала к горлу, что аж противно было от самого себя. Он шёл, но внутри не было ничего. Только пустота. И в этой пустоте он оставался один. Один с каждым падением, каждой ошибкой, каждой секундой, которую не сможет вернуть. Все это осталось там – на этом проклятом льду. Добравшись словно в тумане до лавочки в раздевалке, оставив отца и тренера дожидаться его за дверью, он почти рухнул на деревянную поверхность и закрыл лицо ладонями. Эмоции взяли своё. Слёзы, которые он так отчаянно сдерживал всё это время, сорвались — горячие, неконтролируемые — из глаз цвета бушующего океана. Внутри было одновременно пусто и больно. Пустота гудела. Боль жгла. Ему хотелось поддержки. Такой, как в детстве. Когда мама могла подойти, просто обнять, прижать к себе и шептать, что он справится, что он молодец, что это не конец. Но вместо этого — тишина. Единственное что он мог получить это: Опустошённую раздевалку, чужой праздник за стенами, чужую радость. Все были счастливы. Все праздновали. А он сидел, непроизвольно раскачиваясь вперёд-назад, тихо всхлипывая, задыхаясь от тяжёлых мыслей, которые сдавливали грудную клетку, делая любой вдох мучительным. Он всех подвёл. Как он мог? Как он вообще посмел так откатать? Он ненавидел этот день. Милан. Италию. Лёд. И больше всего — себя. Себя маленького, чья неуклюжая нога когда-то впервые ступила на обжигающе холодный лёд. Зачем? Ради чего всё это было? Ради поражения, которое теперь никто не забудет? Ради этого «восьмой», которое будут вспоминать, тыкать, припоминать, не давая ни шанса на исправление? Он ненавидел. Резко отдёрнув руки от влажного лица, к которому прилипли светлые кудри, он с остервенением принялся расшнуровывать злосчастные коньки. Почти сдирая их с себя. За лезвия. Плевать, сколько они стоили. Плевать, что острие впивается в ладонь, прорезая тонкую кожу. Плевать на физическую боль. Когда внутри горит всё –физическая боль ничто. Он отшвырнул коньки подальше. Хотелось их не видеть. Хотелось забыть, что существует этот спорт. Эти лезвия. Этот лёд. Он сам. Из пореза на ладони сочилась алая кровь. Медленно стекала, капала на прорезиненный пол раздевалки. Илья смотрел на неё без эмоций. Он не чувствовал жалости к себе. Он чувствовал только ненависть. Он облажался. И, как ему казалось, заслужил это. Из-за двери послышался приглушённый стук. И голос. Он ударил по рецепторам так резко, что показался оглушающим, почти убийственным. Илья дёрнулся и вжался спиной в холодную металлическую поверхность шкафчиков, будто его застали за чем-то постыдным. — Илья, мы с тренером уже поедем. Ты долго не задерживайся. Встретимся в отеле. Такси ждёт у входа в арену, — закончил отец, так и не открыв дверь до конца, не заходя внутрь. И хорошо, что не зашёл. Илья бы не простил себе, если бы папа увидел его в таком состоянии. Он же сильный. Он сам виноват, что так откатал. Чего теперь плакать? Чего истерить? Это им должно быть обидно. Это они должны разочароваться — в воспитаннике, в сыне, в проекте, в который вложили столько лет, сил, денег, нервов. Но он полная бездарность. Пустая трата. Он прокашлялся, пытаясь придать голосу хоть какую-то твёрдость, чтобы он не звучал, как у подстреленного животного — тихо, жалко, срывающе. — Хорошо… до встречи. Даже ему самому было слышно, насколько безнадёжно сел голос. Он прозвучал слишком тихо. Слишком подавленно. Слишком отвратно. За дверью послышалась лёгкая возня. Секундная заминка. Дверь чуть подалась вперёд — словно отец хотел войти. Секунда. Две. Но остановилась. Рука, лежащая на ручке, так и не нажала её до конца. Дверь мягко закрылась, отсекая свет коридора. Шаги стали удаляться. Сначала отчётливые. Потом — глухие. После — тишина. И с этой тишиной стало ещё холоднее. Сидеть одному здесь с каждой секундой становилось всё тяжелее. Белые стены гнетуще давили, будто грозились рухнуть на плечи тяжёлым грузом. Где-то вдалеке доносился гул толпы и музыка — триумф. Чужой триумф. Он раздражал так сильно, что хотелось зажать уши руками и лишить себя возможности слышать. Он хотел остаться один. Но не здесь. Не в этой арене, пропитанной светом софитов и чужими победами. Не там, где каждая стена помнит его поражение. Остаться одному — за её пределами. Там, где не будет лишних глаз, ушей, голосов. Смотря с презрением, он быстро запихнул коньки в чехол, стараясь не касаться подушечками пальцев их гладкой поверхности, будто даже прикосновение могло снова обжечь. Захлопнул шкафчик с такой силой, что дверь содрогнулась,грозясь слететь с петель, сопровождая удар глухим металлическим грохотом. Он вышел через запасной ход — чтобы не встретить зевак, которые каким-то чудом могли оказаться тут – среди бесконечных коридоров, а не рядом с чемпионами, не поймать на себе ни одного взгляда. Путь казался бесконечным, будто сама арена не хотела его отпускать: путала в поворотах, растягивала коридоры, отражала гул трибун от белых стен, создавая давящий акустический эффект. Он шёл, глядя под ноги. Капюшон худи был надвинут так низко, чтобы никто не видел его глаз. Его небесно-голубых глаз, в которых обычно разыгрывался шторм, готовый каждый раз демонстрировать свою силу и мощь. Но сейчас там был тёмно-синий штиль, на фоне которого искрили ало-красные молнии лопнувших капилляров. Это был стеклянный, разбитый взгляд, который не вызывал ни восторга, ни признания — только жалость и сочувствие. Он не помнил, как оказался на улице. Только почувствовал колкий зимний мороз, который проник под слои одежды, коснулся разгорячённой кожи и заставил поёжиться. Состояние было похоже на анабиоз. Тело отказывалось чувствовать, думать, реагировать. Переходило в автоматический режим — будто надеясь, что хозяин не натворит глупостей. Он почти машинально добрался до автомобиля, стоявшего чуть поодаль от арены. Говорить с водителем не хотелось. Да и вообще взаимодействовать с людьми сейчас . Ни слов, ни взглядов, не хотелось ничего. Он молча сел в белый Mercedes, и сразу же повернул телефон экраном с адресом к молодому мужчине за рулём. Тот молча кивнул и тронулся с места. За окном сменялись пейзажи ночного Милана. Город жил. Светился. Дышал. По радио тихо играл альбом какой-то популярной итальянской рок-группы. Минорные аккорды заполняли салон, растекались по коже. В другой день он бы отметил мелодию, название которой летящими буквами — «Le parole lontane» — светилось на чёрном мониторе. Подумал бы, как можно выстроить под неё программу. Какие дорожки шагов, какие акценты. Но сейчас он не был собой. Он не мог анализировать. Не мог строить будущее. В голове раз за разом прокручивался его провальный прокат. Падение. Трескающийся холодный лёд. Табло. Восьмой. С каждым повтором он корил себя всё сильнее. Поэтому он просто смотрел в окно — не видя ни огней, ни улиц, ни людей. Позволяя себе тонуть в самобичевании.                                      *** Дверь в номер захлопнулась, отсекая от Ильи весь внешний мир, давая ему возможность остаться наедине с всепоглощающей тишиной и своими мыслями, которые рвали его из стороны в сторону, не давая ни секунды покоя. Тишина здесь была другой. Не ледовой. Не публичной. Она не звенела — она давила. Расползалась по стенам, впитывалась в плотные шторы, ложилась на плечи тяжёлым пледом. Он устал. Устал от мыслей, от самобичевания, от этого бесконечного прокручивания одного и того же падения, одного и того же табло, одной и той же цифры. Ему было больно настолько, что он измотал себя этими чувствами, не давая ни минуты отдыха, буквально заживо закапывая всё своё существо под слоями «ты должен был», «ты обязан», «ты не справился». Грудная клетка всё ещё ныла. В висках пульсировало. В теле ощущалась странная пустота — будто из него вынули всё живое и оставили только оболочку. Единственное, на что ему хватило сил, — это сделать несколько шагов вперёд и почти упасть на мягкую кровать отельного номера, которая словно только и ждала его, протягивая белые объятия. Простыни холодно коснулись кожи, но через секунду начали отдавать накопленным теплом. Он даже не снял худи. Не включил свет. Не посмотрел в зеркало. Просто упал. Матрас мягко прогнулся под его весом, принимая его целиком — со всей усталостью, со всей злостью, со всей ненавистью к себе. Подушка приглушила рваное дыхание. Он перевернулся на бок, подтянул колени чуть ближе к груди — почти незаметно, почти бессознательно, как в детстве, когда хотелось спрятаться. Сон не приходил сразу. Сначала пришла тяжесть век. Потом — странное ощущение падения в темноту. Не ту, ледовую, а вязкую, тёплую. Организм, измученный стрессом, решил отключить всё — рецепторы, мышцы, сознание. Как будто понимал: если не выключить его сейчас, он действительно сойдёт с ума. Мысли всё ещё пытались вспыхнуть — обрывками: лёд, падение, «восьмой», голос отца, триумф за стенами. Но даже они постепенно начали растворяться. Тело наконец позволило себе обмякнуть. Пальцы, до этого сжатые, медленно разжались. Дыхание стало глубже. Илья не чувствовал покоя. Он просто перестал чувствовать вообще. Сон не исцелял. Он лишь временно выключал боль.                                     *** Лёд. Чистый. Гладкий. Пустая арена. Он стоял в центре, чувствовал под коньками знакомую упругость поверхности — ту самую, родную, почти живую. Тело слушалось. Музыка начиналась где-то вдалеке, неразборчивая, будто через толщу воды. Он делал первый шаг. Второй. Заходил на прыжок. И в этот момент лёд треснул. Не под коньком — под ним самим. Трещина пошла кругами, расходясь от его груди, будто это он был источником разлома. Белая поверхность почернела, стала вязкой, проваливающейся. Ноги больше не слушались. Он пытался оттолкнуться — но лезвия не скользили, а тонули. Музыка исказилась, растянулась, превратилась в гул — в тот самый триумфальный гул толпы, что праздновала не его. Он падал. Но не на лёд — в пустоту под ним. Падение было бесконечным. И в этой темноте вдруг появился свет — тёплый, жёлтый, мягкий. Маленький каток. Старые деревянные бортики. Запах мокрой резины и горячего чая. Ему почти пять лет. Шапка сползает на глаза. Шнурки завязаны криво. Нога — ещё неловкая, тонкая — только вступает на обжигающе холодный лёд. Он держится за бортик, пальцы сжаты до белых костяшек. Страшно. Но рядом — мама. Она улыбается, поправляет варежку и тихо говорит, что он справится. Что он сильный. Что падать не страшно. Он делает шаг. Падает. Смеётся. Тогда лёд не был врагом. Тогда поражение не имело значения. Тогда никто не смотрел. Картинка дрогнула. Детский смех резко оборвался. Свет погас. И он снова провалился — только теперь в абсолютную темноту, где нет ни катка, ни маминого голоса, ни маленького мальчика. Он проснулся резко, как будто его выдернули из воды. Комната была тёмной. Цифры на электронных часах светились холодным 3:17. Несколько секунд он не понимал, где находится. Сердце колотилось так, словно он только что действительно упал. Простыни сбились. Худи прилипло к спине. Воздуха не хватало. Он сел на кровати, проводя ладонью по лицу. Кожа была влажной — то ли от пота, то ли от слёз, которые он даже не почувствовал. Тишина номера больше не казалась спасительной. Она стала гулкой. Давящей. Почти враждебной. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света из коридора. Где-то далеко работал лифт. За окном проехала редкая машина. Милан жил своей ночной жизнью, спокойной, равнодушной. А внутри него всё снова начало крутиться. Прокат. Падение. Табло. Восьмой. «Ты обязан». «Ты подвёл». Он опустил ноги на пол, чувствуя холод паркета. Ладонь машинально легла на место пореза — кожа ныла, напоминая о себе тупой пульсацией. Живая. Реальная. Он не плакал. Слёз не было. Была только усталость. Такая глубокая, что казалось — если он сейчас встанет, то просто рассыплется на части. Илья включил прикроватную лампу. Свет резанул по глазам, заставив на секунду зажмуриться, привыкая к нему. Когда зрение прояснилось, он увидел лежащую у входа амуницию — ту самую сумку, которую так небрежно отбросил, забегая в номер, не обращая ни на что внимания. Он усмехнулся. Жалко. Подавленно. Уставше. Но искренне. Сидел так ещё минут пять, не двигаясь, просто смотря в тот угол, будто там лежала не сумка, а причина всего произошедшего. И вдруг — резко подскакивает. Хватает лёгкую куртку. Эту злосчастную сумку. Почти вылетает из номера, чудом успевая закрыть дверь. Он не идёт — он бежит. Нарочно игнорирует лифт, перепрыгивает через ступени, сбивая дыхание, цепляясь ладонью за перила на поворотах. Илья выбегает на улицу. Ночь. Зима. Всё тот же холодный Милан. Но ему не до этого. Он бежит туда, куда ещё буквально два часа назад в жизни не захотел бы вернуться. Бежит так, что сердце заходится в диком темпе после тревожного сна, отдаётся гулом в ушах, перекрывая шум улицы. Останавливается он только тогда, когда оказывается у тренировочного катка при отеле. Облокачивается ладонью о холодную стену, позволяя себе несколько секунд отдышаться. Воздух режет лёгкие, мороз кусает кожу, но это даже отрезвляет. Он медленно опускается на корточки. Начинает стаскивать с себя кроссовки, пальцы всё ещё дрожат — от холода или от внутренней ломки, он не знает. Заменяет их теми самыми коньками, которые так яростно сегодня впивались лезвием ему в ладонь, оставляя красные полосы. Почти сдирал их тогда. Теперь — надевает сам. Шнурует быстрее, чем когда-либо. Туго. До боли. До онемения. Выпрямляется. Подходит ко входу на лёд. И останавливается. Перед ним — пустая площадка. Белая. Чистая. Без зрителей. Без судей. Без табло. Только холодный свет ламп, отражающийся в ровной поверхности. Он стоит на границе — между шагом назад и шагом вперёд. Лёд молчит. И впервые за эту ночь — не давит. Он делает вдох. Медленный. Глубокий. И ставит лезвие на поверхность. Лёд отзывается хрустом — приятным, знакомым. Сердце сжимается от этого звука, такого родного, почти утешительного. Он бездумно отталкивается, проезжает один круг, второй, третий. Движения сначала механические, будто тело вспоминает само, без участия разума. Мысли не отпускают. Могло ли всё сложиться иначе, откатай он идеально? Было ли бы всё иначе, если бы он не катал командник? Было ли бы всё иначе, если бы он вообще никогда не ступил на лёд? Он делает резкий поворот, лезвие врезается в поверхность, оставляя тонкую дугу. Дыхание сбивается, но он продолжает скользить. Если бы он не пришёл тогда на каток? Если бы не удержался за бортик? Если бы не встал после первого падения? Определённо маленький Илья не хотел бы связывать жизнь с чем-то другим. Он помнит это чувство. Помнит, как всё внутри трепетало, когда он выходил на гладкую, скользящую поверхность. Как холод пробирался сквозь тонкие носки, как свет отражался от льда, как казалось — весь мир сосредоточен под лезвиями его коньков. Он хотел этого. Не медалей. Не табло. Не чужого одобрения. Он хотел лететь. Разгоняясь так, что встречный ветер вставал свистом в ушах, приятно обволакивал тело, он заходил на сложные квадовые прыжки без малейшей заминки, выходил из них плавно, с точностью и грацией, подобно хищному животному, которое точно знает, когда и куда приземлиться. Толчок. Воздух. Приземление — чистое, уверенное, в ногу. Хотелось чувствовать эту прохладу. Чувствовать хрустящий лёд под ногами, который мелкими осколками разлетался от острых, рассекающих поверхность коньков. Слышать этот резкий, сухой звук — доказательство того, что он контролирует каждое движение, каждую дугу, каждый вдох. Он выкатал дорожку шагов — быстро, на грани, с резкими сменами ребра, будто вырезая на белом холсте всё, что накопилось внутри. Корпус работал свободно, руки больше не были скованы. В теле появилась злость — но не разрушительная, а живая, двигающая вперёд. Остановившись на секунду у борта, он тяжело дышал, пар срывался с губ. Он достал наушники из бокового кармана худи. Пальцы уже не дрожали. Хотелось прочувствовать свою произвольную программу снова. Только без оценок. Без лишних глаз. Без страха. Он вставил наушник, включил музыку, встав на центр в начальную позицию и закрыв ладонями глаза. И когда его собственный голос заполнил тишину в голове , он затаил дыхание всего на мгновение — позволяя себе не думать о судьях, не думать о месте, не думать о «восьмой». «The only true wisdom is in knowing you know nothing.»  Слова отрезвили, словно молния в ясном небе. Первое движение — толчок конька, плавный, будто скользящий. «The lost is in the unknown.» Ноги сами действуют, помнят, знают все движения наперёд. Тело податливое, убитое ежедневными тренировками, отзывается на каждую ноту, каждый аккорд каждой клеточкой. Красивая дуга вырисовывается, заходя на четверной флип, что никогда не казался чем-то страшным, может, лишь только в начале своего пути. «Embrace the storm.» Красивый выход, который бы точно вызвал бурные овации. Сразу же за ним следует четверной аксель, что на произвольной он не просто недокрутил, а прыгнул одинарный. Сейчас он выходит не просто идеальным, а невозможно чистым. Чередой следуют четверные лутц и тулуп — теперь уже красивые и точные, не то что тогда. Его опять начинает утягивать тёмный омут на самое дно. Каждый прыжок тогда отдавался не в ногах — в груди. Каждое приземление било в рёбра, будто сердце пыталось вырваться и остановить его. Он выходил на лёд уже сломанным, уже зная, что что-то внутри трещит. Когда он заходил на первый четверной — он не думал о высоте. Он думал о том, что нельзя подвести. Нельзя дрогнуть. Нельзя показать, как страшно. И когда лезвие не встало так, как должно было — это был не просто срыв элемента. Это был звук рушащегося доверия к самому себе. Второе падение — больнее первого. Не физически. Физическая боль вообще почти не ощущалась. Лёд холодный, жёсткий — да. Но внутри было хуже. Там было ощущение пустоты. Секунда, в которую он лежал и понимал: всё. Он вкладывал в тот прокат годы. Ранние подъёмы. Синяки. Разорванные ладони. Молчаливые обиды. Невыспанные ночи. Ожидания тренеров. Свои детские мечты. Сейчас же вложил туда маленького себя — того, который впервые встал на лёд и не хотел уходить. И когда музыка закончилась тогда, на арене, он чувствовал не провал. Он чувствовал утрату. Будто что-то важное умерло прямо там, под светом прожекторов. И поэтому сейчас, на пустом ночном катке, он катался не ради идеала. Он катался, чтобы вернуть себе то, что потерял в те несколько минут. «You are something but not nothing.»  Эти слова ножом проходят по и так раненому сердцу, грудь опять сдавливает до боли. «Past is not a chain but a thread. Pull it and it may lead you home.»  Слёзы всё-таки срываются с густых белёсых ресниц, колкий морозный воздух перехватывает дыхание, коньки с треском проходятся по льду, вырисовывая узоры программы. «Begin where light no longer reaches, where no path has yet been made.»  Казалось, он падает, ещё не совершив должного элемента. Кончики пальцев начинает покалывать, он злится на самого себя за свою слабость, но не может ничего сделать. Разворот. Толчок. Отрыв. Чистейший четверной лутц, из которого он только что выходит, в то время как тот Илья на миланской арене, падая, понял, что он никто, ощущая холодную поверхность льда. Череда четверных выстраивается сама по себе в голове, рисуя узоры, вслушиваясь в музыку, стараясь прогнать гнетущие мысли. Он не прыгал и не катал — он летал, выполнял все элементы идеально, прекрасно, пока тот Илья умирал, падая второй раз. Сальто. Тогда казалось упади он — никто и не заметит, и уж лучше так, чем с позором выходить проигравшим с арены. Но сейчас он вкладывает в эти элементы всю злость, грусть, душу и себя. Дорожка, сопровождаемая музыкой, усиливается, создавая крещендо, подходя к развязке. Он не катает — он рассказывает историю, показывая жестами и элементами всего себя. Последний прыжок. Острие конька в лёд. Руки в стороны. Финальная поза. Обрыв. Он всё-таки падает, но на этот раз — от усталости, на руки, в которые в тот час впиваются маленькие льдинки, успевшие отколоться от сплошного белого настила, создавая тупую боль в местах порезов.   Он облокотился спиной о холодный борт, запрокидывая голову вверх и подтягивая колени к груди, судорожно выдыхая весь воздух из лёгких, что сразу же превращался в белый пар. Тишина образовалась вокруг — не считая гула холодильников, поддерживающих температуру льда. Но он не мешал. Он успокаивал. Казался родным. Никто не аплодировал. Не кричал. Никто не тыкал камерами. Он был один. Сам. Мысли потихоньку отступали, расползались, как туман после рассвета. И всё же где-то глубоко внутри он продолжал задавать себе вопрос: почему… ну почему он не мог откатать так на арене? Почему там — падал, а здесь — летал? Почему там было так больно? Ответа не было. И вряд ли он бы его нашёл. Оставалось ощущение, что истерика не до конца отступила — на щеках застыли солёные дорожки, но слёзы иссякли. Больше не хотелось себя жалеть. Не хотелось казаться слабым. Ни перед другими. Ни перед собой. Он ведь бог. Боги не бывают слабыми. И он это показал. Не тренеру. Не отцу. Не судьям. Не зрителям. Себе. Этого было достаточно. Он соберётся. Он покажет всем, что ещё может. Так, как показал только что — став с музыкой одним целым, чувствуя её, проникаясь, вкладывая душу в каждый поворот, в каждый взмах руки. Он обязательно завтра выйдет на тренировку таким же радостным, как всегда. Будет шутить. Смеяться. Не покажет слабых мест. Ни одной трещины. Он обязательно откатает гала-шоу на закрытии Олимпиады. Он будет тем, кем хочет его видеть весь мир.