О огненной скорби

      Было то лето, братие, зело тяжко и горестно. Солнце яко сквозь пепел свет свой точило, мало тепла даяше, а дождя не видехом от самого Семёна дня. Пожгло лучину небесная нивы наша, и пожухла трава, и не родила земля-матушка ни жита, ни овса, ни пшеницы. Класы стояху тощи, аки сироты, и колосом не играху. И бысть глад в веси нашей, и почаша людие пухнути и помирати, и велика бысть туга и печаль. И не видети стало хлеба на столах, и дети малые плакаху, просяще ясти, и матери не знаху, что им дати, ибо пусто было в закромах и амбарах, и мыши и те разбегошася, не обретше корма.       И начаша тогда мужие и бабы старыя в кучах сходитися и шьптатися, и худу мыслити. И рекоша в сумлении своем: от чего бысть казнь сия на нас? Кого Бог карает? И обратиша очи свои на двор мой убогий, и на жену мою милую, на Марью. Ибо бе она не как прочие жены. Смугла лицом и тиха, аки лань полевая, и мало с людьми речь держала, всё по лесу ходила, коренья да травы собирала, зелье всякое знала. А очи у нея, братие, бысть глубоки и темны, яко омуты речные, и глядючи в них, страх и чудо обнимало душу. И косы у нея бысть черны, яко смоль, и длинны до пояса, и когда расплетала их, то словно ночь опускалася на плечи ея. И люди дивилися и побаивалися ея, ибо необычна была, а все необычное страшит.       И на ту осень, егда уже последнее жито в снопах погнило на поле от сырости не ко времени, и студень ранняя ударила, и побила остатки, тогда и вопль велик поднялся. И приидоша ко мне во двор старейшины и бабы кликуши, и начаша глаголати мне, аки приговор чиняще. Молвили, что от жены моей пагуба нам, что она ночами выходила и росу с полей сбирала, и кладези портила, и коровьей смерти искала. Глядели на меня пристально и вопрошали, не вижу ли я сам, что у неё в глазах тьма, и детей нам Бог не дал за то, что пуста она, яко полова. Выходит ночью из избы, говорили они, и куда идёт, зачем, того никто не ведает, но видать, с нечистым знается, и порчу на нас напущает, дабы хлеб наш побить и мор на скотину наслать. Указывали перстами на огород мой и рекли, что урожай у всех погорел, а у меня на огороде тыква росла, и то, мол, она, ведьма, силу свою тешила, а нас губила. И тако вся вина на нея пала, и некому было заступитися, ибо страх и глад помрачили умы людские.       И стоях аз пред ними, яко лист осиновый, и язык мой прильпе к гортани, и не могох отвещати ни слова в защиту. Ибо и сам видех, как Марья моя ночью на двор выходила, да то не к худу, а к тому, что её душа ночи просила, при луне ей легче дышалось, и молилась она, на месяц глядючи, Бог весть какими словами, но мне то любо было, ибо в те ночи и она, и я были словно едино с миром сим, с травами и звездами. А им, людям, сего не разумети, ибо очи их слепы, а сердца черствы от нужды.       И тако присудили они, и рекли единогласно. Быть огню очистительному наутро, как солнце взойдет. Сложить костёр за околицей, на пустоши, где две дороги расходятся, и сжечь её, дабы и праха её не осталось, и ветер развеял его по полям, и снял бы с нас порчу и неурожай. А мне самому, Миките, велели дров принести, ибо мне с нею жить, мне и ответ держать. И еще вопрошали с угрозою, не в сговоре ли я с нею, ибо коли так, то и меня та же участь ждет. И стояли они, тяжко дыша, и ждали моего слова, а я молчал, ибо не было слов в гортани моей, а была лишь пустота и великая скорбь.       И не спах я всю ночь, братие, и ночь та долга была, яко век. Сидел я на лавке, и глядел на Марью, что спала, свернувшись калачиком, и на лицо её белое глядел, и на руки её тонкие, что травы мяли и хлеб мне пекли, и на грудь её, что тихо вздымалася во сне. И мысли мои, яко волки, рыскали в голове, терзая душу. Вспоминал я, как сватался к ней, как за руку её брал впервой, и как она улыбалась мне, и светлее солнца была улыбка та. Вспоминал, как болел я зимой, и она не отходила от меня, поила отварами своими, и шептала молитвы неведомые, и я выздоровел, ибо сила её была от земли и от Бога, а не от лукавого. И неужто, мыслил я, она, такая тихая и добрая, могла порчу наводить и людям зла желать? Да если и ведовство её, то светлое оно было, как утренняя роса, как первый луч солнца после долгой ночи.       А наутро, едва заря заалела, они пришли. Молча вошли во двор, словно тени, схватили Марью поперёк тела и поволокли вон из избы. Она не кричала, не билась, только оглянулась на меня, и в глазах её, тёмных и глубоких, не было страха, а была тишина и такая печаль, что сердце моё оборвалось и упало в пропасть. И пошёл я за ними, яко сонный, и ноги мои были ватные, и не чуял я под собой земли, и всё вокруг плыло и качалось, словно в тумане.       Сложили они костёр высокий из сухих дров и смолья, и поставили столб посреди. И привязали Марью мою к тому столбу крепко-накрепко вервием сыромятным. Стояла она в белой рубахе, босая на холодной земле, и волосы её чёрные, распущенные, ветер трепал, и была она в тот час прекрасна, яко святая мученица на иконах древних. А люди стояли кругом, и лица их были злы и радостны, и ждали они огня, как праздника, и глаза их горели лихорадочным блеском. И старейшина поднёс мне смоляной факел, и рек мне слово своё. Молвил он, что зажечь должен я, ибо мой грех — моим и спасением будет, и коли зажгу, то очищу душу свою и землю нашу от скверны. И протянул мне головню дымящуюся.       И взял я тот факел в руки, и руки мои дрожали, яко у дряхлого старца, ибо сила оставила меня. И подошёл я к костру, и взглянул на Марью. И она взглянула на меня, и губы её шевельнулись, и беззвучно прошептали мне прощание, и не тужить наказывала. И тут свет померк в очах моих, и не стало предо мною ни людей, ни костра, ни поля, а только она, моя Марья, моя голубица чистая, моя радость и жизнь. И понял я тогда, и открылось мне в тот миг, что не могу я без неё, что жизнь моя без неё пуще неурожая, пуще глада и мора, пуще всякой погибели земной. И что все эти люди, стоящие кругом, с их злобой и страхом, — ничто пред нею одною.       И не зажёг я костёр тот. А отбросил факел в сторону и шагнул к ней, разрывая вервие зубами и руками, и обнял её, и прижал к себе крепко-накрепко, и поцеловал в уста её холодные. И почуял я, как она вздрогнула и прильнула ко мне, и руки её обвили мою шею. И закричали люди в ужасе и гневе, и бросились к нам, дабы растащить нас. Но я, держа её в объятиях, потянул её за собою, и взошли мы вместе на костёр, на самую вершину дров, попирая ногами смолье и хворост. И тогда возопил я к ним, к людям сим, громким голосом, каким никогда не говаривал, и слова мои, я думаю, жгли их пуще огня. Взывал я, что не отдам им души её на поругание, и что сами мы пойдём в огонь, да будем вместе во веки веков. И повелевал им жить с гладом своим и злобою своею, и призывал на них суд Божий, ибо нет им прощения за дело сие.       И, молвив сие, поднял я с земли тот факел обронённый, что дымился ещё у подножия костра, и поднёс к сухим ветвям у ног наших. И вспыхнуло пламя, и взревело, яко зверь лютый, и охватило нас со всех сторон, и жар дохнул в лица наши. И почуял я жар великий, и дым, и боль, но Марью свою из рук не выпускал, и чувствовал, как бьется сердце её подле моего сердца. И смотрел я в глаза её, и не было в них боли, а был свет и покой, и от того света легче мне стало среди пламени. И обнял я её ещё крепче, и закрыл глаза свои, и принял огонь, яко милость Божию, ибо вместе с нею и смерть мне была сладка и люба, и не мыслил я иной участи.