Я могу тебя поцеловать?

      В те далёкие времена, когда Олежа только начал интересоваться вопросами сексуальности и полового влечения, информации об асексуальности на русском языке в интернете практически не было. Собственно, поэтому он и прожил в неведении о существовании этого явления до своих почти шестнадцати лет.       Впрочем, даже в середине прогрессивных десятых большинство упоминаний по теме сводилось к простому и лаконичному “асексуалы секса не хотят”. Только вот это нехотение все почему-то трактовали по-разному, а мнения о том, кто настоящий асексуал, а кто ненастоящий, высказывали те, кто асексуалом не был и в помине.       Олежа не то чтобы не хотел секса. То есть, он точно не хотел секса, когда к нему на школьных дискотеках лезли целоваться девочки в коротких юбках и когда его на выпускном пытались затащить в дальний угол мальчики в расстёгнутых рубашках. Это всё слишком походило на те мерзотные порно-ролики, по непонятным для Олежи причинам популярные в интернете. В этом было что-то неправильное, неприятное, и невозможно было понять, почему вообще кто-то мог найти такое внимание лестным и возбуждающим.       Однако, Олежа полагал, что ему вполне могло бы захотеться близости в иных обстоятельствах. В конце концов, ему же нравились эротические истории с фокусом на чувства. Не исключено, что с подходящим человеком в подходящей обстановке ему бы понравилось и что-то более личное, чем простые объятия или поцелуи в щёку. Олежа хотел бы пережить такой опыт, как минимум из любопытства, как максимум – из желания доставить удовольствие любимому человеку, но жертвовать ради этого силами, временем или хорошими дружескими отношениями он не был готов.       Вот и поди разберись, подходит ли его нейтрально-положительно-пофигистичное отношение под слово “хотеть”?       Временами Олеже казалось, что проще вообще отказаться от каких-либо ярлыков и жить как живётся, чем пытаться разобраться в собственной ориентации. Но длились подобные падения духа недолго, потому что очень скоро окружающий мир снова заёбывал своей повёрнутостью на сексе, и у Олежи снова появлялось желание почувствовать себя нормальным человеком. Ему хватало проблем с семьёй, обсудить которые было не с кем, противостоять в одиночку ещё и всеобщему помешательству было совсем невыносимо. Хотелось хотя бы просто знать, что он такой не один.       Поэтому Олежа начал кроме статей искать личные блоги, обсуждения и автобиографии. На русском языке такого он нашёл немного, поэтому пришлось пересилить свой страх, собрать в кулак весь имеющийся вокабуляр и ринуться покорять просторы англоязычных источников.       Тогда оказалось, что асексуальность – это спектр, и что главный признак отношения к нему – это отсутствие влечения, а не отношение к сексу.       Жизнь Олежи стала на один вопрос определённее. Часть остальных вопросов было решено оставить до появления “подходящего человека” с “подходящей обстановкой”.       К сожалению, учитывая то, что на просторах русскоязычного интернета к асексуалам относились враждебно и гетеро, и ЛГБТ, особых надежд на встречу такого “подходящего человека”, с которым ему было бы комфортно, Олежа не испытывал.

***

      Отношения с Антоном всё ещё кажутся Олеже чем-то из разряда фантастики. И Олежа не знает даже, что его удивляет больше: то, что он умудрился вообще наткнуться на такого чуткого человека, или то, что таким чутким человеком оказался Антон.       Если бы ещё год назад кто-то сказал Олеже, что Антон может сам инициировать разговоры на личные темы, он бы уточнил, точно ли речь идёт об Антоне Звёздочкине. Тот Антон Звёздочкин, которого Олежа знал тогда, был не против рассказать о себе, но редко слушал других. Нынешний Антон Звёздочкин искренне интересовался всем, что касалось Олежи.       Антон спрашивает о его семье. “Какие цветы нравятся твоей маме?” – без особого повода любопытствует он, пока ищет в интернете букет на подарок собственной матери. “Так у тебя теперь есть ещё одна сестра? Или это брат?” – уточняет после того, как Олежа жалуется на то, что семейные ужины, которые он посещает только ради бабушки, с появлением нового ребёнка окончательно превратились в цирк. “Ну как там у вас с Олей? Помирились?” – периодически проверяет с тех пор, как они с сестрой поругались из-за её резкой смены образа.       Антон спрашивает о его прошлом. “Расскажи, пожалуйста, как вы праздновали раньше?” – просит, когда Олежа в преддверии своего дня рождения признаётся, что отвык праздновать после развода родителей. “Почему тебе нравился театр?” – интересуется, рассматривая старые фотографии олежиных выступлений со странички в ВК. “А ты как бунтовал против родителей?” – задаётся вопросом после собственного рассказа о подростковых выходках.       Антон спрашивает о его границах. “Ты хочешь афишировать наши отношения?” – уточняет перед тем, как впервые пригласить Олежу на свидание. “Ты не против спать в одной кровати?” – предлагает после согласия Олежи на переезд в его квартиру. “Слушай, а можешь рассказать подробнее о том, как это вообще для тебя работает?” – начинает разговор, когда одним вечером за просмотром всякой ерундени на Ютубе они натыкаются на упоминание асексуальности в контексте высмеивания ЛГБТ+ и у Олежи так и чешется язык поспорить с телевизором.       Антон спрашивает его обо всём на свете и действительно прислушивается к его ответам. Он помогает Олеже организовать доставку подарка маме и добавляет от себя дорогущий букет с любимыми мамиными подсолнухами. Он советует хороший магазин украшений для пирсинга, где можно купить сертификат в качестве жеста примирения для Оли. Он водит Олежу на иммерсивные постановки, позволяя ему хотя бы ненадолго вновь прикоснуться к забытым ощущениям.       Но самое главное – он принимает его асексуальность и позволяет наконец высказать все те мысли, которые копились в Олеже годами.       Олежа даже удивляется тому, как легко, оказывается, можно говорить о таком личном, когда не ждёшь в ответ насмешки или обесценивания. После сумбурного и многословного выхода из шкафа, Олежа некоторое время отвечал на антоновы вопросы коротко и односложно. “Ты целовался раньше?” – “Нет”, – “Я могу тебя поцеловать?” – “Да”. “Какие касания тебе нравятся?” – “Не знаю. Когда по голове гладят, наверное”, – “Хочешь, попробуем ещё что-нибудь? Не обязательно ниже пояса”, – “М, нет, лучше не надо”. Эти разговоры казались неловкими, колючими и угловатыми, пока Олежа не привык и не расслабился.       Теперь в этих разговорах он чувствует заботу и ему это нравится, поэтому он говорит больше. “Антон, погладь меня по голове, пожалуйста”, – “Иди сюда. Так хорошо?” – “Чтоб ты знал, у тебя всегда хорошо получается. Ты не царапаешься и за волосы не тянешь. У тебя ладони большие и тёплые. Вообще, из тебя получился бы отличный кошатник”, – “Хм, а из тебя, судя по мягким волосам, получился бы отличный кот”. “Антон, стой”, – “Что? Что-то не так?” – “Не-не-не, просто… слишком много за раз. Это приятно, но когда ты начал одежду снимать, стало… странно. Я понял, что сейчас не хочу. Прости”, – “Олеж, всё в порядке, не извиняйся. Можем просто продолжить лежать вместе, если хочешь. Или тебе наедине лучше?” – “Останься. Мне нравится, когда ты рядом. Можешь без футболки. Говорю, просто привыкнуть надо”.       Олежа действительно постепенно привыкает к Антону и к интимным моментам между ними. Волнения в моменте становится всё меньше, и ему на смену приходит интерес. Не такой эфемерный, как от его прежних мыслей о сексе, а яркий, зудящий где-то под кожей. И воспоминания о полуголом Антоне, о его нежных касаниях и взглядах, этот интерес только распаляют. Олеже ужасно любопытно, что будет дальше.

***

      Однажды Олежу спросили, что он будет делать, если придёт в клуб без планов на ночь, но внезапно встретит девушку, с которой у них резко пробежит искра, и когда они дойдут до интима, ни у кого из них не окажется презерватива. Олежа тогда, кажется, ответил что-то в духе “на месте разберёмся”, но на самом деле вопрос поставил его в тупик. Он плохо себе представлял, какая искра должна пробежать, чтобы людей моментально так сильно друг к другу потянуло, да ещё и мозги в процессе вышибло. От высоковольтной вышки, наверное.       В мире Олежи секс не мог произойти просто… вот так. В моменте. Ну, по крайней мере первый. В его голове это был такой же бытовой ритуал общения, как и любой другой: сначала вы с партнёром нащупываете правила в заранее оговорённых условиях, потом уже можете инициировать процесс спонтанно, в зависимости от ситуации.       Поэтому логично, что первым активным шагом с его стороны стал прямой вопрос.       — Доброе утро! Я тут посидел, подумал, и понял, что хочу попробовать заняться с тобой сексом. Не как обычно, когда мы с тобой друг друга лапаем и там как пойдёт, а более… целенаправленно. Вот. Когда мы можем это сделать и как я должен подготовиться?       Но, возможно, время для этого первого шага он выбрал не лучшим образом, потому что едва добравшийся до кухни спросонья Антон только тупо хлопает глазами, бормочет что-то нечленораздельное (вероятно, на французском) и начинает возиться с кофемашины. Олежа чуть не бьёт тебя по лбу: ну конечно, Антон, неисправимая сова, всю прошедшую ночь обсуждал в переписке со Светой текущее расследование Дипломатора. Значит, надо ждать, пока он не проснётся до конца и не начнёт сам говорить по-человечески.       Антон достаёт молоко, ждёт окончания жужжания машины, шаркает розовыми тапочками по полу и наконец садится напротив Олежи. Олежа за это время успевает доесть свой творог с морковью, закинуть посуду в посудомойку и запихнуть в микроволновку антонов готовый завтрак из холодильника. Теперь он нервно курит по столу полупустую кружку с чаем, наблюдая за тем, как его парень постепенно превращается из ушастой совы в человека.       — Во-первых, и тебе доброе утро, — наконец выдаёт Антон хриплым спросонья голосом. — Во-вторых, ты точно хорошо подумал? В последний раз когда мы друг друга лапали, тебя хватило только на поцелуи в шею.       — Да я почти месяц об этом думал. Понимаешь, просто так мне интересно заняться с тобой сексом, но когда ты пытаешься подвести меня к этому, пока мы просто обжимаемся, мне становится не по себе. Я долго думал, почему это так, и понял, что вообще-то всегда представлял, что первый раз у партнёров происходит не спонтанно, а с предварительным обсуждением. Типа, знаешь, для меня странно в моменте соглашаться на то-не-знаю-что, тем более это так-то вообще не лёгкий променад. И даже если что-то я знаю в теории, конкретно с тобой мы этого не обсуждали, и… в общем, я решил попробовать обсудить. И, предполагаю, после обсуждения мне будет спокойнее. Вот.       — Хм, — Антон задумчиво хмурится. — Если так подумать, звучит логично. В первый раз с новым человеком часто немного стрессовый. Особенно если учесть, что у тебя первый раз со мной вообще первый. Обычно просто хочешь сильнее, чем боишься, но если ты асексуал и у тебя влечения к человеку нет… — от глубоко вдыхает, жмуря глаза и потирая переносицу. — Бля-я-я, вот я дурак, как сам-то не догадался.       — Да так-то я тоже мог сообразить пораньше. Так что, когда экспериментировать будем?       — Точно не сегодня, этим вечером мы с тобой ебёмся только со сценарием расследования. Света сказала, что если до завтра мы не сдадим его на озвучку, то она на нас свой наследственный дар ведьмы отрабатывать будет.       — Во-первых, с каких это пор Света верит в эту сверхъестественную хрень? Во-вторых, с каких пор в неё веришь ты?       — С тех пор, как практически все спецназовцы, участвовавшие в её запугивании, оказались под следствием за превышение полномочий.       — А это разве не из-за предыдущего расследования Дипломатора случилось?       — “Запомни, Тоха, в нашем ведьминском деле главное не способ, а результат!” — с усмешкой процитировал Антон. — А если серьёзно, то нам действительно не стоит затягивать с работой. Но, если ты правда решил, что хочешь, можем попробовать завтра вечером. Тебе подойдёт?       — Да, без проблем. Только… мне надо как-то подготовиться?       Антон недолго рассматривает свою кружку, о чём-то размышляя, пока его уши бессовестно краснеют, затем отвечает:       — Нет. Секс не обязательно подразумевает проникновение, и не думаю, что нам с тобой стоит заморачиваться над этим в первый раз. Просто ду́ша будет достаточно.

***

      В назначенный день Олежа решает после пар остаться в библиотеке, чтобы поработать над дипломом (как странно, он за всю учёбу написал их штук десять, и теперь вот наконец пишет от собственного имени), поэтому Антон забирает его на машине по пути с работы, и до дома они едут вместе.       — Ты голодный? — интересуется Антон, пока Олежа разглядывает медленно плетущиеся по дороге машины в пробке.       Хорошо, что бо́льшая часть пути от университета до квартиры Антона пролегала по не самым оживлённым улицам. Плохо, что оставшаяся часть в час пик превращалась в один большой затор.       — Не, я в столовой поел. А ты?       — Меня на обед коллеги пригласили в китайский ресторан. Оказалось, кроме традиционных рецептов там ещё и традиционные размеры порций. Я, кажется, наелся на неделю вперёд.       — Микроволновка скажет тебе спасибо.       Микроволновка действительно была у Антона самым ходовым бытовым прибором. Светить свой адрес в доставках Антон не любил (особенно после историй Светы о том, как легко утекают всякие базы в даркнет), а готовить не умел, да ему и не особо хотелось, поэтому обычно он либо заказывал еду в заведениях на самовывоз, либо затаривался дорогущими замороженным блюдами на месяц вперёд. Дорогущесть в целом балансировала факт замороженности, поэтому после разморозки они были вполне даже съедобны, однако Олежа всё-таки предпочитал готовить самостоятельно, хотя бы из полуфабрикатов, ну или на худой конец покупать готовую, но охлаждённую еду.       — Тогда, — под мерное тиканье поворотника их машина наконец вырывается из тягучего потока, — думаю, откладывать планы в долгий ящик не будем.       — Кто первый в душ?       — Олеж, у нас два санузла.       — Ну конечно, у Антона Эдуардовича в квартире есть два санузла…

***

      Кровать у Антона… большая. Ну, то есть, Олежа и раньше это замечал, он в ней спит, в конце концов, но сейчас она ощущается непропорционально огромной.       Он прячет холодеющие от волнения ладони и босые ступни под одеяло. Откидывается на подушки, принюхивается. Ни постельное бельё, ни собственная одежда не пахнет ничем, кроме геля для стирки. Этот запах, уже ставший привычным, успокаивает, напоминает: он дома, в безопасности, волноваться не о чем.       Антон выходит из душа без верха, в одних штанах. Заходя в комнату, он сразу залезает на кровать к Олеже, и когда тот приподнимается на локтях к нему на встречу, притормаживает его рукой.       — Погоди, погоди, мне… мне ещё надо кое-что сказать. Ты, наверняка, это знаешь, но, думаю, лучше услышать ещё раз, сейчас, от меня. Первый раз часто ощущается неловким и странным, особенно постфактум, потому что ты не знаешь что и как надо делать. Поэтому, если ты так себя почувствуешь, ну… просто знай, что это не из-за асексуальности и это нормально. Я всё понимаю и ничего от тебя не требую. Единственная просьба: говори, если тебе нравится или не нравится то, что я делаю. Хорошо?       Взгляд у Антона такой обезоруживающе-заботливый, что последние сомнения в голове Олежи плавятся под его тёплыми лучами.       — Хорошо. Но только ты тогда помни, что я тебе сегодня даю карт-бланш на любые действия. Сложно будет понять, нравится мне что-то или нет, если мы до этого чего-то так и не дойдём?       Антона, кажется, этот ответ более чем устраивает, потому что он заметно расслабляется и сам теперь тянется ближе.       — Ладно, сегодня постараюсь обойтись без лишних вопросов. Но на будущее знай: мне вообще-то нравится слышать голос партнёра. Особенно, когда он говорит мне, что делать. Поэтому прости мне одну маленькую слабость, скажи, я могу тебя поцеловать?       — Можешь.       Поцелуи Антона Олеже нравятся. Они нежные, когда он целует Олежу в губы. Они тёплые, когда он расцеловывает родинки на лице Олежи, не забывая о тех, что прячутся за ухом и под нижней челюстью. Они обжигающе-горячие, когда он практически лижет место у стыка шеи и плеча, оттягивая широкий ворот олежиной футболки.       Олежа ждёт, что, прекратив вылизывать ему шею и плечи, Антон снимет с него эту самую футболку, но тот, отстранившись, только мягко давит ладонью на грудь:       — Ляг на спину. Устройся так, чтобы было удобно.       Он ложится и начинает понимать, о какой неловкости говорил Антон. Оказывается, ему совершенно некуда деть руки. Ну не по швам же их держать? Он на пробу пару раз пытается то развести руки в стороны, то положить их на живот, когда Антон, заметив его метания, предлагает:       — Можешь пока завести их вверх, над головой или под подушки.       Сам Антон подобных проблем не испытывает. Сначала его ладони мягко оглаживают бока Олежи, затем большие пальцы, скользя по ткани, очерчивают рёбра, грудину, ключицы и, наконец, останавливаются на сосках. Олежа не чувствует трения, только небольшое давление через ткань, и в сравнении с тем, что они с Антоном делали раньше, это ощущение кажется просто поддразниванием. Не то чтобы Олежа жалуется, всё равно Антона хватает ненадолго, и он всё-таки подцепляет край футболки и тянет её вверх, чтобы снять с Олежи.       Температура в квартире нормальная, Олежа это знает, но успевшую разгорячиться кожу всё равно обдаёт прохладой. Тёплые руки Антона, теперь касающиеся кожа к коже, приходятся как никогда кстати. Они продолжают оглаживать Олежу, которому от удовольствия хотелось бы замурчать, но получается только какой-то невнятный звук на выдохе, который, конечно, не остаётся незамеченным. Антон довольно улыбается, снова склоняется над ним, не убирая пальцев с сосков, и шепчет на ухо:       — Я так понимаю, пока тебя всё устраивает. Продолжаем?       — Да.       — Тогда раздвинь ноги.       Олежа слушается, про себя замечая, что, наверное, сейчас краснеет сильнее, чем когда-либо в жизни. Он наблюдает за тем, как Антон, отстраняясь, перебирается со своего прежнего места сбоку от Олежи к новому, между его ног. Он аккуратно давит на внутреннюю часть бёдер, заставляя Олежу раскрыться ещё сильнее, после чего подаётся вперёд, опускается ниже и оставляет поцелуй прямо на яремной впадине. Затем на правой ключице, на левой, целует плечи, шею, грудь…       Олежа вздыхает от неожиданности, чувствуя, как чужая ладонь ложится ему на пах и начинает гладить его через ткань, перебирая пальцами. Это совсем немного, но это уже ощущается ярче собственной руки, потому что это рука чужая, и Олежа не может предсказать её действия даже наблюдая: вылизывающий ему соски Антон обзор загораживает.       На уровне эмоций этот момент ощущается как первый прыжок воду с вышки, первая попытка скатиться с закрытой горки или первая поездка на грохочущем высоченном аттракционе, вход на который разрешён только с двенадцати лет. Лезущие в голову сравнения ужасно глупые, но Олежа не может иначе описать эту лёгкость избавления от конфликта любопытства и страха неизвестного, когда неизвестное становится понятным, а любопытство удовлетворяется, и он может, наконец, судить, исходя из собственного опыта, что повторить ему хочется, а что – нет.       То, что происходит сейчас, явно относится к первой категории.       Антон останавливается, смотрит на Олежу выжидающе, перемещает обе руки на резинку его штанов.       — Готов?       Олежа кивает и приподнимает таз, упираясь пятками в матрас, чтобы помочь Антону стащить с себя штаны вместе с бельём. Антон после этого сползает с кровати, перекладывает вещи Олежи на кресло, берёт какой-то из кучи тюбиков на своей прикроватной тумбочке и возвращается назад.       Антон продолжает сидеть между его ног, но теперь Олежа перед ним совсем открытый, и Антон смотрит на него почему-то почти благоговейно, так, что появившийся было стыд пропадает сразу же. Если Антон смотрит на него голого и возбуждённого так, то кто Олежа такой, чтобы лишать любимого человека подобного удовольствия?       — Олеж, я говорил тебе, что ты красивый?       — М, да, что-то такое припоминаю.       — Забудь. Ты прекрасен. Я впервые так сильно жалею, что бросил художественную школу.       — Зря стараешься, ловелас. Ещё сильнее я в тебя всё равно не влюблюсь.       — Хм, но попытаться ведь стоило?       Выдавив немного содержимого тюбика – судя по всему, смазки – на ладонь, Антон обхватывает член Олежи и проводит по нему вверх-вниз.       — Нормально?       — Д-да.       Ещё как нормально. Олежа жмурится и цепляется пальцами в подушки. С закрытыми глазами ощущения Олежи словно выкручиваются на максимум. Вот влажная от смазки ладонь скользит по его члену. Вот горячее тело практически ложится на него сверху, а матрас рядом прогибается под рукой. Вот мягкие губы целуют в место на стыке шеи и плеча. Происходящего слишком много, но это не пугает, лишь подводит к краю. Олежа пытается выразить это чувство голосом, но вместо стонов пока получается только сдавленный скулёж.       Антон доводит его до оргазма быстро. Возможно, даже смущающе быстро, но Олежа не видит смысла смущаться из-за того, что ему хорошо с Антоном. И Антону с ним, судя по тому, как он вжимается в олежино бедро, тоже весьма неплохо. В олежину голову, немного нетрезвую после оргазма, приходит гениальная идея. Разлепив глаза, он видит довольное лицо Антона, лежащего рядом с ним на боку.       — А ты штаны снимать планируешь?       — Да как-то не планировал. Сегодня твой дебют, какой из меня джентльмен, если я буду перетягивать внимание на себя?       — А из меня какой джентльмен, если я не отблагодарю своего парня? — Олежа приподнимается на локтях, чтобы дотянуться до антонова уха и заговорщицким тоном прошептать: — Думаю, мне для этого даже не понадобится тебя касаться. Кажется, ты упоминал, что тебе нравится слушать команды? Дашь мне карт-бланш?       Теперь наступает черёд Антона лежать на спине, стонать и жмуриться. Стоны, правда, у него получаются заметно лучше, чем у Олежи, но это наверняка дело практики.       — Ну, давай, тебе не обязательно даже их снимать, просто приспусти, — продолжает шептать Олежа, с необъяснимым восторгом в груди наблюдая за тем, как Антон послушно стягивает штаны с трусами до колена. — Вот видишь, как хорошо получается. Давай, подрочи себе. У тебя же так хорошо получилось со мной, правда? Давай, этой же рукой, на ней осталась смазка. И не только смазка…       С собой Антон не церемонится, сразу берёт быстрый темп, умудряясь при этом ещё и успевать толкаться навстречу кулаку. Олежа смотрит, не отрываясь, слышит его стоны и продолжает, продолжает:       — Готов поспорить наедине ты дрочишь так же. И наверняка кого-то представляешь. Ты же удивился, когда узнал, что я не представляю никого. Сильно эгоистично будет предположить, что ты представляешь меня? Хотя мы тут только вдвоём, так что вариантов не так много. Только представь: однажды ты будешь трахать так мою руку. И не только руку. Но, конечно, ты меня любишь, поэтому это случится нескоро. Ты ведь будешь со мной аккуратным, да? Ты будешь брать меня медленно, нежно, как сегодня. Покажи, как это будет, — рука Антона замедляется, он тяжело дышит, но продолжает следовать указаниям. — Да, молодец, Антон. Вот поэтому я смогу довериться тебе. Только тебе. Потому что я знаю, что ты меня слушаешь, и что ты сможешь остановиться, если я попрошу. Остановись.       Антон останавливается. Он вытягивает руки по швам и сминает в кулаках простынь. Янтарные глаза затопили бездонные зрачки. Олежа не знает, действительно ли его просьбы требуют усилий или Антон просто ему подыгрывает, но всё равно от этого вида захватывает дух, почти как от смертельного номера с головой дрессировщика в пасти льва. Он целует Антона в губы, и в этот раз поцелуй выходит напористым и резким. Разорвав, его, Олежа добавляет:       — Умница. А теперь покажи, как ты кончаешь, думая обо мне.       Антону этого хватает, чтобы с протяжным стоном кончить за пару движений.       Умиротворённое молчание с осознанием произошедшего длится недолго. Спустя пару минут Антон задаётся вслух вопросом:       — Олежа, олень ты мой невинный, я ни на что не жалуюсь, но это что сейчас только что было?       Олежа, к которому с осознанием произошедшего возвращается трезвость ума, неловко чешет затылок и, глубоко вздохнув, находит в качестве ответа только неказистое:       — Это было вдохновение.