My moon, my man

Любая жизнь – череда решений, правильных и не слишком, и отличие высокоразвитого человека в первую очередь в том, что он умеет учиться на ошибках. Те, что поглупее... рабство никуда не делось, просто теперь носит благозвучное имя низкоквалифицированная работа. О, и кредит, конечно же: займ на учёбу, покупка машины, необходимость в переезде и новом доме. Америка живёт на краю бедности, даже если сама этого не осознаёт. Сменивший немало приёмных семей Генри знает это как никто лучше: хорошенький аккуратный мальчик с серьёзным взглядом кажется отличной кандидатурой для усыновления, даже если изначально ты присматривал себе младенца, но Генри слишком привык жить в себе и для себя, и квохтание очередной притворной мамочки выводило его из себя куда больше безразличия соцработников – оно-то как раз было оптимальным. Минимум личных контактов, максимум свободы. И всё-таки, убийство родителей было самой главной ошибкой в его жизни: наивный десятилетний мозг был уверен, что если он останется сиротой, то будет один занимать купленный родителями дом в Хоукинсе, и никакая назойливая сестра не будет выпускать из банки его пауков или следить, как Генри играет с соседской кошкой. Сами виноваты. Тем более, пожилая Миссис Лапка умерла вполне естественной смертью в драке с бродячими собаками – летом две тысячи четвёртого их немало развелось в округе. Сбежавшие из научной лаборатории твари были злы и невероятно агрессивны. Генри вышел из дома, чтобы похоронить старушку в саду и, может, только совсем немного рассмотреть её внутренности. Он как раз увлекся физиологией – гармония системы хрупких органов совершенно очаровала его детский разум, но мать посчитала его интерес неправильным. Генри боялся психолога до дрожи в руках – одна мысль, что посторонний залезет в его сознание грязными пальцами и будет отсчитывать отклонения от нормы, вызывала в нем ужас, поэтому нет ничего удивительного в том, что однажды ночью изношенная газовая труба лопнула, унеся жизни всех членов семьи. Генри выжил чудом: стояла прохладная сентябрьская ночь, но его окно было привычно раскрыто нараспашку – осознанный риск надолго оказаться в больнице, надышавшись природного газа. Полиция, конечно, заинтересовалась, почему ребенок спал осенью с открытым окном, но мать давно прожужжала соседям все уши, что её мальчик ненормально любит прохладу. Даже записала к очередному врачу, но он не нашёл отклонений, и всё списали на индивидуальные особенности организма. Когда его, оправившегося от отравления, но похудевшего до изнеможения отправляют сначала в центр, а потом и к приёмной семье, Генри понимает, что где-то просчитался. Так появляется второе определяющее всю его жизнь, стоящее по важности сразу после заповеди "не попадись": всегда. просчитывай. риски. Именно поэтому, когда на просьбу написать ему рекомендационное письмо профессор Бреннер предлагает сотрудничество, Генри изучает каждую строчку многостраничного договора: не хотелось бы однажды узнать, что не сможет уйти, к примеру, без непременной передачи своих обязательств новому лицу. Мартин Бреннер известен своим непростым характером далеко за пределами Гарварда. Сложно будет найти второго глупца, готового стать его тенью. Но Генри всегда был другим, и если что и могло привлекать его в людях, так это их когнитивные способности. И доктор Бреннер – лучший покровитель из возможных, пусть даже и на первые несколько лет, пока он не окончит университет и не сможет начать собственную карьеру. У Генри амбициозные планы, а эта работа явно поможет их исполнению больше, чем выполнение научных работ за других студентов. Строго говоря, он никогда не нуждался в деньгах: родители имели неплохие накопления на сберегательном счету, а страховая компания исправно выплатила за их смерть, покрыв все медицинские расходы. Таким образом, к поступлению в университет Генри уже был вполне обеспеченным молодым человеком с большими планами на будущее и не прекращающимся потоком статей в научные журналы разных профилей: когда подаёшь заявку на грант, любое достижение может стать решающим, а он никогда не мог похвастать хорошим здоровьем или физической формой. Строго говоря, это он изначально выбрал Мартина, и уже потом Мартин его: не имея хоть каких-то рекомендаций, сложно пробиться в уважаемые издания, и к концу второго месяца обучения он принес несколько ещё неопубликованных образцов с просьбой стать соавтором. Бреннер истратил весь запас красных чернил в ручке, безжалостно перечеркивая недостаточно конкретные или наоборот неоправданно усложненные конструкции, и с чистым сердцем отправил переписывать, ехидно добавив вслед, что природу можно и поберечь: его рабочая почта указана на сайте университета. Уже на этом этапе Крил должен был смертельно обидеться и исчезнуть из его поля зрения: как правило, юношеское эго очень легко задеть, а лень так и вовсе не оставляет места для самосовершенствования. К тому же, Мартин намеренно не стеснялся в выражениях: у него слишком много дел, чтобы няньчиться с первым курсом. Даже при наличии у этого самого первого курса светлых мыслей и относительно неплохого слога. На удивление, Крил не только не отступил, но и не стал затягивать: уже к концу недели на почту Мартина пришло несколько новых уведомлений. Пришлось вчитаться. И найти своего соискателя – пожалуй, теперь он вполне вправе называть Крила именно так – не до конца безнадежным. Работа продвигалась неплохо: раз в два месяца Генри молча отправлял черновик статьи, редактировал правки и отправлял во всё более и более солидные издания. С фамилией Бреннера в соавторах пробиться несложно, но такая преданность делу не могла не радовать. Именно поэтому Мартин моментально вычисляет знакомый слог, стоит только пробежаться взглядом по содержанию эссе. С сожалением отложив работу, он бросает короткий взгляд на презентацию и прерывает доклад. – Достаточно. Следующий. Семь и из двадцати девяти. Впечатляющий результат, учитывая, что для старших курсов у него совсем другие требования: как по объёму, так и по глубине исследования. – Отлично за содержание и неуд за самостоятельность, – складывает работы в аккуратную стопку и убирает на край стола, – и передайте мистеру Крилу, что ещё один такой инцидент, и я перестану с ним работать. Вместо извинений Генри отправляет просьбу написать рекомендационное письмо для стажировки, и объятый внезапным приступом ревности Мартин предлагает ему двенадцать часов работы в неделю на кафедре. Генри не отказывает. Должность ассистента доктора Мартина Бреннера пустует уже много лет: одним он увольняет, потому что не любит связываться с идиотами, другие бегут от него сами, не желая тратить нервы на работу со скрупулезным и придирчивым профессором. – Я не выношу запах табака и фастфуда, – и это первое, что говорит Мартин во время инструктажа, потому что ассистент нужен ему ещё меньше секретаря, а даже с такой простейшей работой он вполне справляется сам, – вы должны всегда выглядеть опрятно. Я не терплю мятых рубашек. И самое главное, мистер Крил, ещё раз увижу ваши работы у моих студентов – и вы будете отчислены. Радуйте повышенной успеваемостью других: уверен, профессор Кей будет на седьмом небе. – Я потерял в деньгах и репутации, – единственное, что отвечает Генри, зачем-то выдержав вежливую паузу. – Вы хотите, чтобы я вам это компенсировал? – уж чего, а такой наглости Мартин не ожидал. Мальчишка далеко пойдёт, если не сломается в пути к вершине. Семья и дети редко способствуют хорошей карьере. Именно поэтому в свои сорок он так и не обзавёлся спутницей жизни. Или спутником. Первое двадцатилетие нового века показала удивительную стране толерантность по отношению к тем, кто не всегда выбирает традиционный секс. – Я написал работы ещё четырём вашим группам, – улыбается едва заметно и протягивает ладонь для рукопожатия, вкрадчиво понижая голос, – что если вы... скажем, всего один раз, в качестве исключения, не заметите этого? Обещаю: я больше не доставлю проблем. – Посмотрю на ваши старания, – руку Мартин не пожимает и никакой фамильярности не позволяет, хотя, кажется, привыкший легко очаровывать Генри только этого и ждёт. Он никогда не думал, что может быть так приятно разочаровывать, но вежливое ожидание на ангельском лице стоит того. Они существуют почти параллельно: Мартин направляет инструкции по почте или лично, Генри их выполняет и снова возвращается к своей основной работе. Такими темпами студенты разучатся думать самостоятельно – Бреннер и сам понимает, насколько жалким выглядит это оправдание – но тут его вызывают на проект, от которого Мартин просто не может отказаться: да, его этические нормы вызывают большие вопросы, но это не отменяет того факта, что в Америке он лучший в своей сфере. – В мой кабинет, мистер Крил, – командует вместо приветствия, с удовлетворением замечая как мальчишка напрягается: значит, есть за что, – вы хорошо показали себя за время нашего сотрудничества и я хочу предложить вам повышение. Вы когда-нибудь были в Индиане? Полный пансион, работа без права покидать лабораторный комплекс, исключительная конфиденциальность – после проектов такого уровня его не выпустят из страны иначе чем на научные конференции, да и те только под постоянным наблюдением – и строчка в резюме, благодаря которой откроются любые дороги. Разумеется, Генри не отказывается. А кто бы отказался. – Соберите вещи и предупредите родных, что связи не будет. Я заеду за вами в семь. – Сколько времени будет длиться контракт? – уточняет, нахмурив светлые брови. – Месяц или два, в зависимости от объёма работ. Всё равно к непосредственному наблюдению после того скандала Мартина уже не допустят. Его задача – откалибровать оборудование и поставить эксперимент на рельсы. Управлять, но не принимать решений. Унизительно. – Хорошо. Сегодня в семь. Я направлю свой адрес вам на почту. Бреннер не уличает себя в том, что давно его знает: с его связями несложно уточнить, где проживает один из студентов и как скоро придёт время продлевать арендный контракт. Через два месяца и двенадцать дней. Крил вполне успеет вернуться. Весь путь они преодолевают на машине: хищный черный автомобиль, достаточно широкий, чтобы два человека с комфортом уместились на заднем сиденье. Генри читает, бездумно листает ленту социальной сети, слушает музыку или просто смотрит в окно. – На въезде на объект заберут средства связи и уберут в сейф. Вы будете пользоваться рабочей техникой, – негромко произносит, когда уже ближе к утру машина сворачивает на неприметную лесную дорогу со слишком свежим асфальтом, – вас проводят до комнаты и вы сможете отдохнуть до обеда. Потом я проведу вам экскурсию по лаборатории и инструктаж, начнём после ужина. Мартин погружается в работу с видимым удовольствием: после нескольких лет прозябания в аудиториях он наконец-то чувствует себя востребованным и живым. Ещё одно удовольствие – видеть своего ассистента в нерабочий обстановке. Отсутствие приватности размывает границы, и Мартин невольно отмечает его слишком слабый аппетит и привычку кусать губы в моменты сильной задумчивости. Как многое он бы отдал, чтобы вскрыть его очаровательную головку и узнать, что скрывается за всеми слоями отстраненной вежливости. – Вы ведёте подсчёт калорий? – пока остальные объединяются в группы и пары, Генри всё также ужинает один. Мартин почти слышит в своей голове его язвительный голос с удивительно знакомыми – испортил мальчика, самому не стыдно? – интонациями: социальные контакты – часть естественной адаптации человеческой психики к новым условиям. Мне это не нужно. Генри презирает однокурсников и находит компанию младших научных сотрудников утомляющей. У тебя вообще есть друзья, мальчик? – Нет, – в чужом голосе звучит удивление, и Мартин ставит себе мысленную галочку в календаре: всезнайка Крил теряется от личных вопросов. – В подземном комплексе вы получаете меньше витаминов естественным путем, именно поэтому важно выдерживать диету и давать нагрузку мышцам. Как думаете, зачем ещё в первый день я показал вам спортзал? Явно не чтобы полюбоваться на Генри в обтягивающих лосинах на беговой дорожке. – Вы следите за моим питанием? – Случайно обратил внимание, – Мартин пододвигает его тарелку ближе, без слов показывая, что не уйдёт, – у вас большое будущее, Генри, если вы не будете следить за балансом уже сейчас, то в моём возрасте превратитесь в развалину. – Я понял, доктор Бреннер.

***

У Крила тонкие черты лица и по-настоящему психопатичное умение угадывать настроение. По началу это пугает, но со временем Мартин привыкает к тому, что перед ним появляется поднос с кофе и перекусом ровно в тот момент, когда он готов сделать перерыв или понимает, что должен, но не может заставить себя закончить. Он никогда не спрашивает. Просто ставит чашку в левый верхний угол стола – туда, где не страшно пролить на бумаги – и бесшумно возвращается на диванчик, выбранный им как место несения службы. Это забавно: переработки не оплачиваются и того больше, строго запрещены законодательствоми и правилами внутреннего распорядка, но Мартин слишком трудоголик, а Генри бесполезно выгонять из кабинета. Он всё равно вернётся спустя какое-то время, оправдавшись тем, что не может уснуть, или что у него болит голова, снимет обувь и устроится на диване, подтянув хрупкие колени к груди. Мартин ловит себя на том, что ждет этого появления. Потом ловит на том, что ждет слишком явно. И перестает ловить вовсе, потому что какой смысл отрицать очевидное. На двадцать девятый день Генри задерживается. Мартин смотрит на пустой уголок дивана и думает: вот оно, началось. Скука, приоритет более подходящей юной компании или банальная усталость. Он не удивлен, но почему-то чувствует раздражение слишком острое для простого отсутствия кофеина. Генри появляется спустя почти двадцать минут в идеально отглаженной белой форме и отсутствующим выражением лица, ставит чашку на свой уголок стола, хочет отстраниться, но Мартин успевает коснуться его волос. Чуть влажные. – Простите, – Генри замирает олененком в свете фар, – не успел высушить. – Это ваше нерабочее время. Вы не должны извиняться. Перебирать аккуратно уложенные пряди оказывается на удивление приятно, и Мартин не отказывает себе в этом удовольствии, отмечая панически участившееся дыхание Генри и полное отсутствие попыток отстраниться. – Отдохните, – с сожалением возвращается к работе, – у вас полчаса, иначе я отведу вас в вашу комнату силой. Вместо ответа Генри возвращается на свой пост и отворачивается к стене. Спустя двадцать минут он делает ещё одну чашечку и на этот раз покидает кабинет окончательно. Это оказалось так просто, что Мартин чувствует себя разочарованным: он пытался надавить и раньше, но всякий раз было проще закончить с работой самому, чем выдворить Генри. Удивительный мальчик. По-настоящему удивительный. Работа плавно подходит к концу: оборудование откалибровано и опробовано на первых подопытных, персонал обучен, отклонения минимальны. Значит, пора начинать собирать вещи. Со дня на день прибудет большое начальство, чьих имён Мартин предпочёл бы не знать, но всегда уточняет для собственной безопасности: мало ли что случится в будущем. Так и происходит. – Вы свободны, доктор Бреннер, – сообщает ему координатор, немолодая женщина с настолько невыразительным лицом, что Мартин забывает его сразу как выходит из её кабинета, – ваш вклад в проект неоценим. Мы будем рады сотрудничать с вами в будущем. Мартин кивает и думает: будущего не будет. Они получили то, что хотели. Его отстранили от живых экспериментов пять лет назад, и с тех пор единственное, что ему позволяют – обслуживать машины. Он больше не врач. Он техник. Хороший техник, лучший в своем деле, но всего лишь техник. А ведь было врем, когда весь этот лабораторный комплекс подчинялся исключительно его воле. Стоила ли того Нобелевская? Наверное. Генри ждет его в комнате отдыха. Сидит в кресле у окна, с книгой на коленях, и даже не делает вид, что читает. – Завтра выезжаем, – говорит Мартин вместо приветствия. – Соберите вещи. – Я знаю, – Генри закрывает книгу, – Мне сказали. – Кто? – Технический персонал. Здесь плохо держат язык за зубами. – Тогда сразу после ужина жду вас у дверей 2В. Их забирает та же хищная черная машина и везет по той же дороге: ровный асфальт, лес, вечерняя трасса. Генри сидит справа, смотрит в окно, и его отражение в стекле кажется почти прозрачным. Только сейчас Мартин вдруг понимает, что на этом всё. Полтора месяца пролетели как один день. Работа закончилась. Они возвращаются. Генри продлит аренду или переедет в другое место и больше не будет тихой тенью сидеть в уголке дивана, приносить кофе и разминать плечи, когда Мартин засиживается слишком уж надолго. Минуты продолжают утекать. – Середина ночи, – произносит, когда машина въезжает в город, – останьтесь у меня, утром я посажу вас в такси. Генри не спорит: проходит в дом, ставит чемодан в гостиной, привычно устраивается в уголке дивана, пока Мартин разогревает в микроволновке замороженную лазанью. Это его традиция ещё с юности: заканчивать полевые испытания упаковкой готовой еды и чашкой чёрного чая без сахара. – Отключите будильник, – искренне советует, задерживая взгляд на едва заметных тёмных кругах под глазами. Это несовершенство не только не портит Генри, но и придаёт ему какую-то трогательную уязвимость, истоков которой Мартин не хочет понимать, – и никуда не спешите. Я свободен целый день. Генри, разумеется, соглашается, а наутро, разумеется, Мартин находит его в гостиной. – Давно не спите? – С восьми, – несмотря на костюм и аккуратно уложенные волосы, Генри всё равно выглядит до странного уютно – вероятно, потому что обычно Мартин не приводит гостей, – думал сделать вам кофе, но... – едва заметно хмурится, выдавая недовольство, – решил, что не буду портить оборудование. – Я научу вас, если хотите, – кофемашина у него и правда хорошая: японское качество, несколько лет назад Мартин решил вложиться если не в своё здоровье, то в хороший вкус точно, – мне всё ещё нужен ассистент, а вы хорошо себя зарекомендовали. – Вы предлагаете мне переехать к вам? – Генри удивлённо вскидывает брови, и Мартин удовлетворенно улыбается в ответ. – Я предлагаю вам перестать тратить деньги на аренду и сосредоточиться на исследованиях, – ставит на стол две тарелки с омлетом, – это сугубо деловое предложение. – Сугубо деловое, — задумчиво повторяет Генри. В его голосе нет насмешки, только отстраненное спокойствие, – хорошо. Я подумаю. – Думайте быстрее. Мне нужен ответ до пятницы. Генри отправляет в рот кусок омлета и долго жуёт его, прежде чем осторожно предупредить: – У меня есть собака. Это действительно неожиданно. Мартин едва не проливает кофе, но успевает удержать себя до того как признание превратится в катастрофу. – В самом деле? Вы не похожи на того, кто без ума от животных. А вы не похожи на того, кто любит гостей, что говорить о постоянном соседе – думает про себя Генри, но так и не рискует сказать вслух. – Это мопс. Он... – морщится, – появился случайно полгода назад. А ещё его зовут Мартин, и это вовсе не такое совпадение, как хотелось бы думать. Генри просто доставляло удовольствие говорить знакомым что-то вроде: Мартин целый день прохрапел на диване. И наблюдать за замешательством. В том, что Генри Крил раздвигает перед грозой студентов ноги, мало кто сомневался, а сам он не пытался оправдаться: это только сильнее убедит, что ему есть что скрывать. И теперь это. Предложение, от которого он должен отказаться для собственной же безопасности. – У меня большой сад, ему не будет скучно, – чистой воды капитуляция, скрывать которую Мартин даже не пытается, – если ваш пёс не будет подниматься на второй этаж и забираться на мебель, то его присутствие не станет проблемой. – А моё? – неожиданно провокационный вопрос от того, кто ещё мгновение назад подбирал фразы для вежливого отказа: будто простого "не хочу" не будет достаточно. – Вы уже доказали свою полезность, мистер Крил. Он – нет. В конечном итоге Генри занимает самую большую из пустующих гостевых спален, а Мопс – удивительное отсутствие фантазии в выборе имени – плотно обосновывается внизу, и Мартин даже прикупает для него несколько лежанок и целую коробку игрушек. Всё, что угодно, лишь бы пёс не создавал лишних неприятностей. Он создает. В первую очередь Мопс обнаруживает, что диван в кабинете Мартина – идеальное место для послеобеденного сна, и оккупирует центр с упорством, достойным лучшего применения. Он требует выгула ровно в семь утра и ровно в десять вечера, и Генри, который, кажется, не способен на привязанность к людям, подчиняется этим требованиям с почтительной серьезностью. Мартин не спрашивает, почему Генри завел мопса и почему именно собаку, а не, скажем, рыбок или попугачика, как и не спрашивает, что такого было в том толстеньком слюнявом щенке, что Генри Крил, никогда ни к кому не привязывающийся, заплатил за него пятьдесят долларов и принес в свою стерильно чистую квартиру. Спустя почти три недели их совместной жизни Генри наконец меняет рубашку на мягкую флисовую пижаму, и Мартин замирает в проходе, не в силах оторваться от пасторальной картины: его едкий мальчик лежит на диване с псом на груди и нежно перебирает мягкие плюшевые уши. – Вы его любите, – Мартин боится прервать момент, но и не хочет упустить его полностью, поэтому подходит и садится в кресло напротив. Генри замирает. Пёс тут же спрыгивает с его груди и начинает прыгать, выпрашивая ласку у Мартина. – Я не уверен, что до конца понимаю значение этого слова, – Генри отвечает задумчиво, глядя на бесящегося у ног профессора пса, – но я за него отвечаю. Это я могу понять. Мартин кивает. Он тоже когда-то думал, что ответственности более чем достаточно. Жизнь входит в обычную колею, и Генри вписывается в неё так просто и так привычно, будто всегда находился рядом.

***

– Я не разрешал Мопсу забираться на мебель, это негигиенично, – Мартин спускается вниз и застает своего ассистента в пижаме – той самой, флисовой, с дурацкими медвежатами, которую Генри наверняка приобрел в приступе иронии над самим собой. Волосы после сна торчат в разные стороны, и в целом он выглядит лет на шестнадцать, не больше. — Я составляю расписание на сентябрь и не могу найти окна для одной группы. Второй курс, биофизика. Обычно они не сдают мой предмет с первой попытки. Генри поворачивает голову, продолжая чесать живот мопсу, развалившемуся на диване с такой невинностью, будто не нарушает прямо сейчас одно из главных правил этого дома. — Вы хотите, чтобы я написал им методичку? – работы в августе у него и правда было немного и большую часть времени Генри занимался своими делами. За солидный оклад и отсутствие необходимости оплачивать аренду. — Я хочу, чтобы вы вели семинары. Генри вскидывает брови. Сколько времени прошло, а удивлять его одно удовольствие. — Я не умею преподавать. — Научитесь. — Мартин видит цель и не видит препятствий. В своё время это стоило ему научной карьеры, — Я буду проверять ваши планы занятий. – Я сам только на третьем курсе. – Вы работали на проекте такого уровня, что можно закрыть глаза на ваш юный возраст. – Вашим ассистентом. – Это что-то меняет? Или скажете, вы ничем не научились за те шесть недель. Генри замолкает. Кажется, аргументы закончились. И хорошо, потому что Мартин прекрасно знает, как это выглядит со стороны: почтенный мэтр продвигает своего любовника по службе, не считаясь с мнением окружающих. Последнее, положим, действительно правда. Генри молчит. Потом уголки его губ дергаются – едва заметно, почти неуловимо, и он кивает. – Хорошо. Договорились. – В таком случае сгоните своё чудовище на пол и садитесь завтракать. Я смертельно голоден. – Он не чудовище, – слабо возражает, но всё-таки поднимает мопса, чтобы перенести его на лежанку. Ему нравится, что Бреннер до сих пор не узнал, что по всем документам собаку зовут Мартин: Мопс значит Мопс. Есть имена и похуже. – Он чудовище, мистер Крил, которое спит на моем диване, ест мою еду и даже не считает нужным вилять хвостом, когда я захожу в комнату. – Он виляет, – возражает Генри, – просто вы не смотрите. Мартин молчит. Ему вдруг становится жарко, хотя кондиционер работает исправно.

***

Преподавание Генри не нравится: Мартин видит это по тому, с каким маниакальным упорством он готовится к семинарам и как опустошенно пьёт кофе, спрятавшись в кабинете Мартина от студентов и однокурсников. График и правда непростой: на третьем курсе студентам резко прибавляют в нагрузке, плюс семинары двух групп профессора Бреннера, плюс научные работы. Никакого отдыха. Пока ещё молод и не успел наработать на репутацию, нужно пахать без роздыху. Генри понимает это и сам, а может, просто трудоголик не меньше патрона. – Мне кажется, я зря трачу время, – говорит в один из вечеров, прерывая уютное молчание, – либо вы намеренно дали мне группу идиотов, что невозможно даже статистически. Генри редко позволяет себе откровенничать, и потому Мартин слушает его особенно внимательно, не желая оттолкнуть ненароком. – А ещё вас уже начали ненавидеть, – дополняет, не скрывая улыбки, – не прошло и двух месяцев, Генри, кто бы мог подумать, что ты так хорош в устрашении студентов. – Это не смешно, доктор Бреннер, – Генри смотрит с плохо скрываемым раздражением, – мы обсуждаем простейшие вещи, я объясняю ещё раз, печатаю материалы в цвете, рисую… Мартин не дослушивает, искренне любуясь чужим гневом. Разумеется, Генри делает всё возможное, чтобы его студенты запомнили больше. Вероятно это даже поможет им на экзамене, но только если Генри сумеет вовремя остановиться. Невозможно дать сразу весь объем, какими гениальными ни были бы студенты. В конце концов, они работают на массу, а не на отдельных уникумов – им предстоит пробиваться самим. – Попробуйте снизить планку, – поднять всех до желаемого уровня невозможно, как ни старайся, в первые годы Мартин тоже тянул из студентов все соки, и только потом признал, что лучше не метать бисер перед свиньями: в научной деятельности у тебя есть цель и есть методы её достижения, и по большей части успехи зависят только от тебя и твоего умения работать над собой и своими методами, пробовать новые подходы, рассматривать проблемы под новыми углами. В процесс обучения включены обе стороны, и профессор – даже не главный рычаг, а так, говорящая голова, способная заинтересовать и дать пищу для размышлений, но не вложить знания. – Я не хочу отвечать за тупиц, – возмущенно откликается Генри, плотно сжимая тонкие губы, – это элементарные вещи и моя зона ответственности. Именно поэтому, наверное, ему проще находить общий язык с детьми: они, по крайней мере, ещё полны интереса к окружающему миру. Мартин видел, как ласково и дружелюбно он улыбался младшей сестре одной из его студенток, когда той пришлось взять малышку с собой: какое-то происшествие в школе, то ли угроза теракта, то ли просто учения. Мартин не вслушивался, но запомнил, потому что оказывается, Генри может так тепло улыбаться не только своему псу. – Сейчас вы должны научиться главному: отличать тех, кто не может, от тех, кто не хочет. И тех, кто может, но боится, – тянется к чашке с остывшим чаем, морщится и ставит обратно, – группа идиотов статистически невозможна. А вот группа запуганных первокурсников, которым на первом семинаре достался ассистент с лицом серийного убийцы и плохо скрываемым презрением – вполне. Генри замирает. В его глазах мелькает что-то – не обида, скорее удивление, смешанное с неуверенностью. – У меня лицо серийного убийцы? – Вы знаете больше других, гордитесь этим и брезгуете теми, кто не может дотянуть до вашего уровня, – Мартин позволяет себе чуть больше откровенности, чем обычно, но ночь располагает, а Генри сегодня кажется особенно близким, совершенно домашним, – Студенты это чувствуют. Они боятся выглядеть глупо в ваших глазах, поэтому предпочитают молчать и кивать. Генри переваривает информацию, рассеянно почесывая мопса за ушком. Мартин ловит себя на понимании, что рассматривает его слишком долго, чтобы это было случайностью, но не ругает себя за это. Генри умный мальчик. Он и без того всё видит. – И что мне делать? – Для начала – улыбаться. Хотя бы иногда, – Мартин не удерживается от лёгкой провокации, – Я знаю, вы умеете, я видел ту вашу полуулыбку, от которой у секретарш коленки подкашиваются. Генри дарит ему именно такую улыбку сейчас – быструю, очень ехидную, с едва заметным самодовольным прищуром. – У секретарш? – и тут же опускает голову, прячась от взгляда, – я замечал. Мне не нравится быть объектом внимания. – Молодящихся женщин за тридцать? – Нет, чьего угодно, – пожимает плечами, будто бы признавая недостаток, – с этим нужно бороться, но я не знаю как. Признающий свои несовершенства Крил – редкость ещё больше, чем позволяющий откровенность.

***

Ещё полгода пролетают почти незаметно. Мартин ловит себя на мысли, что хочет подарить Генри большой вязаный свитер с оленями, но он несомненно примет это за насмешку. А насмехаться над Генри Крилом имеет право только сам Генри Крил, поэтому Мартин откладывает эту покупку на неопределённое будущее и вместо этого дарит костюм рождественского эльфа Мопсу. – Нужно дать ему другое имя, – задумчиво произносит, глядя как сидящий на полу на коленях Генри пытается впихнуть лапы в костюм. Мопс вяло вырывается. – У него есть другое имя, – Генри произносит без улыбки, слишком серьёзно, чтобы это было неправдой, – его зовут Мартин. – Нет. – Ещё как. – О нет, – Мартин (оригинальный, не четырехлапый Мартин) закрывает крышку ноутбука и откладывает его в сторону, – ваша собака не может носить моё имя. Это унизительно. – Тем не менее, его зовут Мартин, – Генри поднимает голову, и в его глазах Бреннер не видит ни капли раскаяния, – но это случайность. Честное слово. Теперь становится хотя бы понятно, почему мопс смотрел на него так укоризненно всё это время. – Откуда он у вас вообще? Вы никогда не рассказывали. – Случайность, – быстро отвечает Генри, но теперь в его голосе проскальзывает что-то похожее на неуверенность. Он перестаёт мучить мопса костюмом, и пёс, воспользовавшись моментом, выскальзывает из рук и с достоинством удаляется на свою лежанку, – Я не планировал заводить собаку. Тем более называть её вашим именем. Мартин молчит, давая пространство для ответа. Он уже усвоил: если не давить, Генри иногда говорит больше, чем собирался. – Год назад я зашёл в зоомагазин за кормом для крыс, – Генри морщится, будто само воспоминание причиняет ему дискомфорт, – у них там стоял аквариум с щенками из приюта. Напротив меня оказалась женщина с дочерью. Девочка, лет пяти, тыкала пальцем в стекло и кричала, что хочет вон того, самого толстого. А он сидел в углу и смотрел на неё с таким презрением, будто не продавался за пятьдесят долларов по скидке, потому что его мамаша спуталась с дворовым кобелем, а был по меньшей мере президентом Америки. – И поэтому вы назвали его Мартином? – Нет. Вначале он правда был просто Мопс, но потом в один вечер вы забраковали моё лучшее эссе, а он отказался есть новый премиальный корм. Бреннер смеётся: долго, громко и искренне, потом делает глубокий вдох, успокаиваясь, и промокает глаза тыльной стороной ладони. – Боже, Генри, вы надо мной издеваетесь. Скажите честно. – Вовсе нет, – Генри поднимается с пола и отряхивает брюки от собачьей шерсти. Мопс с лежанки наблюдает за ними с выражением глубочайшего осуждения на плоской морде. Бреннер чувствует себя счастливым, и это первый звоночек предстоящей катастрофы.

***

По официальной версии доктор Бреннер прекратил полевые исследования и сосредоточился на преподавании из-за проблем со здоровьем. Неофициально он обязательная к приглашению персона нон-грата. Мартин сидит в комиссии, но уже никогда не получит разрешение на собственные исследования. Тень его репутации не может не пасть на Генри, но он умный мальчик и сможет извлечь из их сотрудничества максимальную пользу для своей карьеры. Именно поэтому на бумагах его научным руководителем на этой конференции является именно Сэм Оуэнс. Генри пытался поспорить, конечно, но под давлением двух авторитетом ему пришлось быстро сдаться. Тем не менее, летят они вдвоём, и билеты на самолёт Мартин тоже взял рядом. На два дня раньше начала конференции. – Вы не боитесь перелётов? – спрашивает, положив ладонь на талию: чтобы было легче лавировать в толпе, разумеется, и чтобы Генри не оторвался от него. До вылета осталось совсем немного, благо, бизнес-класс проходит по приоритетной посадке. – Нет, – Генри отвечает чуть замедленно и поднимает спокойный взгляд, – всё в порядке, я просто не понимаю, почему так рано. – Потому что мне нравится Бостон, а ещё я работаю достаточно, чтобы раз в полгода позволять себе несколько лишних оплачиваемых выходных. Самолет набирает высоту, и Генри отворачивается к иллюминатору, наблюдая, как город превращается в карту, а потом и вовсе исчезает за плотной пеленой облаков. Мартин не мешает. Достает ноутбук, открывает рабочие файлы, но не читает – просто смотрит на экран, краем глаза отслеживая отражение своего спутника в округлом стекле. Соседние номера, посещение выставок, рестораны за его счёт. Мартин чувствует себя престарелым извращенцем, покупающим время и внимание за деньги, но если бы его протеже что-то не устраивало, он бы точно узнал об этом первым. Генри не из тех, кто держит язык за зубами. Конференция проходит ровно так, как Мартин и ожидал: Генри очаровывает аудиторию задолго до того, как открывает рот, а когда начинает говорить, зал замирает. Его доклад безупречен: ещё бы. Бреннер гонял его по любым возможным вопросам почти две недели, не допуская и малейшей неточности. Первый выход в свет, как-никак. Нужно соответствовать уровню, особенно учитывая его сомнительно юный возраст. Мартин наблюдает из первого рядом, потягивая отвратительный кофе из пластикового стаканчика, и чувствует гордость. Острую, почти болезненную, будто это его личная заслуга. Впрочем, отчасти так и есть. Генри одарённый мальчик, но чтобы пробиться в науку мало одной светлой головы. Нужны связи. И ресурсы. Много ресурсов. Пока научной лаборатории Гарварда обеспечивают его всем необходимым, но Генри нужно будет расти. К вечеру последнего дня организаторы накрывают фуршет в банкетном зале отеля: длинные столы с закусками, игристое, галдящая толпа учёных, внезапно вспомнивших, что они тоже умеют веселиться. Мартин теряет Генри из виду почти сразу – его перехватывает какая-то делегация из Европы, и пока он вежливо выслушивает предложения о сотрудничестве, которые никогда не примет, его протеже растворяется в толпе. Пусть развлекается. Может, даже познакомится с кем-то своего возраста – Мартин отмечал несколько вполне симпатичных особ – и его жизнь наконец-то перестанет быть ограничена наукой. Одна только мысль о том, что этой ночью Генри может не вернуться в отель, или вернуться, но не один, вызывает приступ ревности. Спокойно, Мартин. Твой мальчик должен тебе исключительно рабочее время. – Вы в порядке? – Мартин находит его спустя почти час, сидящего в одном из бархатно красных кресел с настолько отстраненно потерянным выражением лица, что становится сразу понятно: нет, Генри не в порядке. Генри не в порядке. Он вообще плохо переносит алкоголь – привыкший к тотальному контролю разум воспринимает любое опьянение как чуть ли не смертельный яд и сразу же начинает мстить. Обычно хватает одного бокала, чтобы почувствовать головокружение, и двух, чтобы гарантированно провести следующее утро в обнимку с унитазом. Сегодня он выпил три. Первый – чтобы заглушить раздражение от теперь уже коллеги, который полчаса рассказывал о своих публикациях, ни разу не упомянув соавторов. Второй – чтобы пережить тост за успехи кафедры. Третий – потому что Мартин стоял слишком близко, говорил с кем-то на смеси немецкого и английского, и его профиль в полумраке банкетного зала казался высеченным из камня, и Генри вдруг остро, до физической боли захотелось до него дотронуться. Это был неправильно, а ещё – слишком опасно, и потому он опустошил последний бокал, не чувствуя вкуса, и сразу же понял, что это было ошибкой. – Мистер Крил, – на публике профессор не позволяет себе лишнего за редким исключением, каждое из которых Генри бережно хранит в памяти, – обопритесь на меня. Вам нужно подышать свежим воздухом. Генри не сопротивляется: идёт, куда ему скажут, садится в машину, упирается щекой в плечо, и только в номере, почувствовав, что Мартин уходит, судорожно вцепляется в его локоть пальцами. – Подождите, – нужно срочно придумать причину, почему профессору нужно остаться рядом, но вялый, отупевший мозг отказывается работать, и он просто тыкается в его губы поцелуем. Жадным, неумелым, больше требующим, чем просящим, но главное – искренним. Мартин замирает, а потом притягивает его к себе ближе, перехватывая инициативу. Он тоже не железный, в конце концов. Поцелуй становится жарче, Генри издаёт глухой сорванный стон, и Мартин упирается лбом в его плечо, сдерживая колкую волну возбуждения. Нельзя. Нельзя, черт возьми. – Что же ты делаешь со мной, мальчик, – выдыхает едва слышным признанием. Он старше. Он опытнее. Он, в конце концов, уже давно не двадцатилетний юнец с играющими в голове гормонами. Генри как будто бы тоже, но тонкие пальцы скользят ниже и цепляются за ремень. Мартин тут же перехватывает их нетерпящим возражений жестом. – Генри, ты пьян и наутро возненавидишь меня или себя, – или, что скорее, обоих сразу, поэтому Мартин заставляет его развернуться к себе спиной, заворачивает в плотный кокон одеяла и крепко обнимает, заставляя затихнуть, – спи, Генри, спи. Мы поговорим завтра. * Утром Мартин просыпается первым. Он почти не спал, но не от дискомфорта, а от желания не упустить эти последние хрупкие моменты нежности, когда он может рассматривать безмятежное спящей лицо Генри, перебирая растрепавшиеся по подушке светлые пряди. Утром он замкнется в себе – больше всего на свете Генри ненавидит показывать свои слабости и терять контроль – для юноши его склада ума ночное происшествие наверняка будет казаться катастрофой. Ударом по репутации. Необходимостью разделить свою жизни на грязное прошлое и чистое настоящее. И скажи спасибо, Мартин, если в очередном твоём кофе не будет намешан растворитель. Генри сонно жмурится и отворачивается от скользящих по лицу солнечный лучей. Тогда Мартин встаёт, чтобы принести бутылку холодной воды. – Как ты себя чувствуешь? Генри резко подскакивает в кровати и тут же скрючивается в приступе головной боли. Отодвигается к стенке. Потерянно оглядывает комнату. – Я в порядке, – принимая бутылку, он сокращает до минимума контакт пальцев. Начинается – думает Мартин – сейчас он извинится за своё поведение и попросит о переводе. – Вы готовы говорить о вчерашнем? – предпочитает работать на опережение. По крайней мере, так он точно сможет взять на себя инициативу в разговоре. – Нет, – Генри сжимает губы до тонкой белой полоски, грудь тяжело вздымается, – это было непрофессионально, и я вас очень сильно подставил, и… Он замолкает и качает головой, не в силах подобрать слова. – Простите. Мартин старается не выглядеть раразочарованным. Возможно, предложение о переводе поступит всё-таки от него, потому что тот сдавленный стон и неумелые поцелуи ещё долго будут приходить к нему во снах. – Вам нужен аспирин? Генри качает головой, и Мартин идёт к выходу. Пусть приходит в себя. – Тогда не буду вам мешать, – на мгновение останавливается в дверях, ловя прямой настороженный взгляд, – отдохните, мистер Крил, вечером самолёт обратно. Как только дверь закрывается, Генри сворачивается клубочком. Кажется он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Генри не плакал с десяти лет. И не плачет сейчас, но глаза отчего-то щиплет, а дыхание кажется сорванным, как при панической атаке. Какой же он идиот. Господи, какой идиот. Три года безупречной работы, идеальный баланс между независимостью и незаменимостью, тщательно выстроенная дистанция – и всё это ради того, чтобы в один вечер два лишних бокала шампанского перечеркнули все приложенные усилия. За стеной раздаются шаги, потом шум воды. Генри торопливо поднимается, игнорируя новую вспышку боли в висках, брезгливо стягивает мятый костюм и встаёт под душ. Когда спустя час раздаётся осторожный стук в дверь, он сидит в кресле у окна с абсолютно невозмутимым лицом и книгой в руках, в которой не понимает и строчки. – Я забронировал нам столик в центре, но если ты плохо себя чувствуешь, могу заказать завтрак в номер. – Вы едьте, – откликается, не поднимая головы, – я слишком плохо себя чувствую. – Генри. Мартин пододвигает второе кресло, сокращая дистанцию до опасной, и садится напротив. Смотрит спокойно, без тени осуждения и неловкости. – Мы можем сделать вид, что ничего не было или можем обсудить это как два взрослых человека. Генри качает головой. – Я знаю, что моё поведение было неприемлемым и что я сознательно пере… – Генри, – Мартин с нажимом прерывает его извинения, и Генри замолкает, сам себя ненавидя за эту внезапную послушность, – хорошо. Тогда я спрошу сам. Ты хотел меня поцеловать? Генри хмурится. – Это не имеет значения. – Ошибаешься. Имеет. – Я был пьян. – Ты был пьян, но не настолько, – Мартин чуть подаётся навстречу, заставляя Генри ещё сильнее вжаться в кресло, – ты помнишь каждый момент. Я вижу это по твоему лицу. Генри не отвечает. Отрицать бессмысленно – Мартин знает его слишком хорошо – но и признать это вслух значит показать, что он хочет своего научного наставника и работодателя. Мужчину, которому он годится в сыновья. Почему из всего многообразия сексуальных девиаций ему досталась именно эта? – Я не знаю, что это было, – выдавливает, наконец, поднимая взгляд, чтобы прочитать в глазах Мартина брезгливость: он тоже был пьян, Генри знает это по остаточному привкусу виски в их поцелуях, – я не планировал. Я вообще ничего такого не планировал. У меня нет… – запинается, подбирая слово, – опыта в подобных вещах. – Я знаю, – Мартин хмыкает совершенно просто, будто речь идет о погоде, и Генри чувствует, как к его щекам приливает кровь. Это унизительно: быть настолько легко прочитанным тем, от кого успешно скрывал свою привязанность на протяжении полугода. – Откуда? – Ты целуешься как человек, который никогда этого не делал, но очень долго представлял, – в голосе Мартина нет насмешки, только нескрываемое любование, – это было бы трогательным… в иной ситуации. – Господи, – шумно выдыхает, закрывая лицо ладонями, – пожалуйста, не надо меня жалеть. Это хуже всего. Мартин заставляет его поднять голову, и Генри невольно подаётся навстречу прикосновению его ладони. Глаза злые, красные, кажется, ещё мгновение – и он бросится, сминая сопротивление, но проходит секунда, две, а он также настороженно смотрит в глаза, не пытаясь вырваться. Тогда Мартин медленно наклоняется к его губам и почти невесомо прикасается к ним. Генри вздрагивает всем телом, судорожо втягивает воздух, льнёт ближе, и тогда Мартин целует его по-настоящему. Перелёт обратно проходит в тишине, но Мартин сжимает его руку, а Генри не пытается отодвинуться на самый дальний край широкого сиденья, и это уже маленькая победа Мартин-младший встречает их радостным лаем и не переставая подпрыгивает, пытаясь облизать то руки, то лицо, то всё сразу, а потом прячется в разорванных диванных подушках, и Бреннер даже не находит в себе сил ругать его за это, поэтому просто уходит разобрать чемодан, а когда возвращается, обнимает Генри со спины и негромко спрашивает: – Вы точно этого хотите, Генри? Сами. Не потому что вы в зависимом от меня положении или от того, что спьяну среагировали на ближайший источник тепла? Генри оскорбленно замирает, и Мартин сжимает его в объятиях крепче. – Мне нужен чёткий уверенный ответ, мистер Крил, я не хочу думать, что на старости лет воспользоваться своей властью, чтобы изнасиловать студента. – Я никогда не делаю того, чего не хотел бы, – Генри отвечает только спустя несколько минут молчания, и добавляет прежде, чем Мартин успеет напомнить ему об этом, – поэтому да, определенно, это то, чего я хочу, доктор Бреннер. – Тогда сразу ещё один вопрос: это – это что? Отношения? Сексуальная близость? Дружба с привилегиями? Скажи, чего именно ты хочешь? – Я не уверен, что знаю, что такое любовь, – Генри напоминает о своей маленькой особенности, разворачиваясь в кольце рук так, чтобы смотреть на Мартина в упор, – и у меня никогда не было отношений, но я хочу попробовать построить что-то с вами. С мопсом же получилось, хотя до этого у Генри никогда не было питомцев и он и близко не понимал, как ухаживать за собственной собакой. – Ты можешь закончить всё в любой момент и я напишу тебе лучшую рекомендацию из возможных, обещаю, – негромко отвечает Мартин, – запомни это, а сейчас пойдем наверх. Ты, должно быть, устал. Он намеренно задерживается внизу, перемывая чашки, хотя мог просто поставить их в посудомойку: даёт Генри немного времени. Потом поднимается и мягко обнимает его снова. – Спокойной ночи. Генри выглядит разочарованным, но не спорит, и тогда Мартин устраивает ладонь на его бедре, не позволяя отстраниться. – Завтра, мой мальчик, – мягко, – сегодня был тяжёлый день. Да и надо дать ему еще время подумать. Мартин умеет смотреть правде в глаза: он давно уже не молод и у него откровенно скверный характер, но если Генри выдерживал его всё это время, значит, наверное, Бреннер его устраивает. Как руководитель. * Генри просыпается первым. Это непривычное состояние: обычно он спит чутко, реагируя на каждый шорох, и просыпается либо от собственного внутреннего будильника, либо от того, что Мартин-младший начинает скрестись в дверь спальни ровно без десяти семь утра. Сейчас за окном ещё серо, часы на тумбочке показывают начало шестого, а в комнате стоит какая-то особенная выжидательная тишина. Мартин спит рядом: лицо расслабленное, дыхание ровное и глубокое, седина на висках кажется особенно заметной в бледном утреннем свете. Одна рука закинута над головой, вторая – Генри осторожно дотрагивается пальцами до ладони – лежит на его собственной талии. Тяжелая, теплая, совершенно недвусмысленная даже во сне. Генри не знает, что нужно делать в такой ситуации: постараться снова уснуть? Пойти готовить завтрак? Осторожно дотянуться до телефона на тумбочке? В его опыте не было утренних пробуждений рядом с кем-то. В его опыте вообще почти ничего не было, кроме учёбы, работы и тщательно выстроенных стен, за которыми можно спрятаться. Мартин во сне чуть хмурится и притягивает его ближе, утыкаясь носом в затылок. Генри чувствует, как по позвоночнику пробегает дрожь, но не рискует отстраниться, слишком боясь разрушить этот момент. Через полчаса тишину разрывает требовательный лай из-за двери. Генри вздрагивает, дёргается, и Мартин мгновенно просыпается. Его рука на талии Генри сжимается на секунду сильнее, а потом расслабляется. – Мопс, – хрипло со сна произносит Мартин куда-то в район затылка Генри, – твой Мопс требует завтрак. Или утреннюю прогулку. Или мировое господство. С него станется. Генри не поворачивается. Он чувствует, как горит шея, хотя в комнате прохладно: профессор открыл на ночь окно. – Его зовут Мартин. – Я помню И это оскорбление я тебе ещё припомню. Мартин приподнимается на локте и нежно проводит кончиками пальцев по линии скул. – Ты как? Не передумал? Генри качает головой. Весь этот день он ждёт продолжения: того, что рука Мартина ляжет ему на талию, притянет ближе, и его губы наконец-то коснутся разгоряченной кожи, но профессор, кажется, даже не пытается инициировать близость, и тогда Генри садится на его колени сам. – Вы обещали, – неправда, но вряд ли Мартин будет уличать его во лжи, – я сказал ещё вчера, что хочу, и я всё ещё хочу, но вы весь день ведёте себя так, будто ничего не изменилось. Мартин вздыхает и нежно целует его в уголок губ, но Генри требовательно зарывается в его волосы, не позволяя отстраниться, и целует сам. – Пойдём наверх. Мартин чувствует себя язычником, присвоившим себе святыню: этот восторг, этот ужас, это желание и это понимание, что он совсем не тот, кто нужен едва перешагнувшему порог двадцатилетия юному гению, но именно под его поцелуями Генри так уязвимо жмурится, подставляя незащищенную шею. Ладони Мартина скользят ниже, сжимаются на бёдрах, помогают снять домашнюю рубашку, обнажая светлую кожу. – Мой совершенный мальчик, – тихо шепчет в восхищении, скользя языком вниз по груди, обхватывает губами соски: сначала один, потом второй, заставляя их затвердеть. – Мартин, – выдох Генри кажется почти испуганный, но он обнимает крепче, не позволяя отстраниться, и сам прогибается в груди, подставляясь ласке, и Мартин принимает это за всё ещё да. – Всё хорошо, – плавно стягивает с него остатки одежды, обнажая уже полностью затвердевший пенис, выливает на ладонь смазку и несколько раз проводит по нему ладонью. Он мог бы довести его и себя до пика без прикосновения, губами и пальцами, но Генри этим не удовлетворится: если он что-то решает, то идёт до конца. – Смотри, Генри, – ловит его расфокусированный взгляд и медленно разминая на кольцо мышц, пока не пытаясь проникнуть, – вначале может быть немного больно, но я постараюсь хорошо подготовить тебя, договорились? Генри кивает. Вначале это только один палец: ощущается странно, инородно, не приятно, но вместе с тем и без физического дискомфорта. В голову ударяет другое: Мартин Бреннер, его Мартин Бреннер прямо сейчас вжимает его в кровать, покрывая поцелуями грудь, пока его пальцы готовят Генри к проникновению. У них будет секс. Господи, у них будет секс. Генри отрывисто стонет, зарываясь в покрытые легкой проседью волосы, и тянет к себе, заставляя накрыть губы поцелуем. Скользящие внутри пальцы задевают что-то внутри – Генри замирает и пытается насадиться на них снова, подчиняясь накрывает его волне горячего удовольствия. Мартин всё ещё полностью одет: верхние несколько пуговиц и галстук не в счёт, Генри полностью обнажён, и этот контраст кажется несправедливым, но вместе с тем ещё более возбуждающим. Мартин ненадолго отстраняется – Генри жадно следит за тем, как он приспускает до бёдер брюки и натягивает презерватив – разводит его бедра, подкладывает под них подушку, приподнимая, и медленным плавным толчком наконец входит сам. Медленно, дюйм за дюймом, позволяя привыкнуть. Боль есть. Тянущая, неприятная, но вместе с ней приходит чувство наполненности и пульсирующие волны удовольствия. Генри судорожно хватает ртом воздух, вцепляется ногтями в плечи Мартина, но не просит остановиться. Только смотрит снизу вверх широко распахнутыми глазами, в которых плещется что-то такое, отчего у Мартина перехватывает дыхание сильнее, чем от физического напряжения. – Дыши, – шепче, замирая на мгновение, давая Генри время привыкнуть к новым ощущениям, – просто дыши, мой хороший. Они ближе, чем когда-либо, несмотря на слой одежды между ними – Мартин не хочет, чтобы в свою самую первую близость Генри запомнил немолодое тело над собой, пусть лучше концентрируется на удовольствии и желании снять обёртку. Генри послушно делает глубокий вдох. Потом еще один. И когда боль начинает отступать, сам подается бедрами навстречу, требуя продолжения. И Мартин двигается. Мартин целует его. Мартин внутри него, Мартин над ним, Мартин везде. Губы на ключицах, ладони на бедрах, тяжелое дыхание у виска. И этот ритм: рваный, нарастающе быстрый, слишком быстро подводящий к пику. Мартин касается его – вспышка удовольствия вызывает новую череду стонов, которые Генри даже не замечает за обжигающе яркими поцелуями и толчками. Он кончает первым: неожиданно даже для себя самого, без предупреждения, просто вдруг мир взрывается фейерверками под веками, и он выгибается дугой, выкрикивая имя Мартина с такой откровенностью, на которую никогда не был способен в трезвом уме. Мартин ловит его поцелуем, заглушая крик, и тут же выходит, помогает себе ладонью, с восторгом ловя каждое мгновение удовольствия Генри. – Почему не внутрь? – спрашивает хрипловатым сорванным голосом, без сил откинувшись на подушках. Ему хорошо. И совсем, совсем не стыдно: ни за потерю контроля, ни за саму близость. Вместо ответа Мартин касается пальцами закрывающегося кольца мышц, и Генри дергается как от удара током: нервы будто обнажены. – Я понял, – выдыхает, игнорируя снова скапливающееся вниз живота тепло: много ли надо, когда в первый раз позволил себе близость, – доктор Бреннер, вы не жалеете? Вместо ответа Мартин обнимает его так крепко, что Генри не может пошевелиться. – Называй меня по имени, – разрешает, щекотя дыханием висок, – по крайней мере, пока мы наедине. Тебе не больно? – Почти нет, – Генри сыто улыбается, намеренно подставляя губам шею, и Мартин оставляет на ней несколько поцелуев, прежде чем отстраниться. – Пойдем, нужно принять душ. Вопреки ожиданиям Генри Мартин и сейчас не раздевается: помогает ему вымыться, заворачивает в широкое полотенце и отправляет в комнату, а возвращается из душа снова в пижаме. Это проблема – рассеянно думает Генри, щекотя пробравшегося в спальню мопса за ухом – но она решаема. Мартин должен понять, что если Генри впустил его в свой маленький круг близких, то до конца, со всеми надуманными и настоящими недостатками. – Что здесь делает твоё чудовище? – Мартин останавливается напротив кровати, укоризненно глядя на развалившегося на его подушке мопса, – ему запрещено подниматься на второй этаж. Генри пожимает плечами, чуть насмешливо улыбаясь. – Наверное, услышал, как я зовут его по имени. И Мартин, на удивление, даже не выгоняет пса из спальни. Только с кровати – что мопс ещё долго будет оспаривать, но так и не сумеет переупрямить. С некоторыми принципами Мартин не готов расставаться даже ради того, чтобы увидеть на лице Генри улыбку.

Конец.