ОЧЕНЬ жаркое соперничество

Бондаж. Шейн всегда ассоциировал это слово с чем-то медицинским. Учитывая количество травм в хоккее, ему приходилось обездвиживать и поддерживать части своего тела довольно часто. Обратную сторону этого слова он изучил случайно, наткнувшись на Амазоне на неверную ссылку. Захватило так, что думать о чем-либо другом стало проблематично. – Давай попробуем, – спокойно пожал плечами Илья, когда Шейн, запинаясь и краснея, всё же нашел в себе силы заговорить об этом. – Ты не понял, я имел в виду... – Я понял. Я же сказал, мы можем попробовать, – Илья нежно и мимолетно погладил его по щеке и хлопнул входной дверью, уводя Аню на прогулку. Трясущимися руками Шейн вбил свой адрес в строке заказа и подтвердил оплату. Он не верил, что Илья понял его. Он всё еще не верил, когда забирал черный пакет из рук безразличного курьера, который, казалось не узнал его. Он всё еще не верил, когда приводил себя в порядок в душе, позволяя Илье в одиночку развернуть посылку и разобраться в её устройстве. Он всё еще сомневался, когда вернулся в спальню обнажённым, как велел ему Илья. Он всё еще не осознал, когда улегся на кровать животом на подушку, вытянув вперёд руки и слегка расставив ноги. – Расслабься, solnce. Широкая, горячая ладонь с нажимом прошлась по спине Шейна от плеч до ягодиц, успокаивая и зазелмляя, и, возможно, он всё же немного поверил, что Илья понял всё правильно. Широкие кожаные браслеты обхватили запястья. Постоянное давление на нежную кожу, тонкую, чувствительную - и мысли сконцентрировались именно там. Шейн не знал своих эрогенных зон – он обычно стремился узнать, где они у Ильи. Возможно, их сегодняшняя идея позволит ему понять себя чуть лучше. Уже позволила. Потому что, ну, запястья?... Кто бы мог подумать. С лодыжками оказалось еще удивительнее – распорку Илья раздвинул достаточно широко, зная о том, насколько Шейн преуспел в йоге. Для шпагата было далеко, но ощущения открытости и уязвимости были острыми и очевидными. Сдвинуть ноги не представлялось возможным. – Поднимись, – Илья потянул его за волосы, всем кулаком, как любил. Волна мурашек прокатилась по спине Шейна, от ушей до... Сжалось всё. – Выше. Властный, спокойный голос и сильное движение. Шейн выгнулся в спине, благодаря свою гибкость. Шея напряглась. Илья обернул вокруг неё широкую кожаную полоску. Он отпустил волосы, но Шейн остался в позе, натянутый как струна. Инстинктивно он хотел угодить Илье, а команды расслабиться не было. Ошейник лёг по кадыку, тонкая холодная цепочка застежки скользнула по атлантовому позвонку. – Umnica, – прошептал Илья и лизнул его в напряженное плечо. Он мягко, но настойчиво надавил на лопатки, и Шейн расслабился, ложась обратно на матрас и поворачивая голову так, чтобы можно было дышать. В глобальном смысле – расслабился тоже. До глубины души. Как будто бы у него не осталось выбора для борьбы. Не осталось сил. Отпускать контроль было страшно. Безумно, до дрожи волнующе... Но Шейн чувствовал, как его клетка за клеткой завоёвывает новое, огромное чувство. Нерв за нервом отключалась тревога. Он совершенно точно верил, что Илья даст ему то, в чём он нуждался. То, чего он жаждал больше всего... Безопасность.

***

Дисциплина. Ответственность. Четкость. Шейн всю свою жизнь следовал плану. Он виртуозно владел собой, своими реакциями, своим временем, своими желаниями. Он мог остановиться на полном ходу, мог заставить себя делать неприятное или наоборот, не делать приятное. Илья никогда не вписывался в схему. Илья всегда заставлял его послать в жопу режим и обязательства. Илья разрушал его порядок одним своим присутствием. Шейн собирался научить его, что контроль и послушание – не всегда плохо. Он покажет на своём примере. Илья велел ему ждать. Он совершенно точно ушел вниз, вероятно, накормить собаку и сделать пару звонков – предупредить, что сегодня вечером на традиционный семейный ужин они не приедут. Лежать распятым на собственной кровати, заведенным до предела, с каменным членом и пульсирующей, разлизанной задницей было мучительно. Шейн все свои силы бросил на то, чтобы не скулить. Он умел делать то, что велено. Он был бы чемпионом, если бы за каждое послушание давали очки. Безумно хотелось двинуть тазом вперёд, потереться о подушку и довести себя до оргазма механическим путём. Но это разочарует Илью. Он будет вечно подкалывать Шейна за отсутствие самоконтроля, и еще чего доброго вынесет эти подколы на лёд. Никто ничего особенного не заподозрит, конечно, но Шейн сойдет с ума. Шейн хотел быть horoshim malchikom. Шейн готов был потерпеть горящую кожу, затекающие руки, зудящую потребность в том, чтобы его коснулись, давящее возбуждение... Он готов был подождать Илью столько, сколько тому бы захотелось. Илья никогда бы так не поступил. Не бросил бы его в таком состоянии. Он сказал это сразу, годы и годы назад, в самую первую их интимную встречу. Илья всегда готов был позаботиться о Шейне. И Шейн всегда был готов позволить ему это. Он берег как зеницу ока в их отношениях не только страсть, взаимопонимание и качественное удовлетворение. Он берёг... Доверие.

***

Садизм. Шейну на ум не приходило никакого другого слова, когда Илья в третий – господи боже – раз не дал ему кончить. За секунду до крышесносного удовольствия Илья вытащил из него пальцы и отпустил изнывающий член. Он крепко перехватил его бедра, не давая добрать своё трением о матрас, и это было жестоко. Шейн содрогнулся от сухих рыданий. Он уже дважды до этого взбирался на самый верх, он уже чувствовал, как поджимались яйца и как напрягался член, готовый выплеснуть напряжение. Но Илья не давал ему дойти до финала. – Тише, тише, ты можешь ещё раз. Да? Да. Шейн мог, наверное, потерять оргазм и не умереть. Или не мог. Он, честно говоря, уже очень плохо соображал. Бедра затрясло от перенапряжения. Из глаз всё же покатились слёзы. Тело было чувствительным просто до ужаса – наверное, если бы Илья лизнул его куда-нибудь в шею, он бы кончил. Воздух раздражал, воздух был материальным. Костяшки пальцев побелели от того, с какой силой Шейн вцепился в изголовье кровати, к которому был пристегнут. Наверное, он бы умолял, если бы мог ещё складывать буквы в слова. Илья опустил руки ему на плечи, мягко помассировал трапеции и медленно повёл пальцами вниз, сильно вдавливая в кожу ногти. И снова. И ещё раз. Шейн взвыл в голос. Он физически чувствовал пульсацию красных полос, которые протянулись за пальцами следом. Не царапины, но припухшие, горячие следы. Он, наверное, был исполосован весь - вся спина, смуглая и загорелая, покрытая веснушками, которые так обожал Илья, горела. Фантомные воспоминания об этой боли перетягивали внимание от ноющего члена. Илья почти улёгся на него сверху – Шейн почувствовал его живот ягодицами – и повторил свой царапательный путь от подмышек по рёбрам, до самых тазовых косточек. Шейна выгнуло, прижало к нему, спиной к груди, но избежать этих касаний не вышло – он потянулся, напрягаясь, и все равно остался на месте. Дыхание, влажное и глубокое, сорвалось в дробное, беззвучное хныканье. Широкий, упругий язык зализал раздраженную кожу, ведя прохладу за собой. Шейн упирался лбом в подушку и стонал туда же. – Ты можешь ещё раз, да? – повторил свой вопрос Илья, бережно обхватывая ягодицы, а следом резко впиваясь ногтями и в них. – Да! – ответ прозвучал криком, но Шейну вовсе не было стыдно. Илья всегда спрашивал его, прежде чем приступать к своим умопомешательным пыткам. Взамен на свои зубы, руки, член и язык он требовал одну единственную вещь. Согласие.

***

Мазохизм. То, с какой готовностью Шейн ломал все свои принципы, всего себя ради Ильи... Каждый раз. Было ли ему больно? Да. Особенно, когда не срабатывало. Было ли ему страшно? Да. Особенно, как сейчас. Нравилось ли ему это?... Удар пришелся под начало ягодицы, на нежную кожу в складке бедра. Следующий окрасил внутреннюю сторону того же бедра в алый. Третий удар задел самое нежное и чввствительное, и вскрик едва не превратился в взвизг. Илья дал ему передышку. Огладил воспаленную кожу. Нежно, едва касаясь, сохраняя миллиметры между. Шейн чувствовал, как в лужу, в которой уже лежал его член, добавилась новая порция жидкости. Он чувствовал стыдные, бессмысленные попытки сжаться, скрыться... Распорка не позволяла свести ноги. Каждый вдох в груди растравливал огромную рану под сердцем - унизительный, должно быть, у него был вид. Перед спанкингом Илья наполовину вогнал в него тот самый дилдо. Довольно тонкий, по сравнению с его собственным членом, тёмно-синий. Часть игрушки торчала наружу, и с каждым шлепком, из-за инстинктивных сжатий, Шейн чувствовал, как она то погружалась в него, то выталкивалась. Он не контролировал это. – Ты хочешь прекратить? – удивительно спокойным, тихим голосом спросил Илья. Шейн понял, что от него требуется, только после того, как Илья перехватил дилдо и вогнал его глубже, одновременно отвешивая ещё один тяжелый удар по ноющей ягодице. Цепь наручей звякнула об изголовье. Шейну показалось, что он сейчас отключится от гипервентиляции легких и избытка ощущений. Он кивнул, потом замотал головой, потом бессильно взвыл в подушку. – Хорошо, хорошо, – Илья погладил его по волосам, а следом сильно потянул за них, пока лицо Шейна, красное, заплаканное, не оказалось направлено к потолку. Вероятно, он бы даже смог увидеть, в каком беспорядке находится, если бы скосил глаза влево, к зеркальной поверхности шкафа. Он бы увидел, как расплылись глаза – и без того тёмные, они превратились в мокрые черные дыры. Он бы увидел, как вечно блестящие от слюны и бальзамов губы утратили свои очертания, покраснели и словно бы смазались... Но в его пустой голове даже мысли не возникло, чтобы попытаться увидеть себя. – Кивни, если хочешь, чтобы я тебя трахнул, – чётко и медленно проговорил Илья ему в ухо, прижимаясь к горящей ягодице сбоку своим налитым изнывающим членом. Шейн попытался собраться с духом и взять под контроль дыхание. Он медленно кивнул, и по щекам скатилось две новых горячих слезы. Илья ослабил хватку и отстранился на мгновение, позволяя Шейну подготовиться к тому, что будет происходить дальше. Например, поудобнее перехватить изголовье. Он выдернул игрушку резко, обозначая свои намерения не нежничать. Это тоже было больно, но не так. Шейн прогнулся настолько, насколько мог, скованный по всем конечностям. Он хотел этой боли. Он хотел быть разрушенным. Илья вошел одним слитным, мощным движением, ударив низом живота по саднящим ягодицам, и замер, подрагивая. Шейн захрипел, заставляя себя расслабиться, но организм будто взбесился. Он весь был одним сплошным нервом, острым, больным и до безумия влюблённым и в то, что с ним делали, и в того, кто это делал. Илья, который, вообще-то, тоже терпел весь вечер, уделяя себе крайне мало внимания, сорвался. Он двигался быстро, мощно, при каждом толчке сдвигая Шейна по простыням всё выше. Он стоял на коленях, упираясь в ту же перекладину, удерживающую Шейна раскрытым, и скорее дёргал его навстречу себе, чем двигался сам. Он снова вплел пальцы в отросшие волосы на затылке, сжал кулак. В него попала и цепочка от ошейника, поэтому когда Илья потянул, давление на горло усилилось. Шейн задыхался. Буквально, физически, но и метафорически тоже. Он весь был как синяк. Только не как тот, что появляется от руки хулигана или как тот, который обретаешь случайно, стукнувшись о дверной косяк... А как засос, оставленный любимыми губами. Шейн был абсолютно свободен в этот миг. Он готов был вечно благодарить судьбу за то, что с ним рядом этот потрясающе чуткий, сильный и красивый человек. Он готов был стать для него кем угодно и каким угодно. Но этот человек из всех возможных вариантов выбрал для него самый лучший, самый высокий статус... Муж.

***

Потеря сознания от оргазма – не то, чем Шейн собирался гордиться, особенно после того, как окончательно пришёл в себя... Но своими стараниями в этом вопросе очень гордился Илья, так что Шейн все равно был счастлив. За него. За себя. За них.