Напои меня водой... чистою

Иногда судьба нам дает право на ошибку,

чтобы мы научились ценить тех, кто придет после.

Воздух на балконе был обжигающе холодным, но Намджун почти не чувствовал этого. Слишком глубоко внутри него полыхал пожар, разожженный сегодняшним вечером. Город внизу перемигивался тысячами равнодушных огней, а он смотрел в эту светящуюся бездну и видел только одно лицо — лицо Чонгука, которое за эти пять лет стало почти призраком, но сегодня вдруг обрело плоть и кровь. Чонгук почти не изменился, разве что в лице появилась та самая спокойная, взрослая стать и уверенность, которой ему так не хватало. Тэхен выглядел счастливым. Они держались за руки. Чонгук смотрел на Тэхена с такой бережной нежностью, что у Намджуна перехватило дыхание. Они были красивой парой. Гармоничной. Цельной. Они говорили о Минхо, о выставке, о погоде. Смеялись над шутками Мингю. И сейчас, стоя на балконе, Намджун лишь сделал вывод: «Я сделал правильно. Я выбрал за него. И он жив. Он любит. Любим. Он счастлив». Он не услышал, как открылась балконная дверь. Не услышал шагов. Просто почувствовал присутствие, а затем тепло, которое встало за спиной, но не решалось коснуться. — Джуни… — голос Мингю был тихим, хрипловатым, с той особенной интонацией, когда слова приходится выдавливать из себя через силу. — Ты замерзнешь. Уже довольно поздно. Намджун не обернулся. Осознание того, что Мингю всегда был рядом, накрыло его с головой. Тихий, надежный, любящий до дрожи. — Иди в постель, Мингю, — голос Намджуна сел. — Я скоро приду. Здесь холодно. Но Мингю не ушел. Вместо этого он сделал шаг вперед и встал рядом. Его профиль в темноте казался вырезанным из лунного света — тонкий, красивый, с опущенными уголками губ. Он смотрел не на Намджуна, а туда же, в ночь, и его глаза блестели. — Прости меня, — вдруг выдохнул Мингю, и этот выдох разбил тишину на тысячу осколков. Намджун резко повернул голову: — Ты о чем? Мингю покачал головой, кусая нижнюю губу. Он нервно теребил край своей домашней футболки — жест, который Намджун знал наизусть, жест сильнейшего волнения. — Я все понимаю, — голос Мингю дрогнул. — Я видел, как ты смотрел на него. Как ты смотрел на них… Я понимаю, что я… — он запнулся, сглатывая ком в горле. — Я всегда был просто… просто тем, кто оказался рядом. Я знал это, когда мы начинали. Знал, что твое сердце разбито и, может быть, никогда не соберется до конца. Но я думал… я надеялся, что время лечит. А сегодня я понял: оно не лечит. Оно просто учит жить с болью. Слезы потекли по щекам Мингю, но он даже не пытался их вытереть. — Ты имеешь право быть с тем, кого любишь на самом деле. Даже спустя пять лет. Даже если он с другим. Ты имеешь право бороться или страдать, но я… — его голос сорвался на шепот. — Я не могу больше делать вид, что мне не больно. Я не могу делать вид, что мне достаточно... Прости. Я люблю тебя так сильно, что готов отпустить, если это сделает тебя счастливым. Я… я все понимаю. Последние слова он выдавил из себя, как признание в смертном грехе. Он стоял, дрожащий, мокрый от слез, и в его глазах была такая вселенская обреченность и любовь, что у Намджуна перехватило дыхание. Мингю был готов уйти. Мингю, который любил его тихо, преданно, без оглядки на то, что его собственное сердце разбивается об эту любовь ежедневно. — Ты… ты правда думаешь, что я позволю тебе уйти? — голос Намджуна прозвучал глухо, но в нем прорезалась сталь, которой Мингю никогда раньше не слышал. Мингю поднял на него заплаканные глаза, полные непонимания. — Но… Чонгук… — Чонгук, — перебил его Намджун, делая шаг вперед и сокращая расстояние между ними. Он взял лицо Мингю в свои ладони, большие и холодные, и заставил смотреть прямо в глаза. — Чонгук — это моя самая прекрасная ошибка, моя самая большая боль и моя самая важная победа. Потому что я смог его отпустить. Я смог выбрать для него лучшее, даже ценой собственной жизни. В его голосе зазвенела такая мука, что Мингю замер. — Ты думаешь, легко было уйти от него? Думаешь, я не хотел умереть той ночью? — Намджун говорил быстро, горячо, срываясь на хрип. — Уйти от Чонгука для меня было равносильно смерти. Я отрезал часть себя. Я истек кровью морально и физически. Я не ел, не спал, я существовал в тумане, и единственным звуком, который я слышал, был звон разбитого вдребезги сердца. Слезы потекли и по его щекам, смешиваясь со слезами Мингю. — А потом появился ты, — прошептал Намджун, поглаживая большими пальцами скулы любимого. — Ты вошел в мою жизнь тихо, как рассвет. Ты не требовал, не кричал, не пытался заштопать дыру во мне силой. Ты просто был рядом. Ты приносил мне чай, который я не просил. Ты сидел со мной в темноте, когда я молчал часами. Ты держал меня за руку, когда мой мир, казалось, рушился. Ты поднял меня с колен. Ты вдохнул в меня жизнь по кусочкам, по глоточкам. Ты стал моим воздухом, когда я забыл, как дышать. Намджун притянул Мингю к себе, обнимая крепко, до хруста, зарываясь носом в его волосы, пахнущие домом и чем-то невероятно родным. — Сегодня, глядя на Чонгука, я не хотел вернуться, — выдохнул он ему в макушку. — Я смотрел на него и видел прошлое. Красивое, важное, выстраданное прошлое, которое навсегда останется частью меня. Но когда я искал точку опоры в зале, я искал тебя. Твою улыбку, которой ты поддерживал Минхо. Твой взгляд, которым ты спрашивал, все ли со мной в порядке. Ты — это мое настоящее. Мое здесь и сейчас. Мингю вздрогнул в его руках и разрыдался уже в голос, утыкаясь мокрым лицом в грудь Намджуна, сотрясаясь всем телом. — Ты единственный, кто вытащил меня из ада, — продолжал Намджун, гладя его по спине, баюкая, как самое дорогое сокровище. — Без тебя я бы не выжил в той войне. Я остался жив только благодаря тебе. И сегодня я окончательно понял: мой уход от Чонгука был единственно правильным выбором тогда. А то, что я здесь, с тобой, обнимаю тебя сейчас — это единственно правильный выбор сейчас. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Мингю, красные, распухшие, но такие любимые. — Я люблю тебя, Ким Мингю, — сказал Намджун твердо, чеканя каждое слово. — Я люблю тебя. Я люблю тебя всей той цельностью, которой стал, собрав себя по кусочкам ради тебя. И я никогда, слышишь, никогда не соглашусь тебя отпустить. Не смей даже думать, что ты пустое место. Ты — моя вселенная. Мингю замер, не веря, глядя на него снизу-вверх, шмыгая носом, такой уязвимый и прекрасный. — Правда? — прошептал он одними губами. Вместо ответа Намджун наклонился и поцеловал его. Сначала нежно, едва касаясь, стирая губами соленые дорожки слез с его щек, с уголков губ, с закрытых век. Он целовал его мокрое лицо, как целуют самую дорогую икону, шепча между поцелуями: — Ты мой … Мой дом … Моя жизнь… Мингю всхлипывал, но в этих всхлипах уже не было боли, только освобождение, только благодарность и нахлынувшая волна счастья, от которой кружилась голова. Его руки вцепились в плечи Намджуна, боясь, что тот исчезнет, растворится в этом ночном кошмаре, который вдруг обернулся сказкой. Намджун подхватил его на руки, легко, словно Мингю ничего не весил, и понес в спальню, прямо в одежде, в которой стоял на балконе. Им было все равно. Холодный воздух квартиры, сбившееся дыхание, тихие стоны и шепот — все смешалось в одну симфонию этой ночи. Они любили друг друга так, словно это был первый и последний раз. Неистово и нежно одновременно. Намджун покрывал поцелуями каждую клеточку тела Мингю, доказывая свою любовь не словами, а касаниями, дрожью, ритмом сердца, которое билось в унисон с сердцем любимого. Мингю отвечал ему со всей страстью, на которую был способен, вкладывая в каждое движение годы тихой, непризнанной любви, которая наконец-то получила право голоса… За окном проплывали огни большого города, где-то далеко в этом городе спал Чонгук в объятиях Тэхена, и это было правильно. Но здесь, в этой комнате, в сплетении рук и тихих вздохов, рождался их собственный рассвет. Рассвет Намджуна и Мингю. Настоящий. Выстраданный. Единственно верный. А утром Мингю проснется в кольце рук Намджуна, почувствует поцелуй в плечо и услышит хриплое, сонное: «С добрым утром, любовь моя». И впервые в этом «с добрым утром» не будет тени прошлого. Только свет. Их общий свет.