Седьмое пекло

Сандор стоял у двери, как чёртов столб, вбитый в пол этой проклятой комнаты. Руки сжаты в кулаки так, что старые кожаные перчатки скрипели. Взгляд упирался в голую каменную стену напротив, лишь бы не смотреть на ширму. На дурацкую расписную ширму, за которой девчонка сейчас снимала с себя платье. Слышно было каждое движение: шорох ткани, лёгкий вздох, когда завязки ослабляются, тихий шелест льна, падающего на пол. Семь проклятых богов. Полгода. Полгода он таскает эту рыжую головку по замкам и дорогам, отгоняет пьяных рыцарей, переглядывающихся с её титьками, как голодные псы с недоступной костью. Полгода молчит, когда она улыбается ему, будто он не ходячая страшилка, будто у него не пол-лица сгорело до кости. Полгода терпит, как она трогает его руку. Случайно, конечно же, всегда случайно. А потом этот поцелуй. Один раз. В темноте коридора, когда вино ударило ей в голову, а ему в кровь. И теперь вот это. Она там, за тонкой деревяшкой. Голая. Или почти. Запах её кожи, мыла с травами и чего-то сладкого, женского, уже ползёт по комнате и душит его, как верёвка на шее. Он сглотнул. Горло пересохло, будто проглотил горсть пепла. Хотелось шагнуть. Одним движением разнести эту чёртову ширму в щепки, схватить её за талию, прижать к стене, сорвать остатки ткани и... и что дальше? Что дальше, Пёс? Ты ведь знаешь, что будет дальше. Она вскрикнет. Может, сначала от неожиданности, а потом от боли. Или от отвращения, когда увидит тебя по-настоящему, без доспехов, без шлема, без этой проклятой игры в «я просто твой страж». А может, не вскрикнет. Может, обнимет. Как тогда, в коридоре. И тогда всё. Конец. Тогда ты уже не Пёс. Тогда ты уже не просто наёмник, которого наняли беречь честь девственницы. Тогда ты вор, похититель, насильник, мертвец, которого Григор найдёт и размажет по стене медленно, с удовольствием. Сандор медленно выдохнул через нос. Кулак разжался. Снова сжался. Он не двинулся с места. — Девка, — голос вышел хриплый, низкий, как рык, — заканчивай уже. Холодно тут, как в могиле. Или ты решила простудиться, чтоб я потом тебя ещё и в постели отхаживал? Слова грубые. Намеренно. Как всегда. Пусть лучше разозлится. Пусть кинет в него подушку. Пусть напомнит, что он чудовище. Это проще. Это безопаснее. А то ещё, не дай боги, скажет что-нибудь нежное. Тогда он точно сломается. Алисса выглянула из-за ширмы с улыбкой, показав обнажённое плечо. Она посмотрела на хмурую рожу Пса и хмыкнула. — Я немного запуталась в шнуровке, — сообщила девушка. — Обычно мне помогает Марта развязать корсет, но она сейчас на рынке. Можете помочь? Сандор замер. Глаза сузились, впиваясь в этот кусок белой кожи, который она так бесстыдно выставила напоказ. Плечо. Просто плечо. Но в полумраке комнаты оно светилось, как луна в безлунную ночь. Внутри у него что-то оборвалось и ухнуло вниз, в живот. — Марта на рынке, — повторил он, перекатывая слова во рту, как камни. — А я, значит, вместо неё? Пёс не сдвинулся с места. Стоял, нависая тенью у двери, и чувствовал, как под доспехом по спине ползёт липкий, холодный пот. Это ловушка. Самая настоящая, хуже, чем яма с кольями. Если он подойдёт, если коснётся этих верёвочек... его пальцы слишком грубые, слишком привыкшие к рукояти меча, а не к шёлку и бархату. Одно неловкое движение и он порвёт платье. Или, что ещё хуже, коснётся кожи. — Я наёмник, — прорычал Клиган, наконец отлипая от косяка. Голос звучал глухо, скрежещуще. — Мне платят за то, чтобы я рубил головы тем, кто на тебя косо посмотрит. А не за то, чтобы я копался в твоём белье. Но ноги уже несли его вперёд. Тяжёлые сапоги стучали по деревянному полу, каждый шаг как приговор. Бум. Бум. Бум. Он подошёл к ширме, чувствуя себя огромным, неуклюжим медведем, забравшимся в посудную лавку. Запах ударил в нос сильнее — теперь это был не просто аромат, а густое облако тепла, исходящее от её тела. Сандор остановился в шаге от неё. Он был настолько огромен, что заслонил собой свет от единственной свечи на столе, накрыв Алиссу своей тенью. — Повернись, — бросил он коротко, не глядя ей в лицо. Смотреть в глаза сейчас было нельзя. Опасно. — И не дёргайся. У меня руки не для кружев созданы. Клиган медленно стянул правую перчатку, зажав её зубами, и рывком сдёрнул с руки. Швырнул на ближайший стул. Левую оставил. Ладонь была широкая, мозолистая, с въевшейся грязью под ногтями и старыми шрамами. Он шагнул за ширму, оказываясь в тесном пространстве, где воздуха, казалось, вовсе не осталось. — Ну? — буркнул Пёс, глядя на её спину, обтянутую тканью, где шнуровка действительно затянулась в какой-то мёртвый узел. — Показывай, что ты там натворила. Его дыхание было тяжёлым, шумным. Он злился. На неё, на Марту, на этот чёртов корсет, но больше всего на себя. За то, что подошёл. Алисса закусила нижнюю губу, чувствуя его близость. Она сделала глубокий вдох, стараясь не думать о том, что чувствует дыхание мужчины на своей шее. Она едва доставала ему макушкой до груди, настолько огромным он был. Но в то же время это завораживало, а не пугало. Девушка почувствовала, как он дёрнул злополучную шнуровку и платье её вдруг рухнуло к ногам. Ткань прошуршала вниз, как оползень, открывая белую спину, гладкую, с ложбинкой позвоночника, уходящей вниз, к округлости ягодиц. Алисса издала тихий возглас, словно не ожидала предстать перед ним обнажённой. Сандор застыл, не успев отдернуть руку. В пальцах остался только обрывок шнурка. Он смотрел. Смотрел так, как голодный пёс смотрит на кусок мяса, который ему кинули, но он боится, что это отравленная приманка. В горле встал ком. Воздух в тесном закутке за ширмой стал густым, тяжёлым, пропитанным её запахом. Его взгляд скользнул по её плечам, по рыжим волосам, рассыпавшимся по спине, ниже к талии, которую он мог бы переломить одной рукой, если бы захотел. И ещё ниже. Она была голая. Совсем. Никаких сорочек, никаких панталон. — Твою ж мать... — выдохнул он. Звук был похож на скрежет камней. Рука, та, что без перчатки, сама собой дёрнулась, но зависла в воздухе, в дюйме от её кожи. Клиган видел свои грубые пальцы, в шрамах, с въевшейся грязью дорог и битв на фоне её белизны. Контраст был такой резкий, что резало глаза. Чудовище и дева. Классическая сказка, чтоб её. Только в жизни чудовища не превращаются в принцев. Они просто жрут. Сандор не отступил. Наоборот, он шагнул ближе, почти вплотную, так что тепло её тела ударило в него волной. Грудь тяжело вздымалась под панцирем. — Я же говорил, — прорычал он ей в затылок, низко, с угрозой, которая плохо скрывала дрожь в голосе. — У меня руки не для этого. Я рву, а не развязываю. Он медленно опустил ладонь ей на плечо. Кожа была горячей. Его пальцы сжались, грубовато, сильно, вдавливаясь в мягкую плоть, словно проверяя настоящая она или нет. Не отшатнётся ли? Не закричит ли, почувствовав прикосновение убийцы? — Ты специально это устроила, а? — он наклонился ниже, его дыхание опалило ей ухо, а небритая щека почти коснулась её виска. — Думаешь, раз я Пёс, то буду вилять хвостом, увидев голую бабу? Взгляд его метнулся к зеркалу, стоявшему на столике перед ней. Пёс видел её реакцию. И свою изуродованную рожу рядом с её лицом. В паху стало тесно и больно. Желание ударило в голову хмелем, злым и тёмным. — Одевайся, — буркнул он, но руку не убрал. Наоборот, большой палец шершаво провёл по её ключице, царапая нежную кожу мозолью. — Пока я не забыл, кто я такой. Алисса тихо спросила, глядя на него через плечо: — Я вам не нравлюсь? Вы, должно быть, не переносите таких дурнушек, как я. Но, пожалуйста, побудьте со мной рядом ещё немного. Она взяла его руку и положила себе на грудь, позволяя ощутить её вес и полноту, коснуться маленького розового соска. Девушка шумно выдохнула, чувствуя, как бегут мурашки по коже от жара его ладони. Сандор застыл, словно его огрели боевым молотом по шлему. Воздух со свистом вырвался сквозь стиснутые зубы. Её ладонь поверх его руки казалась невесомой, детской, но сила, с которой она прижала его грубую пятерню к своей плоти, была настоящей. Под его пальцами было мягко. Чертовски, невыносимо мягко. И горячо. Он чувствовал тяжесть её груди, упругую и податливую одновременно. Шершавая, задубевшая кожа его ладони, привыкшая к рукояти меча и жёсткой гриве коня, теперь касалась самого нежного, что он встречал в своей паскудной жизни. Мозоль на большом пальце задела твёрдый, как набухший бутончик, сосок. В паху дёрнуло так сильно, что в глазах потемнело. — Дурнушка? — переспросил он, и голос его сорвался на хриплый, лающий смех, в котором не было ни капли веселья. — Ты… ты смеёшься надо мной, женщина? Сандор не отдёрнул руку. Наоборот. Пальцы сами собой сжались, обхватывая её грудь, сминая нежную плоть, как будто он хотел убедиться, что она не рассыплется в прах. Сжал грубовато, по-хозяйски, так, что она должна была почувствовать жёсткость его хватки. — Посмотри на меня, — прорычал он ей в ухо, наклоняясь ниже, так что его грудь в доспехе упёрлась ей в голую спину. Холодный металл кирасы коснулся её лопаток, контрастируя с жаром их тел. — Посмотри в зеркало. Или просто обернись и глянь на мою рожу. Он с силой провёл большим пальцем по соску, заставляя его затвердеть ещё сильнее, и почувствовал, как дрожь прошла по её телу, передаваясь и ему. Это ощущение власти — пьянящее, тёмное — ударило в голову сильнее вина. — Ты гладкая, как шёлк, и пахнешь цветами, — Пёс выплюнул эти слова, словно ругательства. — А я похож на кусок горелого мяса, который забыли выкинуть псам. И ты спрашиваешь, не противно ли мне? Сандор шумно втянул носом воздух у её шеи, вбирая её запах. — Ты дура, рыжая. И ты понятия не имеешь, как сильно можешь обжечься. Я не рыцарь из твоих сказок. Я возьму то, что ты мне суёшь в руки, и не спрошу разрешения. Его вторая рука, всё ещё в латной перчатке, тяжело легла ей на талию, прижимая её ягодицы к своему паху. Сквозь штаны и кольчужную юбку она могла почувствовать твёрдый, как камень, бугор его возбуждения. — Чувствуешь? — прохрипел он. — Вот насколько ты мне «не нравишься». Алисса судорожно выдохнула, ощущая, как грубая кожа его ладони сминает её грудь, а твёрдый, как железо, стояк упирается ей прямо между ягодиц. Вместо того чтобы отстраниться, она подалась назад, плотнее вжимаясь в него, чувствуя холод металла и жар его тела одновременно. — Чувствую, — прошептала она, запрокидывая голову так, что её затылок коснулся его жёсткого наплечника, и посмотрела на него снизу вверх потемневшими от желания глазами. — Вы твёрдый, как камень, сир Клиган. И если вы думаете, что меня это напугает, то вы просто дурак. Покажите мне, какой вы на самом деле… Слово «сир» хлестнуло его, как кнут. Хуже. Кнут он терпел с детства, а это лицемерное звание, которым прикрываются напомаженные ублюдки в шёлках, вызывало у него тошноту. — Я не сир! — рявкнул Клиган, и в этом рыке было больше звериного, чем человеческого. Рука на её талии сжалась стальным обручем. Сандор резко, без всякой деликатности, рванул её на себя и развернул, впечатывая спиной в холодную каменную стену рядом с ширмой. Удар вышел глухим и тяжёлым, её лопатки встретились с камнем, а его латная перчатка с лязгом ударилась о стену рядом с головой девчонки, отрезая путь к отступлению. Он навис над ней, огромный, закрывающий собой весь мир. Его лицо было в тени, но глаза горели лихорадочным, злым блеском. — Никогда не называй меня так, — прошипел он, склонившись к самому её лицу. Изо рта пахло кислым вином и старым гневом. — Я не давал обетов, не мазал елеем лоб и не ношу плащ, чтобы вытирать им задницу, как твои благородные рыцари. Я Пёс. Клиган. И всё. Его взгляд упал ниже, на её обнажённую грудь, которая вздымалась от быстрого дыхания. Соски торчали, дразня, и это зрелище сбивало его с мысли, путало слова, заставляло кровь стучать в висках набатом. — Хочешь увидеть, какой я? — он усмехнулся, и шрам на его лице исказился, превращая ухмылку в жуткую гримасу. — Ладно. Сама напросилась. Он убрал руку со стены и грубо схватил её за бедро, пальцы впились в мягкую плоть, оставляя белые следы, которые тут же наливались краснотой. Пёс поднял её ногу, закидывая себе на пояс, прямо на холодные металлические пластины набедренника. — Чувствуешь разницу, девка? — прохрипел он, прижимаясь пахом к её открытому лону. Ткань его штанов была грубой, шершавой, и он специально потёрся о неё, давая ощутить жёсткость и жар своего возбуждения. — Рыцарь бы сейчас пел тебе песни про твои глаза и просил позволения коснуться ручки. А я думаю только о том, как раздвинуть твои ноги пошире и всадить в тебя так, чтобы ты забыла своё имя. Свободной рукой — той, что была без перчатки — он накрыл её грудь снова, но теперь не просто сжал, а провёл шершавой ладонью, спустился к самому низу живота, к рыжеватому треугольнику волос. Его пальцы были грубыми, мозолистыми, они царапали нежную кожу, но в этом была своя, дикая честность. — Ты думаешь, это игра? — он смотрел ей прямо в глаза, не мигая. — Думаешь, приручила зверя? Я могу взять тебя прямо здесь, у стены. Разорвать тебя. И никто не придёт на помощь, потому что все боятся меня до усрачки. Сандор остановил руку в миллиметре от её влажной промежности, дразня, не касаясь самого сокровенного, но давая почувствовать жар, исходящий от его ладони. — Ну? — выдохнул он ей в губы. — Всё ещё хочешь, чтобы я остался? Или побежишь звать стражу? Решай, пока я не потерял остатки терпения. Алисса даже не моргнула, выдерживая его тяжёлый, давящий взгляд, хотя сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Вместо того чтобы сжаться или оттолкнуть его, она лишь шире развела колени, упираясь бедром в холодный металл его набедренника, и сама подалась пахом навстречу его замершей руке, бесстыдно касаясь влажной, горячей плотью его грубых пальцев. — Если бы я хотела убежать, я бы даже не пустила вас за ширму, — тихо, но твёрдо произнесла она, облизнув пересохшие от волнения губы; в её зелёных глазах не было страха, только тёмное, тягучее ожидание. — Вы слишком много болтаете о том, какой вы страшный зверь, Клиган. Так докажите это. Хватит рычать. Кусайте.