День седьмой ночи

Совместная ночевка в арендованном загородном доме уже через час идет не по плану — Чонгука срочно вызывают на работу в больницу. Поэтому ещё через пять минут Чимин и Юнги помогают друзьям устроиться с огромными сумками в такси, одновременно выслушивая их непрекращающиеся извинения за то, что приходится так рано и спешно уехать. Но они обещают в следующий раз обязательно остаться подольше. Когда фары автомобиля исчезают за поворотом, Чимин и Юнги возвращаются на задний двор. На столе — начатая бутылка вина и тарелки с недоеденными закусками. В гриле тлеют угли для мяса, которое так и не дождалось своего часа. Вокруг — тишина. Теперь в плетёных креслах остаются сидеть только Юнги и Чимин. И ещё двое — но об их присутствии здесь знает, пожалуй, только Бог. Хосок потягивает сок из трубочки, вальяжно откинувшись на спинку кресла, будто он является настоящим и видимым участником этой вечеринки. На нём безупречный белый янгбок из однобортного пиджака и брюк свободного кроя с высокой талией, а на голове — фетровая шляпа. Ногой в кожаных оксфордах он настукивает какой-то незатейливый мотив. — Ты опять вырядился в это, — ворчит Джин, окидывая его с прищуром. — Что значит в «это»? — Хосок озадачено опускает взгляд вниз. — Мы ангелы, дорогой. У нас в дресс-коде прописано носить белое вне Обители. — Причём тут дресс-код? Я про стиль. Ты снова оделся как денди из старого кино, — цыкает Джин. — Тебе не нравится, как я выгляжу? — искренне удивляется Хосок. — Ты раньше никогда об этом не говорил. Мне казалось, ты изначально запал на меня именно из-за этого образа. — Когда мы познакомились больше века назад, на улицах таких костюмов было как листьев осенью, — с усмешкой вспоминает Джин. — Неужели ты думаешь, что я влюбился именно в новомодный западный пиджак с брюками, а не в того ангела, который пришёл проводить меня в Обитель? Хосок молчит, смущёно крутя трубочку в пальцах. — Но ведь именно в этом костюме ты увидел меня впервые, и я тебе понравился, — всё же негромко возражает он. Джин наклоняется ближе, его голос смягчается: — Подумай: если бы дело было в одежде, я бы ещё при жизни влюбился в первого встречного щёголя. А я выбрал тебя. Может быть уже пора перестать носить… Их разговор прерывает тихое «Чимин…» Чимин поворачивается на голос резко, будто его действительно неожиданно отвлекли от пререканий двух ангелов напротив. — Да, хён? Его пальцы непроизвольно сжимают подлокотники кресла — он знает, который сейчас час. Ровно семь вечера. Пять часов до полуночи. — Ты сегодня странный: молчаливый, задумчивый, — Юнги наклоняет голову, изучая его лицо. Он чувствует, — и Чимин не знает, плакать от облегчения или злиться, что Юнги читает его так просто. — Мне казалось, я научился прятать эмоции, но он всё равно чувствует мою тревогу. Каждый раз. — Просто устал, — врёт Чимин легко. — День выдался долгим. — Думаешь, он снова попытается удержать его? — шепчет Хосок, будто их действительно могут услышать. — Уверен, — серьёзно отвечает Джин. — Это уже в его крови. Девять жизней — девять попыток спасти одного человека. Не считая, конечно, той — самой первой —, из-за которой всё это и началось. — Ты же помнишь, что если сегодня исход повторится, мы будем обязаны вмешаться? — Дорогой, во-первых, не паникуй раньше времени. Во-вторых, — Джин поднимает вверх руку в характерном жесте, — возвращаемся в Обитель. Пока делать нам здесь нечего. Хосок несогласно дует губы, но всё равно послушно исчезает со звонким щелчком пальцев вслед за Джином. В тот же момент Юнги тянется к столу в сторону недопитого Тэхёном бокала с вином, но Чимин накрывает его руку своей. — Не пей. Потом за руль… — Я передумал, вызову нам такси, — мягко перебивает Юнги, перехватывая пальцы Чимина и сплетая их со своими в замок. — Нет, всё-таки что-то не так, — задумчиво тянет он. — Ты с самого утра ведешь себя как тогда, когда я чуть не подавился рисом — ты потом месяц следил, чтобы я жевал по сорок раз. В чём дело, а? В том, что, возможно, на этот раз около полуночи ты выйдешь из квартиры покурить, — с болью думает Чимин. — В полночь, во всем районе вырубит свет из-за перепада напряжения, и уличные фонари погаснут. И в этот момент такси с уставшим водителем будет на высокой скорости объезжать припаркованный рядом фургон. На мокром асфальте его занесет прямо на тебя… Чимин глотает свои страшные предположения, не озвучивая их вслух. Не в этой итерации. За суммарно прошедшие сто лет он переживал сценарии гибели Юнги девять раз. И всегда в эту ночь, в одно и то же время, и неизменно на дороге. В прошлой итерации ближе к полуночи Юнги стало плохо. Он задыхался. Чимин вызвал скорую, думая, что они окажут помощь прямо у них в квартире, и ехать в больницу не придется. Он ошибся. В позапрошлой — они ехали в поезде, возвращались из отпуска в Пусане. Шел сильный ливень. Старая ограждающая стена, видимо, не выдержав продолжительных осадков, обрушилась на пути. Поезд сошел с рельсов. Было много пострадавших. И лишь один погибший. А в первой — Чимин сам был за рулём, забирал Юнги с корпоратива. Они попали в ДТП вместе. Чимин выжил. Юнги — нет. Судьба продолжает оставаться неумолимой. Но Чимин должен попробовать изменить её и в десятый раз и, если потребуется, — во все последующие. Он никогда не устанет возвращаться назад во времени, блокировать воспоминания Юнги, заново знакомиться с ним и проживать десять чудесных лет вместе до этой самой ночи. — Чимин, — зовет Юнги и легонько гладит большим пальцем его ладонь. — Ты снова задумался. Что тебя тревожит? Поделись со мной. — Не знаю, — пожимает плечами Чимин. — Просто сегодня весь день какое-то беспокойство. Как будто что-то должно случиться… В последний момент он поджимает губы и замолкает. Они это уже проходили в другой итерации. Сказать правду не поможет. Поэтому он небрежно отмахивается: — Ерунда. Не бери в голову. Наверное, с кофе утром переборщил, а вечером ещё и вина сверху выпил… Сердце просто колотится. — Понял, — кивает Юнги и вдруг улыбается. — Я тут вспомнил, что вчера перебирал старые диски с музыкой — те, что ты коллекционировал раньше. И нашёл один с надписью «Не слушать» твоим почерком. Ну, я, конечно, послушал. Оказалось — запись тебя лет в двадцать, как ты поёшь кавер на старую корейскую балладу. Фальшиво. Очень фальшиво. Но так трогательно, что я три раза переслушал, — Юнги ставит бокал на стол и обхватывает ладонь Чимина двумя своими. — Ты тогда, видимо, спрятал диск от стыда. А я теперь тайно его люблю больше любых других вещей в нашей квартире. Чимин закрывает лицо свободной ладонью — но его смех просачивается сквозь пальцы: — Ты невозможный человек. Конечно, он нарочно рассказал такую смущающую глупость, — понимает Чимин, ощущая обволакивающее тепло ладоней Юнги. — Хочет, чтобы моя голова отвлеклась от неугасающей тревоги. Чтобы я улыбнулся. Он всегда так делает… — Главное, что твой, — уверяет Юнги и осторожно убирает руку Чимина от лица. — Ещё и слащавый. Тоже до невозможности, — наигранно кривит губы Чимин, делая вид, что ему приторно от слов Юнги. А у самого в груди — будто чашку горячего чая выпил залпом: разливается неудержимое тепло. Юнги фыркает и перемещает свою ладонь на щёку Чимина. Он накрывает ей кожу от виска до подбородка, пальцами чуть шершавыми от гитарных струн скользит вдоль скулы. И в этом простом движении столько привычной близости, что можно забыть обо всём на свете. Почти обо всём. — Хён, может, останемся здесь? — спрашивает Чимин, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он так сильно любит этого человека, что не должен потерять его ещё раз. — Друзья уехали, дом пустой… Мы сняли его до завтрашнего обеда. Зачем нам возвращаться через весь город? Юнги смотрит на него долго. Потом улыбается — той самой улыбкой, ради которой Чимин отказался от рая, — но ничего не отвечает. Просто наклоняется вперёд. Их губы встречаются не как много лет назад в первый раз — не с трепетом открытия, — но и без привычки. С уверенностью, в которой сохранился трепет. Юнги прижимается мягко, без спешки, будто уверен, что у них впереди целая вечность. Его ладонь скользит от щеки к затылку, пальцы зарываются в волосы — не оттягивая, просто удерживая. Чимин выдыхает прямо в губы — коротко, дрожаще — и только потом отдаётся целиком. Второй поцелуй выходит глубже: губы раскрываются, дыхания смешиваются, и на миг мир сужается до этого тепла, до вкуса вина на языке Юнги, до лёгкого укуса на нижней губе. На третьем поцелуе Чимин мягко отстраняется — всего на несколько сантиметров, чтобы их губы всё ещё продолжали чувствовали друг друга. — Так это значит, да? Останемся сегодня тут? — с чуть сбившимся дыханием и четко слышимой надеждой спрашивает Чимин. Юнги медленно открывает глаза, облизывается и всё же крадёт ещё один поцелуй, прежде чем выдохнуть короткое: — Конечно. Чимин чувствует, как тревога отступает. Получится, — думает он. — В этот раз я обязательно спасу его! Хотя он так думал в каждой из предыдущих итераций. Чимин отстраняется ещё чуть дальше и касается кончиками пальцев губ Юнги — легко, будто запечатлевая момент. Неожиданно тот ловит одну его подушечку языком — мимолётно, дерзко. Чимин вздрагивает, отдергивая руку. — Ты что творишь? — растеряно выдыхает он. Юнги расплывается в хитрой улыбке — и Чимин не может не ответить своей. Он знает, что дальше произойдет что-то ещё более дерзкое, что-то только для них двоих. Но прежде чем Юнги успевает сделать хоть движение, Чимин отводит взгляд к небу, где тучи ожидаемо сгущаются над крышами. — Хён, может зайдем внутрь? — спрашивает он, кивая в сторону дома. — Кажется, дождь скоро начнется. — Да, пожалуй, — охотно соглашается Юнги и тоже поднимает лицо к небу. — Хотя синоптики не обещали осадков, — добавляет как-то задумчиво. Они убирают со стола, до того как Чимин утягивает Юнги в дом, крепко сжимая его руку. В спальне он целует снова — сначала медленно, бережно. Потом — настойчивее. Пальцы запутываются в пуговицах, прежде чем находят привычные пути под тканью рубашки. Юнги отстраняется лишь чтобы сбросить мешающую одежду и тут же прижаться уже кожа к коже. Дальше — только шорох простыней и их имена, выдыхаемые в темноту. Юнги засыпает у Чимина на груди. Электронные часы показывают десять минут до полуночи, когда веки Чимина сонно смыкаются, а на губах застывает безмятежная улыбка. Довольно скоро в комнате раздаётся пронзительный звонок телефона. Чимин думает, что ему снится, как Юнги отвечает, как спешно поднимается с постели, одеваясь и обещая человеку по ту сторону экрана сейчас же приехать. Чимин приходит в себя только, когда слышит звук заведенного двигателя под окном. Он подрывается и бежит к выходу. Его сонный мозг в незнакомом доме ориентируется плохо. Из-за этого Чимин то влетает в тумбочку, то ударяется об косяк, то спотыкается об обувь, теряя драгоценное время. А оно неумолимо перетекает в 23:59, когда Чимин наконец в одной футболке и босиком выскакивает наружу. На его глазах машина Юнги на перекрёстке проезжает на красный, и грузовик на огромной скорости таранит еë, по инерции протаскивая ещё на несколько метров вперёд. Каждый раз это невыносимая боль. И под её силой Чимин рушится на траву, хватаясь за скользкие стебели пальцами. Начавшийся дождь огромными каплями тут же покрывает всё его тело. Полночь. — Ну вот, — говорит Хосок Джину и одёргивает свою укороченную белую футболку над поясом такого же цвета джинсов. — Юбилейный десятый раз. Пошли. Теперь по Его воле мы обязаны вмешаться. Капли дождя тут же останавливают своё движение, прямо так — прозрачными каплями повисая в воздухе. Светофор не успевает переключиться с одного цвета на другой, превращаясь в темное спящее пятно. Время вокруг застывает. — Чимин, — говорит Джин, присаживаясь на корточки и кладя руку ему на плечо. — Десять циклов прошло. — Он дожидается, пока Чимин четко сфокусирует взгляд именно на нём и осознает, кто перед ним. Только потом ангел продолжает. — Создатель больше не может наблюдать за твоими страданиями. Он разрывает вашу сделку, но взамен позволяет тебе сделать выбор между двумя вариантами. — Вариант первый, — озвучивает Хосок, смотря на Чимина сверху вниз. — Отпусти Юнги. Мы запустим новый цикл: назначим твоему возлюбленному другого ангела-хранителя и сотрем память, а тебе вернем крылья. Юнги проживёт положенную ему смертную жизнь — но без тебя. — Вариант второй, — добавляет Джин и поднимается, убедившись, что Чимин внимательно слушает их. — Можешь остаться с Юнги. Вы проведёте еще один день вместе, как обычные люди, но потом ты разделишь с ним его судьбу — смерть в полночь и полная зачистка ваших душ, чтобы они никогда больше не переродились. — Нет-нет-нет, — в неверии шепчет Чимин и тянет клочки травы вверх, вырывая их, но тут же отбрасывая в сторону. — Что происходит… Я не понимаю… Что значит, «Он разрывает сделку»? Он не может… — За секунду его глаза из растерянных превращаются в два горящих яростью костра. — Отведите меня к нему! — Он решительно поднимается на ноги, скользя босыми ступнями по мокрой траве. — Все не должно так закончиться! Мы прожили сто лет вместе, чтобы вернуться к тому, с чего всë началось? Я не верю! Этого не может быть! Джин и Хосок смотрят на него с недоумением, словно не ожидали, что Чимин будет сопротивляться воле Божьей. Будто были уверены в том, что ангел-хранитель, сто лет назад павший от любви к своему смертному подопечному и спасший его от гибели ценой своих крыльев и вечной жизни, просто решится этого самого смертного отпустить. — Чимин, ты прекрасно знаешь, что это не положено. Выбирай из… — начинает Хосок. Но Чимин громко и зло хмыкает, заставляя того замолчать. — Всё, что когда-либо было связано с Юнги в моей жизни, — не положено. И тем не менее… — Чимин ведёт плечами, как бы намекая, что вот он — на земле, без крыльев, но зато прожил с возлюбленным сто лет. — Ты действительно веришь, что Создатель тебя выслушает, если мы доставим к Нему? — неприкрыто усмехается Джин. — Сто лет назад ты уже получил Его милость вместо наказания. И вот Он снова стремится облегчить твои страдания — предлагает два варианта на выбор. Но вместо того, чтобы с благодарностью принять один из них, ты требуешь большего. — Нет, ты не понимаешь. Я всегда был благодарен Создателю за шанс, который позволил мне остаться с Юнги, — отвечает Чимин, и его голос становится холодным и твёрдым. — Я жил этой милостью сто лет и каждый день молился перед сном, выражая свою признательность. Но теперь Он требует от меня отказаться от любви или от жизни. Это уже не милость, Джин. Это пытка. Ангел открывает рот, но Чимин не даёт ему сказать и слова: — Создатель знает меня лучше, чем ты. Он прекрасно понимает, что я не приму ни один из этих вариантов. Значит, Он готов к тому, что я попрошу у Него аудиенции, и ждет меня. — Прожив век как смертный, ты стал слишком самонадеянным, подстать им, — произносит Джин с горечью, будто вспоминая того ангела, которым Чимин был когда-то. — Делай свой выбор. Хватит медлить! Мир не может жить в этой паузе вечно. Мы и так слишком долго нарушаем естественный порядок из-за твоего упрямства, — бросает он и раздражённо взмахивает рукой, разбивая при этом несколько дождевых капель рядом. — Подожди, Джин, дай ему объяснить, — просит Хосок осторожно. — Чимин, почему ты так уверен, что Создатель снова смилостивится? Что Он не сошлет в Небытие за дерзость или ещё хуже — вернёт тебя в эту же ночь, заточив во временную петлю, но уже без надежды выбраться из неё? Чимин тяжело сглатывает и переводит взгляд на раскуроченную легковушку на перекрёстке. Это будет особенно жестоко и иронично: каждую ночь заново переживать смерть Юнги, вместе помня все предыдущие разы. По сути собственноручно стать причиной ежедневно повторяющейся гибели любимого и знать, что ничего нельзя изменить. Вечное бессилие с полным осознанием. Это хуже Ада для Чимина. — А вы действительно думаете, что всё это с самого начала не было делом рук самого Создателя? — Чимин делает шаг вперёд, полный решимости. — Он не случайно поставил меня хранителем именно к Юнги. Знал, что мы влюбимся. Предвидел, что я откажусь от крыльев ради жизни на земле. Он ожидал, что так будет — потому что в Его планах нет совпадений и случайностей. Значит, своей просьбой о личной встрече я не нарушу порядок — я выполняю Его волю. Чимин не отводит взгляда, давая своей хитрой словесной уловке повиснуть в застывшем воздухе. Пусть спорят с этим, если осмелятся, — думает он, наблюдая за тем, как Хосок переглядывается с Джином. — Они не станут опровергать существование божественного замысла — для ангелов это незыблемая истина. Но я-то знаю правду. Он не всеведущ — просто отлично выучил мою природу за полторы тысячи лет пребывания в Обители. — Хорошо, Чимин, — на удивление запросто соглашается Хосок. — Пусть и в этот раз Создатель будет милостив к тебе. Джин успевает только ошеломленно вскинуть брови, когда Хосок щёлкает пальцами. Мир рассыпается на песчинки времени.

***

Перед Чимином не оказывается трона, сияния или громового голоса. Всё так же, как он запомнил сто лет назад. Только тихий сад в полдень, где на скамейке под глицинией сидит пожилой человек, разглядывая бабочку на ладони. — Ты всё же пришёл, хотя и опоздал на три минуты, — мягко говорит Он, не поднимая глаз. Чимин опускается на непокрытые колени — не из почтения, а от внезапной слабости. — Признаться честно, я думал, что Джин и Хосок сумеют отговорить тебя приходить сюда, и ты выберешь второй вариант. Романтика смерти ведь всегда привлекала падших. — Я никогда не искал смерти, и Ты знаешь это, — голос Чимина вибрирует от гнева. — Я пришел к Тебе требовать объяснений. Сто лет назад ты заключил со мной сделку и позволил остаться с Юнги. Почему же теперь нарушаешь эти условия? Бог наконец переводит на него взгляд. В Его глазах нет раздражения — только усталая нежность, как у отца, наблюдающего за ребёнком, который снова и снова пытается удержать песок в сжатом кулаке. — Потому что я ошибся, — тихо признаётся Он. — Я думал, ты всё поймёшь после второй или третьей попытки, и сам придешь ко мне. Но тебе не хватило и десяти, чтобы осмыслить очевидное. — О чем ты? Что я должен был понять? — Гнев Чимина переходит в замешательство. — Я просто люблю его и хочу спасти… Бог долго молчит, будто даёт Чимину время самому догадаться. Бабочка на Его ладони взмахивает крыльями и улетает. Он неотрывно следит за её движениями, и лишь когда она садится на один из цветков глицинии, наконец нарушает тишину: — Твое сердце всегда было слишком отзывчивым и легкоранимым, Чимин. Жаль, что я редко придавал этому должное значение, — Бог отводит взгляд от бабочки и снова смотрит только на него, прямо в глаза. — Я очень хорошо помню времена твоей службы сопроводителем душ. Ты пропускал через себя каждую трагическую смерть. Чужая боль будто становилась твоей собственной. Но особенно тебя ранила смерть детей — после каждого такого случая ты пропадал на несколько часов здесь, в саду, пытаясь найти утешение среди цветов и прийти в себя. Эти слова пробуждают в Чимине тяжёлые воспоминания, которые он надеялся забыть. Век, проведённый с Юнги на Земле, — это всего лишь минута счастья в сравнении с полутора тысячами лет подавленного существования в Обители. — Помнишь, как мы с тобой тогда подолгу разговаривали? Я всё надеялся, что ты привыкнешь, — в голосе Бога слышится сожаление, хотя уголки его губ приподняты в ностальгической улыбке. — Думал, раз ты ушел из земной жизни так рано, то должно быть, твоя душа ещё просто не успела ожесточиться и обрасти цинизмом. Нужно всего лишь подождать. И некоторое время мне даже казалось, что ты адаптировался, но потом… Его и без того едва уловимая улыбка совсем гаснет. Чимин крепко зажмуривается, чтобы фрагменты того ужасного дня, когда ему пришлось забирать сразу несколько сотен детских душ со дна Жёлтого моря, перестали мелькать перед глазами. Он хотел спасти каждого из них, но не мог. Потому что главное правило для сопроводителей душ гласит — нельзя уберечь от смерти того, чей час пробил. — Потом я всë же решил перевести тебя на должность хранителя. Понял, что будет легче, если ты станешь защищать одного человека, а не сопровождать сотни. Даже взял Джина на твое место. Я ведь искренне верил, что ты найдешь себя в новой роли и наконец научишься держать дистанцию. И вот к чему это привело, — Чимин поднимает веки, видя, с какой печалью в глазах Бог продолжает смотреть на него. — Твое мягкое сердце влюбилось в первого же вверенного тебе подопечного. Да так сильно, что вместо того, чтобы научиться защищать без привязанности, ты отказался от всего ради него. Чимин снова начинает злиться. Острый мраморный щебень впивается в его голые колени, и он пытается подняться, но слабое человеческое тело опадает обратно на садовую дорожку. Оно не принадлежит этому месту — слишком плотное, слишком тяжёлое, слишком… смертное среди этой вечности. — Зачем ты пересказываешь мне всё то, что я и так прекрасно знаю? — ощетинивается Чимин. — Потому что ты ведёшь себя так, будто забыл, — отвечает Создатель спокойно. — Ты был сопроводителем душ почти полторы тысячи лет. Ты должен знать правила лучше, чем кто-либо. Он делает паузу, прежде чем снова вернуться к началу их разговора и спросить: — Так скажи мне, Чимин: ты до сих пор не понимаешь, почему я разорвал нашу сделку? — Нет, я не понимаю! — Чимин от злости сжимает непослушные пальцы вместе с колючим щебнем в них. — Ты сначала дал мне надежду, а теперь отнимаешь её. Позволил любить, а сейчас требуешь отпустить. В чем тогда изначально был смысл этой сделки? — Хорошо, я объясню, — Бог наклоняется вперёд, и Его голос становится совсем тихим. — Сто лет назад ты, будучи ангелом-хранителем, пришёл ко мне с запретной любовью в сердце, окровавленными руками и мольбами не дать Юнги умереть. Я тогда был поражён. Но не тому, что ты нарушил запрет и влюбился в смертного. Нет. Меня больше ошеломило, что ещё не так давно ты был сопроводителем душ, видел сотни судеб и знал главное правило: нельзя спасти от смерти того, чей час настал. Но, несмотря на это, ты продолжал умолять меня, кажется, совсем позабыв всё, чему научился за полторы тысячи лет. Помнишь, что я сказал тебе тогда? — Создатель замолкает, ожидая ответа, но Чимин лишь с трудом сглатывает ком в горле. Его глаза становятся стеклянными и влажными, но слёзы не текут — они застыли, как и его душа в момент осознания. — «Попробуй спасти его сам», — вспоминает Бог, так и не дождавшись хотя бы звука от остолбеневшего Чимина. — Я позволил тебе не отводить его душу в мир умерших и вместе с ней каждый раз заново проживать десять лет, надеясь, что очень скоро ты поймёшь: Юнги не может выжить, потому что в эту ночь его бессмертная сущность должна перейти в иной мир. Но ты потратил десять попыток, так и не осознав этого. Зато каждый раз находил новую надежду и крепко цеплялся за неё… Эти слова заставляют Чимина почувствовать себя маленьким. Не слабым — маленьким. Будто всё, во что он верил сто лет, внезапно рассыпалось в прах. И он хочет кричать, спорить, отрицать — но не может. Потому что в глубине души прекрасно понимает: Создатель говорит правду. Чимин вспоминает каждую смерть Юнги и свои чувства в тот момент. Помимо боли из раза в раз он ощущал ещё кое-что — отсутствие случайности, судьбу, предопределение. Но он отбрасывал эту мысль и отказывался видеть очевидное. — Знай, что я ни в чём не упрекаю тебя, Чимин, — Создатель смотрит на него с чем-то похожим на сострадание. — Ты не закрывал глаза намеренно — ты любил. В этом и заключается огромная разница. Любовь не хочет видеть правду не из невежества, а из упрямства сердца, потому что отказывается с ней смириться. Создатель замолкает, и тишина в саду становится почти осязаемой. Чимин не верит, что это конец. Что именно так должна закончиться их с Юнги история. Наверняка можно найти какой-нибудь выход… — Прошу… сделай его ангелом, — голос Чимина срывается от отчаяния. — Позволь Юнги остаться со мной в Обителе. Мы будем вместе, как Джин и Хосок… Пожалуйста… Бог качает головой с тихой скорбью. — Это невозможно, Чимин. — Но почему? Ты же сделал ангелами меня, Джина… Много кого! — кричит на эмоциях Чимин. Он чувствует, как их с Юнги последний шанс быть вместе ускользает. — Почему тогда не можешь сделать то же самое для него? — Потому что вы с Джином умерли иначе, — едва слышно отвечает Создатель. — Вы погибли, спасая других. Ты отдал свою жизнь пятнадцать столетий назад, вытаскивая из воды троих детей во время наводнения реки Нактонган. Джин умер, пытаясь защитить женщину от насилия японских оккупантов. Именно такие души становятся ангелами. Это основополагающее требование. Чимин понимает суть и без дальнейших слов, но Создатель всё равно продолжает объяснять, как будто давая ему время осмыслить и окончательно принять услышанное: — Юнги же… его смерть не была жертвой. Он умер в результате случайности, поэтому его душа не предназначена для Обители. Она должна уйти туда, куда уходят все смертные. Ты не знал этого порядка, потому что тебе никогда не доверяли сопровождать души в Обитель, — поясняет Бог мягко. — Ты всегда вёл их в мир умерших. Такова была твоя работа. А души, которые становятся ангелами… их забирают другие. Например, Хосок. Чимин уже не слышит последних слов Создателя. На него наваливается такая тяжелая безысходность, что его смертное тело, уставшее сопротивляться, просто придавливает к садовой дорожке. Он утыкается лбом в острый щебень, не обращая внимания на боль, и закрывает глаза. Под веками пляшут белые пятна, танцуют разноцветные искры. И в этой вибрирующей темноте по черточке вырисовывается лицо Юнги на фоне звёздного неба. «Знаешь, за что мне нравится Чхильсок?» — спрашивает Юнги. Они сидят на балконе в одну из августовских ночей, пьют соджу и смотрят на звёзды. — «Потому что эта легенда внушает оптимизм. Она учит, что даже если любовь кажется вам невозможной — никогда не стоит терять надежду. И тогда, пусть и с условиями, но вы сможете быть вместе…» Чимин открывает глаза и с трудом отрывает тяжёлую голову от садовой дорожки. Его сердце учащенно бьётся. — Чхильсок… — шепчет он. — Раз в год седьмого числа седьмого лунного месяца разлученные супруги Чиннё и Кёну встречаются на мосту через Млечный Путь. Неужели мы с Юнги не можем так же? — его голос ощутимо дрожит, но даже так в нём четко слышна болезненная вера в чудо. Бог смотрит на него долго. Его лицо непроницаемо, но в глазах читается борьба — будто Он взвешивает что-то в уме. И Чимин решается попробовать убедить Его: — Я ведь не прошу невозможного, — начинает он уверенно. — Юнги должен уйти в мир умерших. Я понял, что не могу изменить это и остаться с ним навсегда. Но Чхильсок… это же не нарушение правил. В этот день граница между мирами истончается. Может быть, хотя бы раз в год… мы можем видеться? Всего на несколько часов. Не больше. — Кажется, ты не до конца понимаешь, что такое Чхильсок, — возражает Создатель. — Это не награда, а наказание и вечная боль. Чиннё и Кёну встречаются один раз в году — и страдают от разлуки, живя в ожидании остальные триста шестьдесят четыре дня. Ты готов к этому? Согласен заплатить за каждую минуту счастья годом отчаяния? — Он поднимает ладонь, давая понять, чтобы Чимин не спешил с ответом. — Прежде чем ты заговоришь, напомню, что вместо этого я предлагаю тебе более милосердные варианты: стереть память или ваши души насовсем. Но Чимин не тратит время на раздумья. Он уже всë решил: — Ты спрашиваешь, готов ли я… Но есть ли у меня вообще выбор? Я люблю Юнги. А любовь не умеет разделять боль и счастье. Она принимает и то, и другое целиком. К тому же, я знаю, каково это — быть с ним и без него. Выбор очевиден. Создатель безмолвствует, кажется, целую вечность. Чимин начинает думать, что Он откажет и в этой просьбе тоже. Но Бог наконец кивает — медленно, почти неохотно. — Ты сделал свой выбор. И я уважаю его, — говорит Он, и в Его голосе слышится что-то похожее на восхищение. Но глаза… В них застыла жалость. Словно Он уже сейчас видит долгие годы боли, которые ждут Чимина впереди. Создатель поднимается со скамьи — легко, будто Его тело не имеет веса. Один шаг, второй… и Он уже возвышается над Чимином, чья грудь всё ещё прижата к острому щебню садовой дорожки. — Сегодня Юнги умрет, как ему и предписано. Но я разрешаю вам попрощаться и провести несколько часов вместе. Чимин пытается поднять голову выше, заглянуть Создателю в глаза, но его шея будто налита свинцом и отказывается ему подчиняться. — Впредь вы будете встречаться лишь один раз в год. Седьмого числа седьмого лунного месяца. Прямо как Чиннё и Кёну. Но не в Обители, не на земле и не на Млечном Пути, — уточняет Создатель и наклоняется так, чтобы встретиться с Чимином взглядом. — Вы будете видеться на пограничном мосту, который я открою специально для вас между мирами. Его пальцы нежно касаются подбородка Чимина — и тот вздрагивает от неожиданности. Прикосновение тёплое, почти человеческое. — И ничего не изменится между вами. Вы всегда будете оставаться собой друг для друга, сможете смотреть, говорить, прикасаться… Пока не погаснет первая звезда на рассвете. Но если ты хоть единожды за эти вечные годы нарушишь условия… — Бог говорит тише, почти шёпотом, однако любое произнесённое им слово продолжает падать на Чимина с тяжестью камня. — Если попытаешься увидеть Юнги вне Чхильсока или останешься с ним дольше рассвета — мост исчезнет навсегда. И вы станете чужими друг для друга даже в памяти. Тишина после сказанного звенит громче грома. В эту самую секунду, когда условия их Чхильсока озвучены, вечность перестаёт для Чимина быть абстракцией. Слова Бога ложатся на плечи грузом, который невозможно сбросить. Но этот приговор Чимин вынес себе сам. Несколько минут Создатель внимательно всматривается в его лицо, будто ищет там хоть один намёк на то, что тот жалеет о своём выборе. Чимин выдерживает прямой взгляд Бога и не отводит свой, хотя в его положении это даётся нелегко. — Ты всё ещё хочешь этого? — всё же спрашивает Бог. Чимин, преодолевая немощь смертного тела, с трудом подтягивает ладонь к своей груди и прикладывает её туда, где бьется сердце. Это всё, на что хватает его тленной оболочки. — Да, — отвечает он без тени сомнения. — Я принимаю эти условия. И благодарю Тебя за этот шанс. Бог мягко касается его лба, и Чимин чувствует, как в груди расправляются тонкие, невидимые нити, тянущиеся сквозь время и миры к одной единственной душе. — Иди, — говорит Создатель. — Я обещаю, что мои слова будут исполнены. Но не жди больше милости, уповай только на себя и на своего возлюбленного.

***

Мир по песчинкам собирается обратно. Чимин сидит в плетëном кресле на заднем дворе арендованного домика. Юнги смотрит на него с улыбкой, пока не зная, что это последние часы их земной жизни. — Хён, может, останемся сегодня здесь? — спрашивает Чимин то, что должен. — Мне нужно многое рассказать, а тебе — вспомнить. Юнги хмурится, но отвечает не задумываясь: — Конечно. Чимин просто берет его за руку и ведёт к крыльцу — в последний раз по земле, как человек. Стоя тут же под деревом на заднем дворе Хосок снимает свою бейсболку и прикладывает ее к груди. Джин молча берет его за руку. — Он опять выбрал боль, — шепчет надломленным голосом Хосок. — Нет, — возражает Джин, глядя, как две фигуры исчезают в доме. — Он выбрал любовь. А боль… боль — это просто цена. В эту ночь снова льет сильный дождь. Юнги умирает тихо, во сне, и Чимин лично сопровождает его на тот свет, показывая свои вновь обретенные крылья. Так же, как делал это когда-то больше ста лет назад, влюбившись в одного смертного с чуткой душой.