Последняя, кто умела лгать

      Закат заливал холм багрянцем, превращая снег в кровавое месиво. На этом алом фоне её кожа выглядела пугающе белой. Ветер трепал полы длинной чёрной мантии; капюшон сполз, и на каштановых прядях застыли колючие снежинки. Гермиона не шевелилась. Лишь тонкие пальцы до белизны в костяшках сжимали древко палочки, нацеленной в лицо человеку.       Несчастный содрогался у её ног, выплёвывая на утоптанный наст сгустки тёмной крови. Его разбитые руки посинели от мороза, а дыхание, некогда горячее, вырывалось из груди рваными облачками пара. Жизнь в нём угасала, истончаясь до прозрачного волоска.       — Что скажешь напоследок? — прозвучал сухой вопрос, без капли сочувствия или гнева. — Твои слова не спасут твою жалкую жизнь, но, возможно, ты хочешь передать «привет» дочери? Обещаю исполнить это с особым удовольствием… прямо перед тем, как перережу ей глотку.       Мужчина поднял на неё затуманенный взгляд, в котором плескалась последняя, чистая ненависть.       Она приняла этот оскал, эту обнажённую вражду, с безмолвным признанием. Это была единственная подлинная эмоция, которую она ещё могла пробудить в людях. На неё всё чаще смотрели именно так: с желанием вскрыть грудную клетку, с проклятиями, застывшими на устах. Взоры, полные тепла или хотя бы надежды, давно стёрлись из её реальности, сменившись этой однообразной, выжигающей злобой.       — Гори в аду, сука, — прохрипел он, захлёбываясь.       — Авада Кедавра.       Зелёная вспышка на мгновение выжгла сумерки.       Гермиона давно сбилась со счёта, в который раз Непростительное срывается с её губ. Поначалу она вела этот скорбный реестр, но после двадцатого бросила.       Для этого проклятия мало точного пасса и верной формулы — оно требует подношения в виде чистого, концентрированного желания убить. И всякий раз, когда изумрудный луч срывался с кончика палочки, Гермиона чувствовала, как внутри что-то с тихим хрустом ломается.       Её душа избежала полного разрушения, но вместо этого превратилась в нечто иное — в ажурную ткань из зияющих пустот, в подобие решета, сквозь которое беспрепятственно проникал леденящий душу ветер апатии. Бессмысленный подсчёт не мог зашить это рваньё и тем более — вытравить из памяти имена жертв. С каждой новой смертью «истинное желание» давалось ей всё легче, и это пугало сильнее самой смерти. Она становилась идеальным сосудом для убийства: холодным, эффективным и абсолютно пустым.       Она оставила мертвеца догорающему закату.       Палочка скользнула во внутренний карман, а левая рука привычно, до боли сжала потёртый плетёный браслет — её последняя якорная цепь, не дающая окончательно раствориться в ядовитой зелени собственных чар. Покосившись в последний раз на бездыханное тело, Гермиона Джин Грейнджер растворилась в потрескивании аппарации.       Короткого мига магического перемещения хватило, чтобы «перезагрузиться»: вышвырнуть из головы предсмертный хрип и похоронить этот вечер в самых глубоких склепах своего сознания. Там уже давно не осталось места для новых призраков, но она методично заталкивала их друг на друга, утрамбовывая ногами.       Гермиона безучастно проследила за тем, как тяжёлые тени лижут своды столовой. Огромный дом, пропитанный запахом старой пыли, воска и застоявшейся магии, сдавливал виски.       Её ждали.       За длинным столом из тёмного дуба застыли пятеро — их фигуры в полумраке напоминали изваяния. При её появлении они ограничились скупыми кивками, а тот, кто восседал во главе, вялым движением руки пригласил на свободное место.       — Мой Лорд, — она опустилась на стул с тихим шелестом ткани, — рада вас видеть.       — Взаимно, дитя, — мерзкое шипение Реддла просочилось под кожу.       Это обращение всякий раз отзывалось фантомной болью в старых переломах. За подобную «любезность» Тёмного Лорда она платила сполна: месяцами уроков повиновения, криками, сорванными в сырых подвалах, и методичным сокрушением её воли. Он называл её так не из нежности — он напоминал, что она его самый удачный эксперимент.       — Чем порадуешь нас сегодня?       — Мёртв.       На полированную поверхность стола с глухим стуком приземлился «трофей» — золотая серьга, всё ещё испачканная тёмной, подсохшей кровью.       — Он не доставил особых проблем. Кингсли сражался достойно, но предсказуемо.       Трапезная взорвалась дребезжащим смехом Тома Реддла. Четыре пары глаз восторженно и испуганно уставились на хозяина, пока Грейнджер пережидала этот приступ безудержного веселья. Секунды здесь тянулись вечность. Она желала поскорее добраться до своей комнаты, сбросить ставшие неподъёмными слои мантии и выпутаться из тисков платья, чтобы наконец рухнуть в объятия атласных простыней.       — Ты на славу постаралась, — выдохнул Волдеморт, успокаиваясь, — я не сомневался в тебе.       — Ваше доверие — высшая награда, — Гермиона учтиво склонила голову, пряча за каскадом волос тень того изнеможения, которое больше не могла подавлять. — Могу ли я оказаться полезной чем-то ещё?       — Думаю, ты заслужила отдых. Ступай.       — Мой Лорд, — она отвесила безупречный поклон.       Зал остался позади.       Скрывшись за поворотом к лестнице, Гермиона позволила себе «сломаться»: натянутая струной спина сгорбилась под тяжестью невидимого гнёта, плечи поникли. Шаг, только что уверенный и размеренный, стал лихорадочным. Она торопилась к своей двери, стремясь захлопнуть её и остаться наедине с тишиной.       Угрюмые коридоры величественного поместья давно осточертели — они душили её, сдавливая рёбра бесконечными анфиладами комнат. Когда-то она лелеяла мысль перебраться на первый этаж, поближе к выходу, но там не нашлось ни одной жилой спальни — лишь парадный строй пустых гостиных и гулких столовых. Её комната считалась ближайшей к воле, но сегодня даже этот путь обратился бесконечностью.       Внезапный удар мигрени ввинтился в виски раскалённым сверлом. Гермиона успела притерпеться к самой мысли о пытке, но приступы неизменно видоизменялись: то рассыпались хлёсткими искрами, то давили монолитной плитой, перекрывая кислород. Ощущения становились гуще, сложнее, а настойки Снейпа постепенно превращались в бесполезную воду.       Она молила его о чём-то более действенном, но Северус оставался непреклонен — этот состав и так граничил с невозможным.       Гермиона глухо застонала, вжимаясь лбом в стену. Слова застревали в горле — любая попытка заговорить отзывалась в черепе ударом кузнечного молота.       — Твою мать…       Она не поняла, произнесла ли это вслух или возмущение разбилось где-то внутри.       Дверь комнаты поддалась не сразу. Грейнджер ввалилась внутрь с грохотом, на пути отпихнув массивное кресло. Дрожащие пальцы метнулись к ящику письменного стола, судорожно перебирая стеклянные флаконы. Выудив нужный, она сорвала пробку и выпила содержимое залпом. Жидкость болотного цвета осела на языке горькой желчью, но колокол в голове тут же притих, а жгучее давление за глазницами начало спадать.       Мантия отлетела в сторону. Шёлковые ленты шнуровки корсета затянулись намертво, и вспышка слепой ярости затопила сознание. Гермиона не стала возиться с узлами. Схватив со стола короткий нож для писем, она одним резким движением вспорола лиф снизу вверх. Треск лопающихся нитей прозвучал инородно в мёртвенном безмолвии покоев. Лезвие сорвалось, полоснув по бледной коже, но она остервенело отбросила ставший бесполезным скелет платья в сторону.       Под грудью теперь алела тонкая царапина — пустяк на фоне недавней мигрени.       Оставшись в одном белье, Гермиона замерла у подоконника, уставившись в бескрайнюю мглу владений Малфоев. Морозный воздух, врывающийся в приоткрытую створку, жадно обтекал кожу, но она оставалась равнодушна к его укусам. Внимание приковала левая ладонь: на ней, забившись в складки кожи и под ногти, уродливой бурой коркой запеклась чужая кровь.       Гермиона резко развернулась и бросилась в ванную. Ледяная струя ударила по кисти, но она исступлённо тёрла кожу, пытаясь извести следы недавней расправы. В глубине души теплилась иллюзия: если приложить достаточно усилий, можно вернуть себе прежнюю чистоту, однако въевшаяся в самую суть грязь не поддавалась воде.       Мокрое прикосновение к предплечью заставило её опомниться.       Чёрная метка.       Грейнджер осторожно вела по контурам, старательно вычерчивая линии, проверяя, не исчезло ли клеймо вместе с грязью.       — В аду мне и будут рады, — пробормотала она, обращаясь к зеркалу. — Впрочем, я и так уже в нём.       В покоях царил мрак. Гермиона не собиралась зажигать свечи или оживлять камин; не вытирая ладоней, она рухнула на постель и сомкнула веки.       Она не хотела видеть этот дом, эту жизнь, саму себя. Ей до боли не хватало чего-то обыденного: вечернего чая, шуршания газет и ленивых прогулок с собакой.       — Не запираешь двери, — мужской голос выдернул её из вязкого забытья. — Опасно.       — Сюда, помимо меня, вхож только ты, — отозвалась Гермиона, не шелохнувшись. — Я думала, ты занят делом. На собрании твоё место пустовало.       — Лорд счёл мое присутствие излишним, — его силуэт кое-как угадывался в скупом лунном свете. — Голова?       — В норме.       — Не лги мне.       — Отвяжись, Северус, — она выдохнула. — Мне нужно поспать. По-настоящему. Больше, чем пару часов за раз.       — Дело не в режиме. Совесть — паршивая подушка.       — Бессонница, — отрезала она, надеясь, что он не станет лезть глубже.       — Разумеется. — В его интонации проскользнула узнаваемая насмешка. — Орден в курсе, кто прикончил Кингсли. Поттеру пора вешать твой портрет над камином вместо мишени.       — Ему стоило это сделать ещё пять лет назад, — Гермиона приподнялась на локтях, откидывая спутанные волосы со лба. — Когда я убила Дамблдора. Думаешь, Бруствер станет для Ордена кем-то особенным? После Грюма? После Люпина? Считаешь, что мне это простили? Они ненавидят меня до потери пульса. Одной смертью больше, одной меньше — для меня это уже ничего не меняет.       — Не простили, — подтвердил Снейп. — Но ты ошибаешься. Твой список начался не с Дамблдора. Он начался в тот день, когда ты не вернулась с кладбища.       Он развернулся, направляясь к выходу.       Гермиона сжала край одеяла так сильно, что заныли суставы. Память предательски подсунула запах сырой земли и мёрзлый гранит надгробий.       — Я не жалею! — выкрикнула она в спину уходящему учителю, прежде чем дверь окончательно закрылась. — Слышишь? Ни об одном своём поступке.       Осталось понять, кому предназначались эти слова: Снейпу или ей самой?       Гермиона вновь осталась наедине с собой.       Она бережно вела ладонью по телу, безошибочно находя все старые шрамы. Они хранили свою историю, пустив корни глубоко в душу. Грейнджер могла бы стереть их заклинанием, но не видела смысла. Какой толк в безупречной обёртке, когда изнутри ты — сплошное созвездие ран? Каштановые пряди непривычно аккуратно рассыпались по простыне. Пожалуй, волосы остались тем последним, что не изменилось в ней за пять лет. Если не считать чуть уловимого смрада смерти, которым они пропитались.       Ночное небо ярко мерцало звёздами, пока Гермиона пристально всматривалась в своё отражение. Зеркало во весь рост, спрятанное в глубине шкафа за рядами однотипных платьев, являлось её главной тайной. Стоило убедиться, что поместье погрузилось в сон — и Грейнджер распахивала резные дверцы, теряясь в зазеркалье.       Она забрала его из Хогвартса в ту самую ночь, когда тело Дамблдора сорвалось с Астрономической башни.       Пока Поттер пытался отыскать её в замке, она пробралась в кабинет директора, чтобы забрать свой первый «трофей».       Еиналеж — артефакт, обещающий показать сокровенное.       Когда-то Гарри видел в нём семью.       Северусу она упорно лгала, что видит саму пустоту; твердила, что у таких, как она, не бывает желаний. Но каждую ночь Гермиона возвращалась к нему, жадно всматриваясь в скрытую сторону своей сути. Возможно, когда-нибудь найдётся тот, кому она решится довериться. Если такой человек вообще существует.       — Ты довольно часто замираешь перед ним, — голос, лишённый всякой человечности, вызвал мощный разряд жути, который прошёлся вдоль позвоночника Гермионы. — Что ты там видишь?       Волдеморт материализовался за спиной так бесшумно, как если бы сама тьма обрела плоть и форму. Гермиона не дёрнулась, впитывая исходящий от него неестественный могильный холод. В зеркальной глади, прямо над её плечом, запульсировало нечто чудовищное.       Прежние черты Реддла стёрлись, уступив место серой, пергаментной материи, натянутой на череп так туго, что кости едва не прорывали её изнутри. Красные искры зрачков зловеще горели в глубоких впадинах, где не осталось и намёка на ресницы. Вместо носа зияли узкие вертикальные щели, через которые со свистом вырывалось ядовитое зловоние. Рот превратился в рваную, синюшную щель: там проглядывался ряд острых жёлтых игл, больше напоминавших зубы глубоководной рыбы, чем человеческие.       Любое уничтоженное звено его бессмертия выжигало на этом облике новые следы: глубокие трещины, сочащиеся липкой сукровицей, и язвы омертвелой синевы. Не жизнь, а агония, застывшая в лике монстра, растерзавшего собственную суть ради вечности.       — Ничего, — прошептала Гермиона, глядя в это кошмарное отражение. — Уже очень давно я не вижу в нём ничего, мой Лорд.       — А когда-то видела?       — Нет.       Волдеморт провёл длинным, костлявым пальцем по узорчатому краю рамы, и позолота потемнела. Пространство запульсировало от его магии.       — Ложь — это привилегия слабых. Ты же не считаешь себя таковой? — он склонился ближе, так что его отвратное, свистящее дыхание чиркнуло её висок. — Зеркало не показывает пустоту живым. Оно топит смотрящего в образах, пока в его груди бьётся сердце, а в голове роятся жалкие мечты. А вот мертвецы, лишённые дыхания и желаний, видят в нём обычное стекло.       Острый ноготь Лорда замедлился под надписью.       «Erised stra ehru tyt be cafru oyt on wohsi».       Раздался неприятный скрежет.       — Твой покойный директор упивался своей ложью, называя этот артефакт пассивной ловушкой для дураков. Сентиментальное дерьмо для школьников. Истину вымарали малодушные выродки, дрожащие перед бездной подлинного могущества. Они стёрли имя мастера и выжгли память о цели его труда.       Гермиона сглотнула, а сердце неприятно кольнуло. Вовсе не из-за страха.       — Это зеркало ковали не для грёз. Его создали в подземельях Ноттингема для пытки застоем. Мастер вырвал глаза умирающей дочери и запер её скулящую душу внутри этой линзы. Она ослепла для реальности, но обрела зрение для чужого безумия. Артефакту плевать на твои мечты. Ему нужна жизнь. Жратва. Оно ждёт, пока очередной идиот скрючится перед ним, чтобы методично высасывать из него волю, каплю за каплей, предлагая взамен фальшивый отблеск того, чего никогда не будет.       Волдеморт вновь посмотрел на отражение своей приспешницы.       — Еиналеж показывает не то, что ты хочешь. Оно подсовывает тебе то, что окончательно тебя прикончит. И если ты видишь в нём одну серую поверхность… — он сделал паузу. — Значит, в тебе больше не осталось плоти для его зубов. Ты выпита досуха.       По затылку пополз колючий иней, сковывая мышцы шеи.       — Если ты не лжешь, — продолжил он, отстраняясь, — то ты стала тем совершенным клинком, который мне нужен. Завтра в полдень будет собрание. Я хочу, чтобы ты присутствовала.       Жгучая конвульсия прошила внутренности. Гермиона заставила себя разомкнуть губы, превозмогая неуместный, позорный мандраж, внезапно вскипевший в крови. Подчинить себе реакцию стоило колоссальных усилий.       — Мне кажется, я никогда не пропускала собраний.       — Завтра будут все. Ты не особо жалуешь подобные встречи.       — Я исполню любую вашу волю, мой Лорд, — Гермиона склонила голову в глубоком, выверенном поклоне в знак абсолютного подчинения.       — Завтра, в полдень. Я жду тебя.       Она оставалась неподвижной, практически не дыша, пока шорох его походки не затих в глубине коридора. Тогда она позволила себе выпрямиться.       И снова — вакуум одиночества. Оно обволакивало, приторное и ядовитое, становясь тем исключительным видом действительности, которую она ещё могла выносить.       Зеркало затягивало, живясь Гермионой до самого рассвета, как ненасытный паразит. Она припадала к мутной плоскости, как к источнику с ядом. Реальный мир за пределами рамы окончательно терял смысл и вес. Когда-то Дамблдор предостерегал Поттера, твердя о безумии, подстерегающем у этого артефакта, но старик забыл упомянуть: лишиться рассудка в этой фиктивной безмятежности приравнивалось к уникальному способу не проникаться тем, как заживо распадается всё человеческое.

***

      Чёрное платье плотно обхватило фигуру, подчёркивая хрупкость талии и мягкий изгиб груди. Вряд ли в этом поместье нашёлся бы ценитель красоты, не мечтающий при этом вскрыть ей горло. Выпрямленные волосы укрыли плечи, а через локоть свисал плащ.       Каблуки выстукивали скупой, методичный ритм по мрамору трапезной, пока она приближалась к своему законному месту — по правую руку от Тёмного Лорда. Гермиона неизменно занимала кресло подле Повелителя, становясь живым воплощением его воли и мишенью для чужой ненависти. В монохромном оцепенении зала вызывающим акцентом оставалась бордовая помада. Её густой, винный цвет пугающе точно копировал оттенок запекшейся крови, въевшейся в стыки каменных плит под ногами.       — Гермиона… — Долохов поднялся, и в его вкрадчивом приветствии послышались нотки сомнительного радушия. — Рад видеть тебя в добром здравии.       — Взаимно, Антонин. Кажется, я не заставила себя ждать.       — Ничуть, — Пожиратель ухмыльнулся. — Не ожидал встретить тебя, среди нас, «простых» слуг.       — Моё присутствие — не прихоть, Антонин, а приказ. Лорд пожелал, чтобы сегодня я была здесь, — она сделала паузу, наслаждаясь тем, как вытянулось лицо Пожирателя при упоминании прямой воли Хозяина. — Очевидно, грядёт нечто масштабное. И я бы советовала тебе сосредоточиться на предстоящих задачах, а не на моём графике.       Долохов вальяжно откинулся на спинку стула.       — Твоё рвение вызывает… кхм… искреннее восхищение, — он переплёл пальцы, намеренно растягивая слова. — Такая преданность… такая самоотдача.       — Те, кто не отдают себя без остатка, обычно заканчивают в могиле.       Пожиратель продолжал что-то говорить, но Гермиона уже не слушала. Она не любила Долохова за его страсть к излишнему словоблудию — стоило зацепиться с ним, и потоки его навязчивой болтовни становились физически невыносимыми.       Зал наполнялся. За какие-то десять минут почти все места заняли: прибыли Эйвери, Паркинсон, Нотт, Гойл, Джагсон, Крэбб, Макнейр и Руквуд. Вскоре появились и Лестрейнджи — Беллатриса сразу заняла позицию, с которой могла травить Гермиону своим неотступным, едким вниманием.       Пока в угасающем магическом мире еще помнили о «Священных двадцати восьми», здесь, в тени, правили «Тёмные четырнадцать» — костяк из самых преданных и жестоких прихвостней Волдеморта. Большинство из них имели боевой опыт первой войны, и Гермиона Грейнджер оставалась «новым» звеном, вклинившимся в старую гвардию.       Едва Яксли и Люциус Малфой успели занять свои места, как в зале воцарилась совершенная, неживая молчанка.       Появился Реддл.       Его действия отличались отсутствием излишней суеты; он занял место во главе стола.       — Мы с вами так давно не собирались в полном составе, — начал Тёмный Лорд.       Гермиона услышала, как Люциус, сидевший по правую руку от неё, сглотнул. Холёные пальцы Малфоя, сжимавшие набалдашник трости, побелели от напряжения.       — Горько признавать, что наступили времена, когда простая чашка чая в кругу соратников стала роскошью, — Реддл коснулся края пустого фарфорового кубка, стоявшего перед ним. — Беспокойные дни. Но всё же мы здесь, и у нас есть темы для обсуждения.       Он переключился на Макнейра. Тот вздрогнул, словно получил удар током.       — Уолден, начнём с тебя. Как наши успехи в Ирландии?       — Мой Лорд, — мужчина склонил голову так низко, что его подбородок коснулся столешницы. От него пахло дешёвым табаком и застарелым железом — запахом скотобойни. — Всё идет по плану. С последними повстанцами покончено сегодня на рассвете. Мы не стали тратить время на допросы — их крики отвлекали от работы. Сейчас там остаются Роули и Трэверс; под их началом достаточно сил, чтобы выжечь любую случайную искру неповиновения.       — Прекрасно, — выдохнул Лорд, и по залу пронесся сквозняк, колыхнувший пламя свечей. — Люблю, когда наши встречи начинаются с вестей, окроплённых кровью предателей. Это бодрит аппетит лучше любого вина.       Он повернул голову к Ориану Паркинсону. Тот подорвался с места, вытянувшись в струну, будто солдат перед расстрельным взводом.       — Мой Лорд! Не смею вас разочаровывать. Министр Австрии… он… он оказался на редкость сговорчив после того, как мы навестили его загородную резиденцию. Он выразил полную поддержку вашему курсу. В официальном письме указано, что Австрия готова передать в наше распоряжение любые ресурсы — золото, артефакты, людей — по первому вашему требованию. Они напуганы, мой Лорд. Ползают на коленях.       — На коленях… Хорошая позиция для министра. Пожалуй, самая подходящая.       Гермиона внимала отчётам с тем бесстрастным оцепенением, которое свойственно изваяниям. К сожалению, — а, может, и к какому-то извращённому удовлетворению — она всё это знала: ведала о перемещениях в рядах Пожирателей больше, чем они сами; понимала, кто, куда и с какой целью был брошен, и какая развязка — триумфальная или бесславная — венчает любую вылазку.       Эти собрания никогда не созывались ради подлинного обмена сведениями. Всего-навсего пустая церемония, сакральный ритуал покорности перед чем-то по-настоящему значимым — изощрённой расправой или редкой милостью. В этом театре теней за каждым закрепилась своя роль, и отчуждённое безразличие Гермионы никого не смущало.       Вслед за Паркинсоном потянулась нескончаемая вереница докладов от всех приглашённых. Унылое многоголосие сливалось в монотонный гул, изредка прорезаемый ядовитыми ремарками Лорда.       Гермиона выжидала, когда черёд дойдёт до неё — она неизменно оставалась финальным аккордом, изысканным лакомством в завершение этого мрачного пиршества. Она понимала: известия, принесённые ею, станут для Лорда исцеляющим эфиром. Или чем он обычно заполнял те бездонные каверны, что зияли там, где когда-то теплились человеческие привязанности?       — Люциус, я внимательно слушаю тебя.       — Мой Лорд, — платиновая голова склонилась в смиренном жесте, — приготовления к таинству завершены. Всякое дитя, в чьих жилах течёт достойная кровь, готово принять Чёрную метку. Требуется утвердить дату.       — Отрадно. Ну и под занавес. Гермиона… поведай о своих триумфах.       — Вчера пал действующий лидер Противостояния — Кингсли Бруствер. Среди участников Ордена числятся единицы: Джордж и Рональд Уизли, Нимфадора Тонкс, Флёр Делакур, Минерва МакГонагалл и, разумеется, Гарри Поттер. Горстка безумцев, лишенных опоры. Я не думаю, что они долго продержатся на плаву.       — Они всё ещё цепляются за призрачную надежду потому, что мальчишка дышит, — подхватил Волдеморт. — Но ему недолго осталось. Сокрушительный удар по самому сердцу Ордена нанесла наша дорогая Гермиона. Ты превзошла все ожидания.       — Покорно благодарю, мой Лорд.       Гермиона рассчитывала, что на этой ноте её участие в совете подойдёт к концу. Она озвучила именно те вести, которых так жаждал Повелитель, и выслушала все сводки с рубежей.       Общее положение Пожирателей выглядело не просто устойчивым — оно граничило с абсолютным господством, но это осознание не приносило облегчения. Головная боль вновь забилась в висках, настойчиво требуя внимания.       — Что же, — Волдеморт поднялся, и уже это заставило присутствующих затаить дыхание, — не смею более никого обременять своим обществом. Прошу остаться Гермиону и Люциуса.       В мгновение ока трапезная опустела. Шорох мантий и хлопки аппарации стихли, оставляя троих в оглушительном безмолвии высокого зала.       Грейнджер не могла вообразить, какая нить могла связать её и Малфоя-старшего в рамках одного поручения. Этот чистокровный сноб питал к ней столь истовую ненависть, что она сдавалась осязаемой. Они сходились, разве что, во взаимности своих чувств. Никто из прихвостней не выказывал в её адрес столь неприкрытой враждебности и брезгливости. Им стоило лишь пересечься в одном пространстве, как воздух вокруг искрился от невысказанных проклятий.       — Люциус, — нарушил тишину Лорд, — скольким отрокам суждено пройти через ритуал?       — Восьмерым. Это первенцы — дети Ваших вернейших сподвижников, — Люциус склонил голову, стараясь не смотреть в сторону Грейнджер. — Драко Малфой, Пэнси Паркинсон, Дафна и Астория Гринграсс, Винсент Крэбб, Грегори Гойл, Блейз Забини и Теодор Нотт.       — Гермиона, ты всех их знаешь?       — Да, мой Лорд, — ответила она, с трудом справляясь с пульсирующей болью. — Все они — мои сокурсники по Хогвартсу.       — Хорошо. Люциус, Гермиона будет заниматься воспитанием наших юных птенцов. Она подготовит их к принятию Метки.       Между ними повисла душная пауза. Малфой-старший повернул голову, одарив девушку коротким, пренебрежительным взглядом, как если бы наткнулся на пятно плесени на дорогом ковре.       — Мой Лорд… — голос Люциуса дрогнул, он в который раз склонился в глубоком поклоне, пытаясь скрыть исказившееся лицо. — Ваша мудрость безгранична, и я… я смею задаться вопросом, не станет ли это чрезвычайно тяжким бременем для… юной мисс? Мой сын и остальные… они воспитаны в строгих традициях. Боюсь, им будет трудно принять наставления от… — он запнулся, подбирая слово, которое не стоило бы ему жизни, — от того, кто не разделяет их наследия по праву рождения.       — Гермиона, — сталью лязгнул её голос, перебивая его трусливое раболепие. — Меня зовут Гермиона, Люциус. Я наивно полагала, что твоего атрофированного мозга достаточно, чтобы усвоить столь короткое сочетание звуков.       На щеках Малфоя-старшего проступили пятна гнева, боровшегося со страхом перед Лордом. Он выпрямился, и радужки серых глаз вспыхнули фанатичной злобой.       Люциус поправил манжету, восстанавливая остатки своего хвалёного самообладания.       — Твоя самоуверенность, Гермиона, столь же утомительна, сколь и твоё происхождение, — процедил он, еле шевеля губами. — Ты можешь примерять на себя любые имена и титулы, но для меня ты всегда останешься досадным недоразумением в этом зале. Я не опускаюсь до бесед с теми, чьё место — в сточных канавах магического Лондона, а не по правую руку от моего Повелителя.       Внутри Гермионы всё выжигало адским пламенем. Волдеморт не прерывал их. Напротив, в воздухе разлилось его токсичное удовольствие. Лорд упивался этим столкновением, как сибарит, наблюдающий за дракой породистых псов.       Люциус, очевидно, пришёл к тому же выводу. За его спонтанной храбростью скрывалось не мужество, а результат тонкого расчёта: он понял, что сегодня Хозяин не против зрелища. Им позволяли эту вольность, поощряя конфликт молчанием.       Но как далеко простирается это позволение?       — Что ты сказал? Повтори. Ещё раз.       — Твоя кровь настолько замутнена, что это мешает слуху. Я сказал, что ты — грязь. И сколько бы ты ни упражнялась в злословии, ты никогда не сможешь смыть с себя это позорное клеймо.       Гермиона неуловимым движением выудила палочку из внутреннего кармана плаща, покоившегося на спинке стула. В одно мгновение её рука взметнулась, замирая в считаных дюймах от переносицы Малфоя. Воздух между ними, казалось, начал густеть и плавиться: на кончике древесины уже закипало сырое, неразбавленное Непростительное, рвущееся с языка смертоносным шепотом.       — Рискнёшь ещё раз изрыгнуть это слово? Давай, Люциус. Облегчи мне задачу. Скажи это.       Малфой не отпрянул. Напротив, он подался вперёд, прямо на острие, и его лицо исказила торжествующая гримаса.       Он рассмеялся. Сухим, клокочущим смехом человека, который в своём падении решил забрать с собой её гордость.       И пока палочка в её пальцах мелко дрожала, не в силах сдержать натиск злокачественной магии, в её лицо прилетел плевок. Малфой плюнул в неё, и зашёлся в новом приступе лающего хохота.       Этот жест, омерзительный в своей первобытности, в одно мгновение уничтожил всю выдержку.       — Грязь… — выдохнул он, упиваясь собственной дерзостью и тем, как капля его слюны стекает по её щеке.       Гермиона даже не моргнула.       — Сдохни в этой грязи, Люциус. Круцио!       Люциус рухнул на пол, как отрезанная от красных нитей марионетка. Его тело, ещё секунду назад полное спеси, в одно мгновение превратилось в комок бьющихся в конвульсиях мышц. Гермиона шагнула вперёд, и её острый каблук с хрустом пригвоздил плечо мужчины к мрамору, фиксируя его, как редкое и надоедливое насекомое на игле. В бездонной черноте её зрачков вместо искр бушевало концентрированное пламя, питавшее проклятие.       Тёмный Лорд наблюдал за этой экзекуцией с религиозным упоением. Его забавлял этот контраст: хрупкий фарфоровый силуэт девушки и та разрушительная, первобытная мощь, которую она извергала. Он воспринимал юную Грейнджер венцом его творения, прекрасной инвестицией в будущее Империи.       Её сломили и пересобрали заново в том возрасте, когда другие учатся накладывать дойстойные щитовые чары. Она стала управляемым, истребительным оружием в его руках — феноменом, не имевшим аналогов. Никто из тех, кто носил Метку в свои юные годы, не обладал такой пугающей концентрацией силы и интеллекта. Ирония, которую Реддл смаковал с особым цинизмом, заключалась в том, что это совершенство облачалось в накидку «грязнокровки».       Нескончаемые минуты её «перевоспитания», всякий крик, который он когда-то вырвал из неё самой в подвалах поместья, отныне возвращались миру сторицей. Она не просто усвоила урок — она стала самим уроком. И всё же, созерцая её триумф над бравым Малфоем, Лорд испытывал призрачный укол досады.       В его композиции всё ещё оставались огрехи, которые невозможно исправить ни пытками, ни внушением. Корни проблемы уходили в основополагающие принципы. Он мог выжечь из неё гриффиндорское милосердие, мог научить её наслаждаться агонией врагов, но он не мог изменить её кровь.       Шедевр, созданный из низшего материала. Бриллиант, рождённый в сточной канаве.       В этот момент для Люциуса перестало существовать время.       Круциатус не знал милосердия; он вгрызался под эпидермис, словно мириады раскалённых игл, прошивая нервные окончания и превращая слюну в кипящий свинец. Кости не просто «ломало» — это напоминало крошение тупым долото внутри живого мяса. Мозг закипал в черепной коробке, а глазные яблоки, налившиеся багровой сеткой лопнувших сосудов, чуть ли не вылетали из орбит от запредельного внутреннего давления.       Это симфония разрушения: связки Люциуса рвались, превращая истошный крик в нечеловеческий хрип. Пульсировали вены, готовые лопнуть от невыносимого электрического разряда, который Грейнджер вливала в него через палочку. В этот миг Малфой страстно, до исступления желал одного — чтобы его сердце, наконец, не выдержало и остановилось. Умереть было бы роскошью, но Гермиона держала его на самом краю, не давая сознанию милостиво провалиться во тьму, заставляя его проживать каждую секунду этой бесконечной, дробящей вечность боли.       — Достаточно, — приказал Волдеморт. — Опусти палочку, Гермиона. Ты его уничтожишь, а он мне ещё пригодится.       Она не сразу разорвала контакт. Грейнджер выждала ещё одну, бесконечно долгую секунду, позволяя последнему разряду боли впиться в изломанное тело Малфоя, и затем плавно опустила руку.       — Простите, мой Лорд, — произнесла она, отступая.       Люциус остался лежать на мраморе, жалкий и смятый, как выброшенная на берег медуза. Его пальцы всё ещё судорожно скребли по камню, а изо рта вырывался прерывистый, свистящий хрип.       — Это весьма доходчивое и наглядное пособие для тебя, Люциус, — с нескрываемым смешком произнёс Реддл. Он не посмотрел на своего верного слугу, продолжая созерцать Гермиону с видом гордого творца. — Теперь, надеюсь, вопросы о целесообразности отпали сами собой. Разумеется, любой из моих людей способен наложить Непростительное, но я желаю, чтобы именно она прививала вкус к истинной силе нашему новому поколению. Вставай, приведи себя в надлежащий вид, Малфой. У нас ещё много работы.       Оставив Люциуса собирать осколки своего достоинства на мраморе, они покинули трапезную.       Соседняя гостиная встретила их удушливым запахом застоявшейся пыли и старой бумаги. Тяжёлые синие шторы наглухо перекрывали окна, камин встречал выстуженной чернотой, и лишь тусклые настенные лампы дрожали одинокими островками света. На кофейном столике стояла ваза с высохшим до состояния трухи букетом.       Гермиона никогда не видела это поместье при свете дня. Само солнце брезговало касаться этих стен, оставляя их во власти вечного полумрака.       — Ты помнишь тот вечер, когда состоялось твоё посвящение? — начал Лорд. — Я хочу, чтобы ты подготовила их, Гермиона.       — Кто? — она точно знала, что он понял её вопрос.       — Ты сама сделаешь этот выбор.       — Какова моя роль в этом? — Гермиона чуть прищурилась. — Наставник направляет руку, но не держит клинок.       — Ты будешь проливать первую кровь. Тебе и выбирать, чей крик станет их первым уроком.       — Разве тяжесть содеянного не должна целиком ложиться на того, кто принимает Метку? — Гермиона позволила себе выверенную полуулыбку. — Когда я стояла на их месте, Повелитель, за моей спиной не нашлось никого, кто бы разделил со мной этот груз.       — Я слышу обиду в твоём голосе? — съязвил Реддл. — Неужели в тебе проснулась тоска по утраченной невинности? Впервые.       — Обида — удел слабых, мой Лорд. Я говорю о методах, — отрезала она, не дрогнув под его натиском. — Я считала совершение убийства нерушимым условием ритуала, закаляющим волю.       — Условия меняются тогда, когда я этого пожелаю, — произнёс он, подходя ближе. — Мне нужно, чтобы они увидели тебя в деле. Вот…       Он извлёк из складок мантии узкий, сложенный вдвое пергамент и протянул его ей.       — Сделай свой выбор. Мне любопытно, чьё имя тебе приглянётся.       Гермиона приняла это подношение. Она не успела вчитаться в строки, выведенные каллиграфическим почерком, как в комнате стало совсем тихо.       Тёмный Лорд исчез, не оставив после себя и малейшего колебания воздуха. Он знал: выбор, который он ей навязал, будет не просто нелёгким — он будет вскрывать старые шрамы.       В тусклом свете настенных бра имена на пергаменте оживали:       Нарцисса Малфой.       Летиция Забини.       Одри Нотт.       Мишель Паркинсон.       Оливия Гринграсс.       Эмили Крэбб.       Шарлотта Гойл.       Северус Снейп.       Восемь имён. Восемь опор, обречённых рухнуть ради того, чтобы их дети окончательно утонули во тьме. Логика Реддла поражала прозрачностью и беспощадностью: матери. Ближайшая плоть и кровь тех, кого ей предстояло «воспитать». Но для сестёр Гринграсс отвели одну строку, и потому восьмое имя превратилось в личное послание.       Северус Снейп. Не случайность или ошибка. Это короткое резюме её нынешнего статуса: Лорд проверял, осталась ли в ней хоть капля привязанности к наставнику, или же она окончательно превратилась в его цепного пса.       Память, эта неумолимая стихия, мгновенно швырнула её назад, в тот далёкий вечер, когда мир для неё навсегда перестал быть цветным. Она снова почувствовала ту странную, пугающую лёгкость в руке, прежде чем с кончика палочки впервые сорвалось осознанное Непростительное. Ослепительная, ядовито-зелёная вспышка вспорола сумерки, стремительным лучом ударив в грудь рыжеволосой девочки.       Джинни Уизли повалилась камнем на землю. На её лице не отразилось осознания — только бесконечное удивление, запечатлённое в предсмертном миге. А в это время Волдеморт, ласково придерживая обмякшее запястье Гермионы, выводил на её предплечье Чёрную метку. Он использовал вместо чернил ещё горячую, липкую кровь Джинни, навсегда впечатывая предательство в её плоть.       Гермиона сжала пергамент в кулаке. Тогда она убила подругу, чтобы выжить самой. Теперь ей предлагали убить наставника, чтобы выжили другие.