Свое и личное

Илья стучится в дверь номера. Петр откладывает учебник в сторону и идет ко входу. Малинин не стал утруждать себя предупреждениями о своем приходе и просто пришел, когда ему вздумалось. Петр открывает дверь. Илья заходит, не здороваясь, в самой неприметной одежде и с сумкой в руках. Куртку он сразу вешает на крючок у входа, сумку кидает на пол под вешалкой и заходит внутрь. Гуменник идет следом. — Чая нет. Могу предложить молоко, просто кипяток, и у меня остался сок яблочный, — говорит Петр, наблюдая, как старательно прячущий взгляд Илья садится на край кровати. — Не хочу, — выдавливает из себя наконец Малинин, и его глаза подозрительно блестят. Петр старательно игнорирует этот блеск и наливает сок в два стакана. Один подает Малинину. — Я же сказал, что не хочу. — А я больше не спрашиваю. Пей, — Илья кривит губы, глаза начинают блестеть еще больше, но он все равно пьет. — Идем гулять или будем смотреть телевизор? — Серьезно? Это все, что ты скажешь? — А что ты хочешь услышать? — Гуменник садится на кровать рядом, откидывается на спинку и толкает пульт от телевизора Илье. — Мне нечего тебе сказать. — Да брось, — Илья шмыгает носом и берет пульт в руки. — Всем есть, что сказать. О том, как я всех разочаровал, подвел, не оправдал надежд, — он бездумно переключает каналы, ища хоть что-нибудь на английском или на русском. В конце концов на итальянском ни он, ни Петр ничего не понимали. — «Развалил программу, перестал бороться» — передразнивает Илья чьи-то злые слова. Петр уверен на практически сто процентов, что это кто-то из тренерского штаба. Отец, наверное. Мать Ильи такого бы не сказала. На очередном канале показывают новости, и во весь экран выводят фотографию валяющегося на льду Малинина. — Ну с этого ракурса у меня неплохая задница, — мрачно шутит Илья, но не переключает канал. Петр забирает пульт и переключается на нетфликс, тыкая на первый попавшийся сериал с русской озвучкой. — У тебя с любого ракурса неплохая задница, — говорит Гуменник как бы между прочим. Они по-прежнему находятся с разных сторон кровати. Илья всегда ревностно оберегал свое личное пространство, и поэтому Петр к нему старается не лезть. Подуспокоится и сам придвинится поближе. — Серьезно? Это все, что ты скажешь? — опять кусается Илья, но как-то так, уныло, по инерции. Он расстегивает кофту и швыряет куда-то в сторону. Тянется и забирает стакан с соком из рук Гуменника. Допивает, убирает на тумбочку. — Я бы хотел выслушать все имеющиеся ко мне претензии за раз и дальше жить спокойно. — Хорошо. Не разводи бардак в моей комнате, — говорит Петр, продолжая краем глаза смотреть глупый сериал по телеку. — И мало ли что ты хочешь. Присказка есть такая, русская, помнишь? — Илья аж задыхается от возмущения, и глаза его теперь блестят не от невыплаканных слез, а от злости. Снимает еще одну кофту и швыряет в другую сторону. Вещь пролетает мимо Петра и падает на пол. — Ну и остальное сними тогда уж. Прекращай истерику. Ты ведь не ругаться пришел ко мне. Иди сюда, — Петр протягивает руку в сторону Ильи. Тот замирает. Кофт, которыми можно бросаться, у него не осталось, он стоит в одной футболке и джинсах. Из вредности Илья снимает носки и кидает их в другой угол. — Не найдешь же потом, в чем к себе пойдешь? — Твои возьму, — грубит Илья, опять шмыгает носом и садится рядом, также опираясь на спинку кровати. Петр обнимает его и тянет на себя, пока кудрявая бедовая голова Ильи не оказывается у него на груди. Гуменник легонько гладит его по спине, иногда успокаивающе похлопывая. — Я не рыдающий младенец, чтобы так меня успокаивать. Я знаю эти трюки, не используй их против меня, — возмущается Малинин, но уже тускло, не так ярко. Петр чмокает его в макушку. — Спасибо, что пришел, — шепчет Гуменник. — А к кому мне еще идти? У меня только ты есть, — Илья съезжает еще чуть-чуть ниже, расслабляясь в чужих объятиях. — Если ты, конечно, не решил со мной расстаться под шумок. — Расстаться? — хмыкает Петр. — С чего вдруг? — Ну… Мы почти не общались в последние месяцы. Мы даже здесь ни разу вместе никуда не выбрались. Еще я читал, что ты встречаешься с Петросян… Мало ли, вдруг тебя на детей потянуло. А я уже староват, знаешь, — вываливает Малинин скопом свои страхи. В любой другой ситуации Гуменник посмеялся бы над глупой ревностью Ильи, но ситуация к смеху не располагала. — Она вроде совершеннолетняя, — пытается вспомнить Петр. — Она выглядит как тринадцатилетка, и я видел, как она на тебя в Пекине вешалась! — шипит Илья куда-то в плечо Петру. У Малинина дрожат губы, весь его хваленый самоконтроль рушится, ломается, и он вываливает все, что у него на душе. — И она постоянно рядом. И вы с ней не соперники. И она явно не переставала с тобой разговаривать из-за подготовки к Олимпиаде. И она… — Петр поднимает свободную руку и засовывает Малинину палец в рот. Опешивший Илья цапает его за фалангу и возмущенно подскакивает. — Я тебе что, кот? Пальцы мне в рот он пихает! — Извини, я хотел тебе на губы палец положить. Ну типа как в кино. Помолчи, детка, не говори глупостей и все такое, — Малинин закатывает глаза, слушая эту речь от Петра. Крутит у виска. — Ну и у Петросян есть один большой недостаток. — Какой? Ее пошлая программа под Джексона с постоянными касаниями паха считается за недостаток? — Она не ты, — договаривает Петр. Илья скрещивает руки на груди и выжидающе смотрит на Гуменника в ожидании продолжения, но тот просто молча смотрит. — И все? У нас все нормально? — неверяще уточняет Малинин, подгибая под себя босые ноги. — Мы дальше будем вместе, приезжать друг к другу в отпуск и все такое? — Ну сейчас мы закажем ужин, поедим и будем долго и упорно обниматься. Передавать тепло друг к другу. И все такое, — Петр снова тянет Малинина на себя, заставляя лечь обратно. Накрывает их обоих одеялами. Выключает свет. Понижает звук у сериала. Снова чмокает в затылок Илью. — Все будет в порядке. Ты будешь в порядке. Мы будем в порядке. — Я должен был это сделать, — шепчет Илья совсем тихо, давя в себе всхлип. Он весь дрожит, и Петр крепче прижимает Илью к себе. — Обязан. Я просто вышел и… Все. Стена. Аут. Я сделал это столько раз, и не смог в самый нужный момент. Ты, кстати, снова меня выиграл, — футболка Гуменника становится влажной. Илья тускло, практически неслышно плачет. Петр гладит его по спине. Прижимает его к себе еще ближе. Малинин вцепляется в него руками и ногами. — Ну значит, попробуешь еще раз. Нас, надеюсь, допустят, и ты попробуешь еще раз. — Я очень постараюсь. Ты как? Тебе много порезали, — Илья вытирает слезы футболкой, естественно, не своей, и тыкается носом в чужую шею. — Ну я на международной арене никто и звать меня никак. Обидно, конечно, но сам виноват. Много отдал в короткой. И в произвольной не то что бы был идеален. Но в принципе все прошло… Нормально? Не знаю. Я рад, что это закончилось, — Гуменник пожимает свободным плечом. — Откатать показалку и все. — Я откажусь, наверное. Скажу, что травма. Я не могу, просто не могу. Снова выходить перед всеми этими людьми, на эту арену. Слушать про то, как я не оправдал надежды, провалился, проиграл. Мне тошно. Интересно, хоть кто-то чувствует весь этот олимпийский праздник, или все про него только говорят? Петр ничего не отвечает. Просто снова чмокает в макушку. Олимпиада почти закончилась. Они совсем скоро смогут дальше жить спокойно.