Свобода...?

Сквозь мутную пелену сознания пробивался стук. Назойливый, громкий, чужой. Иван поднял голову от стола, залитого дешевым пойлом. Веки слипались, в глазах двоилось, но стук не прекращался. Кто-то ломился в дверь его квартиры — той самой, в которой он теперь жил один в огромной, внезапно ставшей чужой стране. Тело слушалось плохо. Ноги казались ватными, а внутри, под ребрами, что-то неприятно хлюпало. Он знал — это гниение. Страна умирала, идея умирала, а вместе с ними разлагался и он. Бессмертие давало лишь отсрочку, превращая агонию в бесконечную пытку. Стук повторился. Настойчивее. Иван, цепляясь за стены, поплелся в коридор. В мутной голове теплилась глупая, отчаянная надежда: может, Беларусь одумалась? Может, Украина вернулась? Может, кто-то из еге бывших республик решил, что без него им не выжить? Рука, дрожащая и бледная, легла на дверную ручку. Он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы увидеть гостя одним глазом. И ослеп. Свет. Яркий, невыносимый, солнечный свет лился от фигуры, стоящей на пороге. Альфред Джонс сиял улыбкой во все тридцать два зуба, его ахоге торчало победно, голубые глаза горели восторгом. Он был здоровым, румяным, полным жизни — полной противоположностью тому, во что превратился Иван. — С освобождением тебя! Голос Альфреда громыхнул в тишине подъезда, и Ивану показалось, что стены сейчас рухнут. Американец, не дожидаясь приглашения, толкнул дверь и шагнул внутрь. Его ботинки громко застучали по полу чужой квартиры. Иван попятился, споткнулся о собственные ноги, едва не упал. — Какого черта ты здесь делаешь?! — прошипел он, собрав остатки сил и вцепившись ослабевшими пальцами в плечи незваного гостя. Альфред остановился. Его взгляд скользнул по Ивану — по осунувшемуся лицу, по тусклым фиолетовым глазам, по сгорбленной фигуре, по дрожащим рукам. В его взгляде мелькнуло что-то… оценивающее. А потом он улыбнулся. Широко, открыто, но отчего-то по спине Ивана пробежал холодок, не имеющий отношения к болезни. Альфред шагнул вперед. Иван отступил. Альфред сделал еще шаг. Иван уперся спиной в стену коридора. И тут он с ужасающей ясностью осознал, что теперь он ниже. Слабее. Альфред нависал над ним, загораживая собой тусклый свет единственной лампочки. — О, милый мой русский друг… — Альфред растягивал слова, смакуя каждое. Его голос звучал мягко, почти ласково, и это было страшнее любой грубости. — Ты же понимаешь, что ты проиграл. Иван дернулся, попытался высвободиться, но хватка на его плечах была железной. Альфред наклонил голову, и в его небесно-голубых глазах что-то блеснуло. Что-то, чего Иван никогда раньше не видел в этом вечном ребенке. Что-то ненормальное. Дикое. Хищное. — А значит… — голос понизился до шепота, — теперь ты играешь по моим правилам. Альфред приобнял его. Осторожно, почти нежно, как старую, ценную, но уже ненужную вещь. Иван замер, чувствуя чужое тепло через тонкую ткань рубашки. Губы Америки едва коснулись его виска — невесомо, но от этого прикосновения по всему телу Ивана пробежала дикая, судорожная дрожь. Не от холода. От отвращения, смешанного с чем-то еще, чему он не хотел давать названия. — Да ты в край охуел! Злость придала сил. Иван дернулся, замахнулся, вкладывая в удар всю свою ярость, всю боль, все унижение последних месяцев. Но кулак, который когда-во ронял медведей и ломал кости врагам, теперь встретил пустоту. Альфред легко перехватил его запястье — кожа да кости — и завел руку Ивана ему за голову, прижимая к стене. Иван был пойман. Беспомощен. Сломан. Альфред склонился к его уху, обжигая дыханием. — Теперь, — прошептал он, и в этом шепоте не осталось ничего детского, — будем вместе строить новый мир, Ваня. В этом «вместе» не было предложения. Это был приговор.