Белая земляника

Ступеньки скрипучего крыльца старой Норы после войны деревянные и влажные от только прошедшего ночного ливня, они выходят в белую землянику и угловатые кусты алых роз. Тогда весь двор погружается в потусторонний шелест зелёной листвы. Тёмно-серые тучи, едва видимые в свете ясной луны, не решаются впустить рассвет. Да Гермиона и не хочет познавать опаляющее солнце. Ей хочется туда, где будет он. Её всегда шутливый, задорный и смелый весельчак. Рыжий, с дурацкими веснушками по всему телу и собственным магазином волшебных розыгрышей. Но его здесь нет. И никогда уже не будет. Почему ей кажется, что всё это – всего лишь дурной сон? Сейчас развеется воспоминание, и память навсегда покинет её смышлённую голову. Грейнджер делает осторожный шаг. Затаившиеся капли дождя липнут к босым ногам, оставляя мокрые отпечатки. Но Гермионе не холодно и не страшно. Ей грустно и одиноко. Девушка заворачивает за угол дома, острые наконечники ветвей тянутся к её оголённым плечам, оставляют после себя крохотные порезы, образуют причудливые узоры из капелек крови. Тьма погружается в неё полностью, окутывает с ног до головы. А уже теперь наступает сухость, накатывает страх. Гермиона вообще мало что помнит из своей жизни. Разве что, победу, самых близких людей, выстрелы смертельных заклинаний и много-много ликования. Звёзды больше не сияют в тусклом небе, а свет не мерцает в окнах жилых домов, яблочными пирогами и не пахнет, шерстяные свитера с индивидуальными инициалами не колятся. Гермиона успевает только удивиться тому, что ничему не поражается. Она любит его всем сердцем. Фред – это её личная светлая сторона, её личный закат в тумане. Она ищет его среди молний и гроз. Почему его нигде нет? Неужели это конец? Это ведь его родной дом. Его семья. Его друзья и знакомые с детства окрестности. Его покоцанная со всех возможных сторон метла... Грейнджер смотрит вокруг себя – повсюду порозовевшие листья, размером с корешок деревца. Ей, кажется, мерещится, что здесь нет даже её самой. Она выходит с другой стороны, а там сразу наступает день. Нежданный, когда-то ясный, но сейчас такой угрюмый. Снова небо, схожее с тоской. Снова жалеет, что вышла на улицу в одном лишь летнем платье. Гермиону окутывают майские морозы. Она окидывает своим умным взглядом хорошо знакомую местность. Ничего не видно дальше ядрёного сада, будто двор лишь жалкий, несуществующий лепесток пространства, кривое зеркало души, не хранящее ни следа его всегда радостного лица, и только терпкий запах уличных костров олицетворяет пожар без огня. На крыше Норы собираются летучие мыши, их красные глаза сияют ярче любого дыма. Здесь витает запах соломенных котов, белой земляники и огородного перца. И как всё это понимать? Им нужно найти друг друга, встретиться, согреться в пламенной, сжигающей всё живое любви. Быть может, Грейнджер уже прошла сто двадцать с половиной километров. А вдруг ему сейчас морозно и одиноко? Вдруг облака не даровали ему покой потухших грёз? Возможно, Гермиона совсем не зря спотыкается о булыжник, нелепо падает на правое колено. Брызжет свежая кровь – словно липкий ягодный сок. Ветер треплет кудрявые пряди волос, сейчас напоминающих куриное гнездо в сарае у бабушки, которую ты так давно не навещал. И настанет июнь – она уж точно знает, что осталось совсем немного, сюда нагрянет похоронная дрожь и вновь прольют дожди своей дикой моросью, а ей будто бы нужно вернуться домой до темноты. Гермиона поднимается во весь рост. Скучает по Фреду так сильно, что сердце вибрирует, болезненно отдаваясь в пульсирующих висках. Её память ничего не значит, если в ней не будет его образа. Как Фреда может не быть, когда Гермиона так отчаянно ждёт? Он выходит из мглы, как из ночных кошмаров под снотворным, как из аромата белой земляники. Кусты шуршат, гудят и трещат по швам, а воздух хрустит, обламывается покорно. Грейнджер опускается обратно на ступеньки, застигнутая врасплох его мертвенным взором ранее голубых глаз. Фред садится подле, касается её обветренных колен. Он прикладывает непонятно откуда взявшийся подорожник к открытой ране. Через минуту она затягивается под осязанием его длинных пальцев рук. Летучие мыши вопят ещё громче, кружатся над ними, словно не весят вовсе, разносятся глухим скрежетом. Его голубизна, слишком внимательная сейчас, блестящая, как стекло и минералы, вновь и вновь вглядывается в шатенку. И не существует больше никого в этом пошатнувшемся над ними мире. Уизли снова опускается рядом, на его губах играет слишком нежная ныне улыбка, его клетчатая рубашка распахнута ровно на несколько верхних пуговиц. Он раскрывает свою широкую ладонь и любезно предлагает Гермионе спелые, нет, сочные ягоды голубики самого тяжёлого цвета грозовых туч. А ягоды эти со временем тают на шершавом языке, окрашивают полные губы в синий тон моря, ласковый, как переплёт тоненьких венок на шее. Его рыжие волосы намокают под каплями, падающими с крыши. Видится Грейнджер, что что-то он хочет ей поведать. Небо рухнуло вниз обречённостью. Гермиона делает маленький полувдох. Она чувствует так больно подкравшуюся к ним золотистую осень. Злую осень. Беспощадную. Но ведь сейчас же май. Земляничные листья съёживаются под ногами, как гибель, гниение приближается к босым ступням, не встречая сопротивления. Фред улыбается уголком дрогнувших губ и, поднявшись со своего уютного места, галантно протягивает руку девушке. — Пойдём домой? Вместе со мной. И она, по правде говоря, очень хочет туда. Ей так нужно остаться рядом с ним. То, что ещё недавно казалось живым, рассыпалось белой трухой, а за ливнем слышны новые раскаты грома и чьи-то безликие голоса. Это май щебечет… Но разве это может быть май? Гермиона держится за Фреда и, впервые, кажется всё знает и чувствует. Впервые помнит. Дверь со скрипом захлопывается за ними и, наконец, отрезает их в беззвучную тишину Норы.